В другой жизни

Она опоздала на фотосессию на двенадцать минут. Алекс встретил её у входа в студию с идеально выверенным выражением лица — ровно настолько недовольным, чтобы она почувствовала вину, но недостаточно, чтобы кто-то из посторонних заметил трещину в их идеальном фасаде. — Детка, ты меня убиваешь, — сказал он, целуя её в щёку. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё, что Микаэла когда-то называла «безопасностью», а теперь всё чаще называла «скучным». — Пробки, — ответила она, и это было правдой. Не всей правдой, но частью. Он не спросил, почему она не позвонила. Не спросил, всё ли в порядке. Он вообще редко спрашивал что-то, что не касалось расписания, меню или того, что нужно надеть, чтобы «соответствовать моменту». — Фотограф уже ждёт, — сказал он, беря её под руку. — Это неуважение к моей семье. Она хотела ответить, что её опоздание никак не связано с уважением к его семье, что она вообще устала думать о его семье, об их репутации, об их правилах. Но она промолчала. Как всегда. — Прости, — сказала она и улыбнулась. Фотограф щёлкал, переставлял свет, просил повернуть голову, чуть наклониться, улыбнуться шире. Алекс обнимал её за талию, его рука лежала ровно там, где полагалось, — выше бедра, но не слишком высоко, чтобы не выглядеть вульгарно. Всё правильно. Всё прилично. Всё стерильно. Микаэла смотрела в объектив и улыбалась той светлой, невесомой улыбкой, которая была её броней с детства. Она чувствовала, как колье давит на ключицы, как волосы, уложенные в идеальную причёску, стягивают кожу, как платье облегает тело, которое принадлежит не ей, а образу. — Чуть выше голову, синьорина! — крикнул фотограф. Она подняла голову. Натянула улыбку. Стала ещё светлее. Ещё воздушнее. — Готово, — сказал фотограф через час. — Отличные снимки, синьор Висконти. Синьорина Морозини, вы прекрасны, как всегда. Прекрасна. Как всегда. Она снова улыбнулась. Снова кивнула. Снова сделала то, что от неё ждали. Вечером они вернулись в квартиру Алекса. Пентхаус в центре города, огромные окна, вид на каналы, мебель, которую выбирал дизайнер интерьеров, — ни одной случайной детали, ни одной лишней вещи. Всё правильно. Всё дорого. Всё безлико. Микаэла сидела за обеденным столом, слушала, как Алекс обсуждает меню свадебного банкета по телефону с шеф-поваром ресторана. — Да, третий вариант лучше, — говорил он, расхаживая по гостиной. — Моя мать не ест морепродукты. И десерт нужно сделать полегче, моя невеста следит за фигурой. Моя невеста. Она посмотрела на свою тарелку. Рыба, приготовленная на пару, зелёные овощи, стакан воды. Ни капли масла, ни грамма лишнего. ПП-меню, которое Алекс заказал для неё, потому что «детка, тебе же в платье влезать». Она взяла вилку. Отправила в рот кусок рыбы. Безвкусной, сухой, правильной. — Ты не ешь? — спросила она, когда Алекс повесил трубку и сел напротив. — Я поел днём на встрече, — ответил он, открывая ноутбук. — У меня ещё документы. Ты не против, если я поработаю? Она кивнула. Она всегда кивала. Он работал. Она ела рыбу. В комнате было тихо — только стук клавиш и тиканье часов на стене. Часы показывали 21:45. Через пятнадцать минут будет среда. Она знала это. Она всегда знала. Среда, 22:00. Секс по расписанию. Они не договаривались об этом вслух. Это случилось само собой, постепенно, как всё в их отношениях. Сначала раз в неделю, потом два раза, потом определённые дни, потом точное время. Среда и суббота. 