В другой жизни

Они шли по лабиринту медленно, не отпуская рук. Ветви смыкались над ними, пропуская лишь редкие лучи лунного света, и в этой темноте, среди переплетённых корней и сухой листвы, Микаэла чувствовала только его ладонь — тёплую, шершавую, сбитую работой. Его пальцы переплелись с её, и это было так естественно, будто они всегда держались за руки. Будто их руки помнили то, что головы забыли. Сэм вёл её уверенно, сворачивая то влево, то вправо, не сомневаясь, не оглядываясь. Она шла следом, смотрела на его спину, на его плечи, на то, как лунный свет скользит по его волосам, и думала: откуда он знает дорогу? Откуда они оба знают? Они вышли на маленькую поляну, которую она не заметила в прошлый раз. Здесь лабиринт расширялся, образуя круглую площадку, в центре которой стояла старая каменная скамья, увитая плющом. Ветви над головой смыкались плотнее, создавая что-то вроде зелёного купола, и лунный свет проникал сюда едва-едва, оставляя мягкие тени. Сэм остановился и огляделся. — Я здесь никогда не был, — сказал он, и в голосе было удивление. — Но знал, что это здесь. — Я тоже, — ответила она. — Я не знала, что здесь есть поляна. Они стояли посреди круга, смотрели друг на друга. Тишина была густой, тёплой, живой. Где-то в листве шуршал ветер, где-то далеко кричала ночная птица, но здесь, в этом зелёном убежище, было тихо, как в храме. Сэм отпустил её руку. Она почувствовала холод на том месте, где только что были его пальцы. — Микаэла, — сказал он. Она смотрела на него. На его серые глаза, которые сейчас казались почти чёрными. На его губы, которые она целовала минуту назад. На его руки, которые висели вдоль тела, будто он не знал, что с ними делать. — Я не умею, — сказал он. Голос был тихим, с хрипотцой. — Всё это… Правильно… Как положено… Я не умею. — А я умею? — спросила она. — Три года я делала всё правильно. Как положено. И что? Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая сейчас была не насмешливой, а какой-то неуверенной. — Я механик, — сказал он. — У меня мастерская в промзоне, татуировка на руке и мотоцикл, который ломается каждую неделю. У тебя фамилия, которая была старой, когда моей ещё не придумали. Твои картины покупают богатые люди. Мои руки вечно в масле. Она подошла ближе. — Ты думаешь, я смотрю на твои руки? — Ты смотрела, — сказал он. — В первый раз. На набережной. Я бы за такой взгляд деньги брал. Она рассмеялась. — А ты взял? — Нет, — он сделал шаг к ней. — Передумал. Она стояла, глядя на него снизу вверх. Он был выше, шире, он закрывал собой лунный свет, и его лицо было в тени, но она видела его глаза. Серые, тяжёлые, тёплые. — Я не знаю, что будет, — сказала она. — Я не знаю, как быть с тобой. Я не знаю, что скажут родители, что скажут люди. Я не знаю, получится ли у меня продавать картины, если я буду рисовать только то, что хочу. Я ничего не знаю. — А что ты знаешь? — спросил он. Она протянула руку, коснулась его лица. Пальцы скользнули по скуле, по колючей щеке, по уголку губ, который она целовала минуту назад. — Я знаю, что с тобой я не задыхаюсь, — сказала она. — Я знаю, что когда ты рядом, я хочу рисовать. Я знаю, что когда ты смотришь на меня, я не боюсь быть собой. Он накрыл её ладонь своей. Пальцы были шершавыми, тёплыми. — А с ним? — С ним я была мебелью, — сказала она. — Функцией. Правильной девочкой из правильной семьи, которая делает правильные вещи. Я не хочу быть правильной. Я хочу быть живой. Он притянул её к себе. Медленно, осторожно, будто она была чем-то хрупким, что можно разбить. — Живой, — повторил он. — Это я могу. Он поцеловал её. Не яростно, как в первый раз, а медленно и глубоко. Его губы двигались по её устам мягко, изучающе, будто он пробовал её на вкус, запоминал, учил. Она приоткрыла рот, и его язык встретился с её, и это было уже знакомо, но всё равно ново, всё равно жарко, всё равно — жизнь. Она обвила руками его шею, прижалась к нему всем телом. Его руки легли на её спину, прижимая ближе, и