В другой жизни

Они вышли из салона, когда уже стемнело. Гомон, смех, хлопки остались за спиной, и теперь только ветер шумел в промзоне да редкие фонари освещали дорогу. Сэм держал в руке пакет. Микаэла заметила его ещё в салоне — он сунул туда что-то, когда она разговаривала с механиками, и теперь нес с собой, не предлагая, не объясняя. — Слушай, — сказал он, когда они вышли на набережную. — Давай отметим. По-человечески. Без этих байкеров. Она посмотрела на него. — И куда? Он кивнул в сторону города. — Ну… В дворец. В наш дворец. Она знала, о чём он. Старая усадьба. Лабиринт. Их место. — Сейчас? — спросила она. — Уже поздно. — Поздно для кого? — он усмехнулся. — Для воздушных герцогинь, которые ложатся спать в десять? Она хотела возразить, но передумала. Вздохнула. — У меня нет шлема. — Пакет привяжешь, — он кивнул на её сумку. — Поехали. Они ехали по ночному городу. Микаэла держалась за Сэма крепко, прижималась к его спине, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как волосы вырываются из причёски, как где-то глубоко внутри, там, где раньше была только пустота, теперь всё гудит и светится. Она не боялась. В первый раз, когда он подвозил её, она думала, как бы не упасть. Теперь она думала, как бы не отпускать. Они вылетели на набережную, потом свернули в старый парк. Здесь фонарей почти не было, только луна освещала дорогу, и тени деревьев ложились на землю чёрными кружевами. Сэм остановил мотоцикл у входа в виллу. Заглушил двигатель. Тишина накрыла их — густая, весенняя, сонная. — Замок закрыт, — сказала Микаэла, оглядываясь. — Замок — да, — ответил он, слезая. — А сад — нет. Он протянул ей руку. Она взяла. Они сидели на скамье у лабиринта. Сэм открыл пакет — внутри оказались тортики. Те самые, из кафе, маленькие, с кремом, с ягодами, которые она тогда оставила на скамейке, потому что не знала, что с ними делать. — Ты, — начала она. — Я видел, — сказал он. — Ты тогда ушла, а я вернулся. Забрал. Всё думал, когда пригодится. — Три месяца хранил? — не поверила она. — В морозилке, — усмехнулся он. — Разморозить пришлось. Она взяла один, откусила. Сладко, холодно, вкусно. — Я тут была, — сказала она, глядя на лабиринт. — После разрыва. Экскурсию слушала. Про графиню. — Ну, что там за графиня? — спросил он, откусывая свой торт. — Она была обручена с богатым лордом, — начала Микаэла, встав с места, оставляя свй торт. — Но влюбилась в изобретателя. Семья отреклась от неё. Все говорили, что она сошла с ума, но она вышла за изобретателя. Сэм усмехнулся, направляясь за ней в тернии лабиринта. Он пирожное не бросил. — Ну, то есть, воздушная милашка выбрала лоха вместо богатства? Микаэла посмотрела на него серьёзно. — Она выбрала счастье вместо подчинения. Слова повисли в воздухе. Сэм перестал жевать, смотрел на неё, а она — на него. На его серые глаза, на кривую усмешку, которая сейчас исчезла, на руки, которые пахли маслом и почему-то домом. Она сделала шаг вперёд — ловко, как тогда, будто её тело помнило то, что не помнила голова. Она встала на цыпочки и чмокнула его в уголок губ. Коротко. Быстро. Её губы коснулись его губ на долю секунды — тёплых, чуть шершавых от ветра. Она почувствовала его дыхание, смешанное с холодным ночным воздухом, и запах — масло, кожа, осень. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон. Она отстранилась, посмотрела на него. Сэм замер. Его глаза расширились — она увидела в них удивление, растерянность, что-то ещё, чему она не могла дать имя. Потом его взгляд изменился, стал тёмным, тяжёлым. Он облизал губу — там, где она только что касалась. — Ну что за воздушная ерунда? — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с яростью, которая не была злостью. Он опустил свою чась десерта и схватил её за талию — резко, сильно, так, что она охнула. Его пальцы впились в ткань пальто, притягивая её к нему, не оставляя выбора. Она не хотела выбирать. Она хотела только этого — быть ближе, быть в его руках, быть там, где жар его тела проникает сквозь одежду и заставляет всё внутри плавиться. Он прижал её к ограде из травы — той самой, у которой они стояли в прошлый раз, когда он спросил: «А что насчёт сейчас?» — и его тело накрыло её, плотно, жарко, без зазора. Ветки впивались в спину, но она не чувствовала боли. Только его. Только его руки, его грудь, его бёдра, прижатые к её. Он взял её лицо в ладони — грубо, почти требовательно. Его пальцы лежали на её скулах, большой палец касался уголка губ. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его серых глазах горело что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Тогда он её поцеловал. Не так, как целовал Алекс — сухо, по расписанию, вежливо, с закрытыми глазами и мыслями о завтрашних делах. Не так, как целуют в кино — красиво, правильно, беззвучно. А по-настоящему. Яростно. Жадно. Так, что у неё подкосились ноги, и только его руки, сжимающие её талию, держали её на ногах. Его уста были твёрдыми, настойчивыми. Они мяли её губы, прикусывали, требовали ответа. Она чувствовала вкус торта, смешанный с вкусом его — горьковатым, мужским, таким, что у неё закружилась голова. Его язык скользнул по её нижней губе, потом внутрь, и она всхлипнула — от неожиданности, от того, как это было, от того, что она никогда не чувствовала ничего подобного. В груди разорвалось что-то, что было сжато годами. Три года она была правильной, послушной, мёртвой. А теперь она горела. Горела вся — от макушки до пяток, от кончиков пальцев, вцепившихся в его куртку, до колен, которые дрожали и подгибались. Она отвечала. Не умеючи, неуверенно сначала — её губы путались, она не знала, куда деть язык, как дышать, как не упасть. Но он вёл, он задавал ритм, он учил её, не словами, а движением губ, нажимом пальцев на затылке, коротким рычанием, которое она почувствовала грудью. Она училась быстро. Её пальцы вцепились в его волосы — мягкие, чуть влажные, такие, какие она представляла по ночам, глядя на серые холсты. Она потянула, и он застонал — коротко, глухо, прямо ей в губы, и этот звук прошёл сквозь неё, как разряд тока. Он прикусил её нижнюю губу — не больно, но чувствительно, и она вскрикнула, и он замер. Отстранился на миллиметр и посмотрел на неё. В его глазах была темнота, жар, вопрос. Она покачала головой — нет, не больно, не останавливайся, не смей останавливаться. Он понял. Усмехнулся — той самой кривой усмешкой, но сейчас она не была насмешливой. Она была торжествующей, горячей, его. Он поцеловал её снова — медленнее, глубже, так, что она забыла, как дышать. Его язык встречался с её, сплетался, дразнил, отступал, возвращался. Его руки скользнули с талии на спину, прижимая её ближе, так, что она чувствовала каждый сантиметр его тела — твёрдый, горячий, живой. Она чувствовала его сердце. Или своё. Они бились вместе, быстро, гулко, как мотор мотоцикла, который уносил её в ночь. Она хотела, чтобы это никогда не кончалось. Хотела стоять здесь, в лабиринте, прижатая к изгороди, с его губами на своих, с его руками на своей спине, с его дыханием, смешанным с её, и чувствовать, как внутри, там, где была только пустота, теперь всё горит, светится, живёт. Он отстранился первым. Тяжело дышал и смотрел на неё. Глаза были тёмными, зрачки расширены, губы припухшие. — Это уже не воздушная ерунда? — спросил он, и голос был хриплым, сбитым. Она покачала головой. Не могла говорить. Могла только смотреть на него и чувствовать, как губы горят, как всё тело дрожит, как где-то глубоко внутри, там, где она никогда не разрешала себе чувствовать, распускается что-то огромное, тёплое, настоящее. — Нет, — прошептала она наконец. — Это совсем другое. Он улыбнулся. Та самая кривая усмешка, но теперь она не была насмешливой. Только нежной. Только его. Только для неё. Он взял её руку, переплёл пальцы. — Тогда, может, продолжим? — спросил он. Она посмотрела на лабиринт. На тёмный проход между стенами зелени, где они когда-то прошли туда, куда никто не мог пройти. На место, где её тело помнило то, чего не помнила голова. Она сжала его пальцы. — Веди, — сказала она. Они вошли в лабиринт. Его рука держала её руку крепко, уверенно. Их дыхание смешивалось с ночным воздухом. Их шаги звучали в тишине. И ноги сами знали дорогу.