22:00. Как приём лекарства или спортивная тренировка. Она считала дни не потому, что ждала, а потому, что это было единственное, что оставалось ей контролировать. В 21:58 Алекс закрыл ноутбук. — Ты устала? — спросил он, глядя на неё с тем самым выражением, которое должно было означать заботу. — Немного, — ответила она. — Может, тогда не сегодня? Она посмотрела на него, а он ждал, что она скажет: «Нет, всё в порядке, давай как обычно». Потому что она всегда говорила «да», ведь это было правильно. — Давай как обычно, — сказала она. Он кивнул, удовлетворённый. Встал из-за стола, протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его. Пальцы были тёплыми, сухими, знакомыми. Она знала каждый сантиметр его рук, каждую линию, каждую родинку. Она знала, как он целуется, как дышит, как засыпает через три минуты после того, как всё закончится. Она знала всё. В спальне было темно. Алекс включил ночник — приглушённый, тёплый свет, чтобы было «романтично». Он никогда не спрашивал, нравится ли ей этот свет. Он раздевал её медленно, привычно, без страсти. Его руки двигались так же, как в прошлую среду, и в позапрошлую, и во все остальные среды, которые она могла вспомнить. Она лежала на спине, смотрела в потолок и считала. Раз. Два. Три. Она не чувствовала ничего. Ни возбуждения, ни желания, ни даже отвращения. Только пустоту. Большую, тяжёлую, серую пустоту, которая заполняла её изнутри. «Почему я не чувствую? — думала она, пока его губы касались её шеи. — Почему я никогда не чувствовала?» Она не знала ответа или знала, но боялась признаться себе в этом. Алекс завершил и через минуту он уже спал, ровно дыша во сне. Она лежала рядом, смотрела в потолок. Она встала, надела халат, прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, опухшие губы, следы от его пальцев на бёдрах. — Ты здесь, — прошептала она. — Ты ещё здесь. Она не знала, к кому обращается. К себе? К тому, что осталось от неё? К той, другой, которая пряталась глубоко внутри и ждала, когда её выпустят? Она умылась холодной водой, оделась, вызвала такси. Алекс даже не проснулся. В мастерской было тихо. Она включила свет, сняла платье, надела старую футболку, которую носила, когда работала. В ней пахло краской и свободой. Она подошла к холсту, который начала сегодня ночью. Серый. Весь холст был серым. Она смотрела на него и не понимала, что это. Не понимала, почему кисть сама тянется к этому цвету, почему краска ложится именно так, почему она не может остановиться. Она взяла уголь впервые за три года. Он лежал в ящике стола, забытый, заброшенный, как и те рисунки, которые она рисовала в школе. Странные, мрачные образы, отсылки к Ренессансу, лица, искажённые страстью. Алекс сказал: «Это неформат». Агент сказал: «Это не продаётся». Родители сказали: «Это несерьёзно». Она убрала уголь. Начала рисовать акварелью. Светлые, воздушные пейзажи, которые продавались, которые нравились всем, которые делали её «той самой художницей, чьё творчество дарит надежду». Она ненавидела их. Каждый мазок, каждый цветок, каждое «воздушное» облако. Она взяла уголь. Провела линию на сером фоне. Чёрная, резкая, живая. Потом ещё одну. И ещё. Она рисовала, не думая и не контролируя. Рука двигалась сама, будто кто-то другой вёл её. На холсте появлялись линии — изломанные, пересекающиеся, складывающиеся в фигуру. Она не понимала, что это, но что-то внутри неё знало. Глаза. Она рисовала глаза. Серые. Цвета стали, цвета набережной в пасмурный день, цвета того самого канала, на который она смотрела без всякого интереса, пока не увидела его. Она остановилась и посмотрела на то, что нарисовала. На неё смотрели серые глаза. Они были грубыми, угловатыми, незаконченными, но в них было что-то такое, что заставило её сердце биться чаще. Что-то живое, настоящее, невыдуманное. Она отступила на шаг, потом ещё один. — Что это? — спросила она вслух. Холст молчал, а глаза смотрели. Она села на пол, прислонилась спиной к стене и сомкнула веки. Перед ней снова возникло лицо — тёмные волосы, насмешливая усмешка, руки в масляных разводах. «Я бы за такой бесстыдный взгляд, как у тебя, деньги брал». Она открыла глаза и посмотрела на часы. 3:47 утра. — Ты сошла с ума, — сказала она себе. — Ты видела его один раз. Ты не знаешь его имени. Ты даже не знаешь, кто он. Но она знала цвет его глаз и в эту секунду что-то в ней искренне считало, что знать имя необязательно.