она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, гулко, в такт её. — Ты пахнешь краской, — прошептал он ей в губы. — Ты маслом, — ответила она. Он усмехнулся. — Хорошая пара. Она отстранилась, посмотрела на него. В лунном свете его глаза казались светлыми, почти прозрачными. — А мы пара? — спросила она. Он взял её за руку, поднёс к своим губам, поцеловал пальцы — каждый, медленно, не спеша. — Мы — это мы, — сказал он. — А как назвать придумаем потом. Она улыбнулась. Села на скамью, потянула его за собой. Он сел рядом, не отпуская её руки. Они сидели в лабиринте, под зелёным куполом, и смотрели на лунный свет, который пробивался сквозь листья. Где-то шумел город. Где-то ездили такси, горели фонари, люди жили свои правильные жизни, а здесь, в этом маленьком круге из зелени и теней, была только тишина, лунный свет, его рука в её руке. — Сэм, — сказала она. — М? — А что, если мы и правда были здесь? В другой жизни? Он повернулся к ней. В его глазах не было насмешки. — Ты веришь в это? — спросил он. — Я не знаю, — ответила она. — Но мои ноги помнят дорогу. Твои — тоже. Мы прошли туда, куда никто не может. Это что-то значит. Он молчал. Смотрел на неё, на лунный свет, на лабиринт, который их принял. — Моя мать, — сказал он. — Она говорила, что есть вещи, которые нельзя объяснить. Что некоторые встречи — это не случайность. Что некоторые люди ждали тебя задолго до того, как ты родился. Она сжала его руку. — Ты веришь в это? — спросила она его же вопросом. Он усмехнулся. — Я механик, — сказал он. — Я верю в то, что можно починить руками. Но когда я увидел тебя на набережной, я подумал: её я чинить не буду. Она и так целая. Просто кто-то забыл её включить. Она рассмеялась — громко, открыто, так, что эхо отозвалось в зелёных стенах. — И что, включил? Он посмотрел на неё. Его глаза были серьёзными, но в уголках губ пряталась улыбка. — По-моему, ты сама включилась. Я только руку протянул. Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Он пах маслом, кожей, ветром. Она закрыла глаза. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что протянул. Он обнял её, прижал к себе. — Спасибо, что взяла, — ответил он. Они сидели так долго. Луна двигалась по небу, тени менялись, но они не двигались с места. Ей было тепло. Спокойно. Дома. — Микаэла, — позвал он. — А что ты нарисовала на том шлеме? Втором с глазами. Она улыбнулась в его плечо. — Абстракцию. — Абстракцию, которая на меня похожа. — Не надейся. Он рассмеялся. Она подняла голову, посмотрела на него. — Твои глаза, — сказала она. — Я их рисую с того дня, как увидела. Не могу остановиться. Он смотрел на неё долгим взглядом. — Не останавливайся, — сказал он. — Никогда. Она снова прижалась к нему. Слушала, как бьётся его сердце. — Сэм, я не похудею. Он фыркнул. — А я и не просил. — Алекс просил. — Алекс пусть на себя смотрит. У него вон брюшко намечается. Она рассмеялась. Он обнял её крепче. — Я не буду рисовать цветочки, — сказала она. — И не надо. — Я не буду ходить на твои байкерские сходки. — Сама захочешь — придёшь. — Я не буду… — Микаэла, — перебил он. — Ты будешь делать то, что хочешь. Я — не твой Алекс. Я даже не твой папа. Я — просто парень, который чинит мотоциклы и который почему-то не может выкинуть из головы художницу с ангельским лицом и взглядом, от которого не хочется брать деньги. Она подняла голову. — И что ты с этим делаешь? Он посмотрел на неё и усмехнулся. — Ничего. Просто сижу в лабиринте с ней и жду, когда она меня поцелует. Она улыбнулась. Медленно, не спеша, придвинулась ближе. — Жди, — шептала она и поцеловала его. Они сидели на старой каменной скамье, обнявшись, и не думали о том, что будет завтра. Потому что сегодня — здесь, в лабиринте, в этом городе, который свёл их снова и снова, — было то, что не укладывалось в слова. Было начало. Или продолжение. Или другая жизнь. Они не знали, что конкретно. Им было достаточно того, что они здесь вместе. А остальное как-нибудь найдётся само.