В другой жизни

Прошло три дня. Микаэла не выходила из мастерской и не отвечала на звонки. Телефон лежал на столе, экран то и дело загорался, высвечивая имя Алекса, потом родителей, потом снова Алекса. Она не брала трубку, потому что рисовала. Углём, серым, чёрным, глубоким. Линии ложились на холст, складывались в лица, тени, корни, уходящие в землю. Она не думала, а только рисовала, выпуская то, что копилось годами. На четвёртый день она не выдержала. Оделась, вышла на улицу и пошла. Не зная куда. Просто пошла. Город встретил её холодным ветром и низким небом. Весна игралась, воздух пах дождём. Микаэла шла быстро, не глядя по сторонам, и внутри, там, где жило то самое чувство, которое она не решалась назвать, пульсировало одно слово. «Сэм». Она пошла к салону. «Vite Nera» — промзона, обшарпанное здание, металлическая дверь. Она добиралась туда сорок минут, но когда прибыла, дверь была закрыта. Она потянула ручку — заперто. Заглянула в мутное окно — внутри темно. Ни огней, ни движения. Закрыто. Она постояла минуту, глядя на вывеску, потом развернулась и пошла дальше. Она забрела в кафе. В то маленькое место с клетчатыми скатертями, где он нашёл её с тортом. Дверь открыта, она заглянула внутрь — знакомые столики, знакомые лица, но Сэма нет. Она спросила у той же самой официантки: — Тот молодой человек, который был здесь две недели назад… Вы не знаете, где он? Официантка покачала головой. — Он не наш постоянный клиент. Иногда заходит, делает большие заказы дл своей компании, но сегодня не было. Микаэла кивнула, вышла. Она пошла на набережную. Туда, где увидела его в первый раз — сидящим на корточках у чёрного байка, с масляными руками и серыми глазами. Набережная была пуста, только чайки кружили над каналом, и ветер гнал серую воду. Он не сидел у мотоцикл, да и самого мотоцикла не наблюдалось. Она стояла на том самом месте, где он сказал: «Я бы за такой бесстыдный взгляд, как у тебя, деньги брал», и чувствовала, как внутри поднимается что-то, что она не могла назвать. Тоска? Отчаяние? Или просто понимание? Она не искала его. Правда не искала. Просто находила. Каждый раз, когда не ждала. А теперь, когда она хотела его найти, город молчал. Город не хотел сводить их. Она шла по набережной, смотрела на серую воду, на старые здания, на редких прохожих, и думала. Думала о том, что он сказал в лабиринте: «Что, если касается?» Думала о том, как его пальцы сжимали её запястье. Думала о том, как она не хотела, чтобы он отпускал. Она хотела его найти. Не для того, чтобы вернуть деньги. Не для того, чтобы сказать спасибо, а для того, чтобы… Она не знала, для чего. Просто ей нужно его увидеть. Но город не сводил. Она вернулась в мастерскую к вечеру. Усталая, продрогшая, пустая внутри. Сбросила пальто, села на пол, прислонилась спиной к стене. Телефон зажужжал. Она посмотрела — Алекс. Восьмой раз за день. Она не ответила. Потом пришло сообщение: «Ты знаешь, что творится? Твоё имя в новостях!» Она уставилась на экран, не понимая. Телефон зазвонил снова. На этот раз она взяла. — Наконец-то! — голос Алекса был резким, напряжённым, таким, каким она никогда его не слышала. — Ты что, с ума сошла?! Мотоцикл? Какой мотоцикл?! — Что? — не поняла она. — Ты приложила руку к этой… Этой бандитской поделке?! Твоя фамилия везде! В новостях, в соцсетях, на каких-то дурацких мотофорумах! Микаэла встала, подошла к столу, открыла ноутбук. Пока страница загружалась, Алекс продолжал кричать в трубку. — Я помогла с дизайном, — сказала она, вводя своё имя в поиск. — Ты моя невеста! — заорал Алекс. — Ты не можешь марать имя моей семьи! Этот… Этот механик выставил твой дизайн на конкурс! Без твоего разрешения! Без моего разрешения! На экране появились результаты. «Микаэла Морозини — дизайн мотоцикла». «Дочь коллекционера поразила мотосообщество». «Мрачная красота: мотоцикл, который выиграл главный приз». Она кликнула на первую ссылку. Фотография мотоцикла — тот самый, чёрный, с корнями, уходящими в землю, с акцентами цвета запёкшейся крови. Её дизайн. — Он выиграл! — сказал Алекс, и в его голосе было неверие, смешанное с яростью. — Его купили за двести тысяч! И везде твоё имя! Микаэла, чья невеста рисует мотоциклы?! Она смотрела на экран, на мотоцикл, который она помогла создать, и не могла вымолвить ни слова. — Знаешь, — голос Алекса стал тише, но от этого только страшнее, — Может, это и к лучшему. После свадьбы тебе всё равно придётся сосредоточиться на семье. Искусство несерьёзно. Ерунда. У тебя будет дом, дети, общественная работа. Необходимо будет поддерживать статус. А эти твои… Мрачные штуки… Он наговорил столько гадостей, что она недоумевала, что же он тормозит сейчас? — Пора уже повзрослеть. Микаэла сжала телефон так, что костяшки побелели. — Ты считаешь, что я должна бросить рисовать? — спросила она. Голос ровный, но внутри всё дрожало. — Я считаю, что ты должна перестать позорить мою семью, — ответил Алекс. — Выставки, конкурсы — это всё до свадьбы. После — другая жизнь. Она смотрела на мотоцикл на экране. На свои руки, которые дрожали. На холсты, которые стояли у стены — серые, настоящие, её. — Другая жизнь, — повторила она. — Да. Ты должна понимать, что теперь ты — часть моей семьи, а в моей семье не рисуют мотоциклы для бандитов. Она молчала. — Микаэла, ты меня слышишь? — Слышу, — сказала она и повесила трубку. Она стояла посреди мастерской, смотрела на свои руки. На них не было краски. Она давно не рисовала ничего настоящего. Она подошла к холсту. Серому, тяжёлому, живому. Провела пальцем по линии, которую нарисовала вчера — корни, уходящие в землю. — Он хочет, чтобы я перестала быть собой, — сказала она вслух. — Чтобы я стала мебелью. Функцией. Кем-то, кто украшает его гостиную и рожает детей. Она взяла уголь. — Я не буду, — сказала она. Она села на пол, прислонилась к стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникли серые глаза. Голос, низкий, с хрипотцой: «Что, если касается?» — Где ты? — прошептала она в пустоту. Но город молчал.