В другой жизни

Микаэла проснулась за два часа до будильника. Это случалось с ней каждый раз перед важными днями — тело поднималось раньше разума, будто торопилось прожить лишние минуты тишины, пока мир ещё не начал предъявлять требования. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок мастерской, где тени от уличных фонарей сплетались в узоры, похожие на корни деревьев. Здесь, в этом маленьком пространстве на последнем этаже старого дома, она принадлежала себе. Здесь пахло маслом, холстом и чем-то ещё — особым запахом, который появляется только тогда, когда краски смешиваются в тишине. Здесь не было ни Алекса с его правильными вопросами, ни агента с его правильными требованиями, ни родителей с их правильным разочарованием. Здесь была только она. Микаэла села на кровати, спустила ноги на холодный пол и посмотрела на стены. Четыре холста стояли, прислонённые к стене. Все начатые, все брошенные. На каждом серый. Серый фон, серые пятна, серые линии, которые она не могла объяснить, но не могла остановить. Кисть сама тянулась к этому цвету, будто что-то внутри требовало выйти наружу. Она не понимала, что это. И боялась понимать. На столике у кровати зажужжал телефон. Микаэла взглянула на экран — будильник. Она выключила его, хотя могла бы и не беспокоиться. Она уже была здесь, уже дышала тем утренним воздухом, который пах весной и свободой. Но свобода была иллюзией, и она это знала. Через час ей нужно быть в салоне. Платье уже висело на вешалке у двери — нежно-голубое, «воздушное», как сказал агент, когда выбирал его. Фотограф ждал, Алекс ждал, светская хроника ждала. Все ждали, что она будет светлой, улыбчивой, правильной. «Воздушная», — подумала Микаэла, и слово обожгло её, как всегда. Она подошла к холстам, провела пальцем по одному из них — по серому пятну, которое никак не могла превратить во что-то другое. Краска уже высохла, но подушечка пальца всё равно чувствовала шероховатость, слоистость, будто здесь, на этом маленьком куске холста, было спрятано что-то, что не имело права выходить на свет. — Что ты хочешь? — спросила она у холста шёпотом. Холст молчал. Он всегда молчал. Она отошла к столу, где стояли её старые работы — те, что она рисовала в школе, когда ещё не знала, что искусство должно быть «продаваемым», «форматным», «правильным». Угольные рисунки, странные и мрачные, с отсылками к Ренессансу, который она любила той любовью, что не объяснить словами. Лица, искажённые страстью, фигуры, сплетённые в танце, тени, которые жили своей жизнью. Она достала один из них — женщину с серыми глазами, которая смотрела куда-то в сторону, будто видела то, что не видели другие. Одноклассники тогда сказали: «Это поразительно». Учитель сказал: «Это слишком мрачно». Алекс сказал, когда она показала ему этот рисунок в первый год их отношений: «Детка, это неформат. Нарисуй что-нибудь светлое, тебе же нужно продаваться». Она нарисовала. Светлое. Тёплое. Воздушное. И продала. Семнадцать картин за два года. И единственное, что она помнила о каждой выставке, — это какие туфли на ней были. Телефон зажужжал снова. На этот раз — звонок. На экране высветилось: «Алекс». Она взяла трубку, потому что всегда брала. — Детка, ты уже встала? — его голос был ровным, спокойным, таким же, как всегда. — Нам нужно быть на месте через час. Ты не забыла? — Я помню, — ответила она. — Я уже собираюсь. — Отлично. Я заберу тебя после съёмки, хорошо? У меня встреча до обеда, но к трём я освобожусь. Она хотела сказать, что сегодня после съёмки ей нужно было в галерею, но Алекс уже говорил дальше, перечисляя детали вечера, которые она должна была запомнить, хотя он никогда не спрашивал, что она хочет. — И колье не забудь. Ты же знаешь, как мама любит, когда ты носишь наши подарки. Наши подарки. Сапфировое колье, которое он надел на неё при помолвке. Тяжёлое, холодное, чужое. Клеймо, которое она носила на шее, потому что так было правильно. — Я надену, — сказала она. — Вот и умница. До встречи, детка. Он отключился. Микаэла посмотрела на телефон, на чёрный экран, на своё отражение в стекле — бледное, уставшее, с глазами, которые давно не видели ничего, кроме чужих ожиданий. «Три года, — подумала она. — Три года «детка». И ни разу он не назвал меня по имени. Если не считать официальных приёмов». Она встала, подошла к вешалке, сняла платье. Голубое, невесомое, «воздушное». Она ненавидела это слово. Ненавидела его так, что внутри всё переворачивалось, когда она слышала его в свой адрес. «Ваши картины такие воздушные!» — сказала журналистка на прошлой выставке, и Микаэле захотелось разбить холст о голову журналистки. Или о свою. Она не выбрала. Она надела платье. Ткань легла по фигуре. Как всегда идеально, потому что её фигура была идеальной. Ведь Алекс следил за этим. Потому что она должна была влезать в платья, которые он выбирал, и улыбаться фотографам, которых он нанимал, и быть той самой «светлой, воздушной художницей», чьё творчество дарит надежду. Надежду на что? Что она когда-нибудь перестанет задыхаться? Она посмотрела в зеркало. Блондинка с ангельской внешностью, большими глазами, правильными чертами. Выглядит хрупкой, невесомой, «воздушной». Идеальная невеста для наследника банковской империи. Она взяла колье. Сапфир был холодным даже через подушечки пальцев. Она застегнула замок, и камень тяжело лёг на ключицы, давя, напоминая, что она — собственность, функция, деталь интерьера. — Я не воздушная, — сказала она своему отражению. Отражение не ответило. Оно только улыбнулось той улыбкой, которой она улыбалась фотографам — светлой, невесомой, правильной. Такси застряло в пробке на набережной. Микаэла смотрела в окно на серую воду канала, на старые здания с облупившейся штукатуркой, на редких прохожих, которые шли по своим делам, никуда не торопясь. Она завидовала им. Завидовала их обыденности, их свободе идти туда, куда они хотят, быть теми, кто они есть. — Дальше я пешком, — сказала она водителю, когда движение окончательно встало. — Сколько там? — Минут десять, если по набережной, потом через сквер. Десять минут. Она успеет. Она всегда успевает. Она выскочила из машины, поправила платье, поправила колье, поправила причёску и зашагала по набережной. Она шла быстро, но не теряя достоинства. Этому её учили с детства: даже если опаздываешь, не беги. Бегут только те, у кого нет времени, а у Микаэлы Морозини всегда есть время, потому что она — дочь известного коллекционера, невеста наследника банковской империи, художница, чьё имя скоро будут знать все. Она почти миновала сквер, когда услышала звук. Низкий, рычащий, вибрирующий — мотоцикл, который, судя по звуку, чинили прямо на ходу. Она невольно повернула голову и увидела его. Он сидел на корточках у припаркованного байка, такого же чёрного, как его куртка, и ковырялся в двигателе с видом человека, который делает это каждый день. Тёмные волосы, небрежно зачёсанные назад, сильные руки в масляных разводах, узкие джинсы, тяжёлые ботинки. Он был грязным, дерзким и совершенно невозможным в этом чистом, вылизанном городе, где даже бездомные собаки казались породистыми. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Мир не остановился. Часы не замерли, но что-то внутри Микаэлы дёрнулось, как струна, которую задел неосторожный музыкант. Его глаза были серыми. Не голубыми, не зелёными, а именно серыми — цвета набережной в пасмурный день, цвета стали, цвета того самого канала, на который она только что смотрела без всякого интереса. Она задержала взгляд дольше, чем следовало. Слишком дольше. Она сама не заметила, как остановилась, как замерла на полшаге, глядя на него. Он усмехнулся. Не вставая с корточек, не отрывая рук от двигателя, он просто посмотрел на неё и усмехнулся той особенной усмешкой, которая говорила: «Я тебя вижу насквозь». — Я бы за такой бесстыдный взгляд, как у тебя, деньги брал, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, насмешливый. Микаэла открыла рот, чтобы ответить. Планировала сказать что-то холодное, ледяное. То, что полагается говорить девушке из благополучной семьи, когда какой-то механик в байкерской куртке позволяет себе так с ней разговаривать. Но слова не пришли. Она смотрела в его серые глаза и не могла вымолвить ни слова. Впервые в жизни. Она, которая умела улыбаться нужной улыбкой и говорить нужные слова, стояла посреди набережной с открытым ртом, как нашкодившая школьница. Он поднял бровь, всё ещё усмехаясь. Она отвела взгляд первой. Быстро, резко, будто обожглась. Развернулась и пошла дальше, чеканя шаг, чувствуя, как кровь прилила к щекам, как сердце колотится где-то в горле, как колье давит на ключицы тяжелее, чем когда-либо. — Идиотка, — прошептала она себе, когда завернула за угол сквера и скрылась из виду. Она шла дальше, стараясь не думать о серых глазах, которые смотрели на неё так, будто видели не Микаэлу Морозини, не невесту Алессандро Висконти, не «светлую, воздушную художницу», а кого-то другого. Кого-то, кого она сама не знала.