Недоразумение, а не соблазнение

Поместье Грейскейл-Холл стоит на холме, где туман не рассеивается к утру, а тяжёлой пеленой ложится на камни, проникает в стены, пропитывая воздух запахом сырой земли и старого дерева. Здесь нет бального света, нет шепота за веерами — только тишина, настораживающая своей абсолютностью. Элоиза чувствует её как давление в ушах, как холод, ползущий по лодыжкам сквозь тонкие чулки. В Лондоне правду можно отложить до завтра — достаточно улыбки. Здесь нет. Именно сюда, в поместье тётушки Агаты, дальней родственницы Бриджертонов, отправили Элоизу после скандала: не того масштаба, чтобы лишиться репутации, но достаточно громкого, чтобы мать сочла необходимым убрать дочь подальше от глаз света. Агата сразу поняла: раз уж племянница оказалась у неё — её можно использовать. Не для воспитания. Для демонстрации. Как живой артефакт из высшего общества: потускневший, но всё ещё узнаваемый. Она устраивает вечер — не то раут, не то благотворительный сбор. Гости прибывают в каретах поменьше, одетые чуть скромнее, чем в Мейфэйре, но говорят громче, будто компенсируя нехватку блеска напором. Элоиза — часть декорации. Её присутствие должно сказать: вот она, временно выведенная из игры, но всё ещё под контролем. Она играет свою роль: скромно опускает глаза, улыбается в нужные моменты, делает вид, что искренне интересуется ценами на шерсть и жалобами на воды Бата, которые с каждым сезоном становятся всё менее целебными. Но её взгляд блуждает. И однажды задерживается. На нём. Филипп Крейн. Незнакомец. Приехал в сопровождении далёкой родни — настолько далёкой, что родство выражалось скорее в праве на приглашение, чем в крови. Высокий, широкоплечий, с лицом, лишённым мягкости. Его не представляют. Кто-то лишь бросает: «А, это Крейн», будто фамилии достаточно. Он кивает тётушке — коротко, почти дерзко — и занимает место у камина, не снимая перчаток. — Наследник Ромни-Холла, — доносится шёпотом. — Но больше по крови, чем по поведению. Элоиза наблюдает за ним весь вечер. Он почти не говорит. Смотрит. Оценивает. Его молчание не робкое. Оно обладает весом. Иногда на его губах появляется сухая улыбка. И вот — их взгляды встречаются через всю комнату. Он не отводит глаз. Его — серые, почти металлические — скользят по ней. Задерживаются на секунду дольше, чем требует приличие. Без улыбки. Без намёка. Только интерес. Она не может перестать думать: почему он здесь? Почему смотрит так, будто видит не ту, кем она притворяется? Она отводит взгляд первой. Но возвращается к нему снова и снова. Когда священник произносит что-то о «благочестии молодых женщин», она впервые слышит его голос: — Они не благочестивы. Просто ещё не пойманы. Смех раздаётся мгновенно — рваный, нервный. Все смеются. Кроме Элоизы. Ей становится жарко. Не от стыда. От узнавания. Как если бы кто-то вслух произнёс то, о чём она думала в темноте своих комнат. Он не сказал ничего нового. Но сказал вслух. Смех затихает. Гости расходятся. Одни уезжают. Другие остаются на ночёвку. Тётушка Агата, довольная вечером, уходит к себе. Дом погружается в тишину. Только часы в холле отсчитывают время. Элоиза поднимается по лестнице. Ступени скрипят под туфлями. Она не зажигает свечу. Темнота — безопаснее. В ней можно быть собой, даже если она сама не знает, кто это. На втором этаже коридор тонет во мраке. Лишь одна свеча горит в конце. Её комната — восточная, с видом на оранжерею, давно заброшенную и потемневшую от времени. Внутри — чугунная кровать, деревянный сундук, стул с потрёпанной обивкой. На стене висит портрет какого-то предка, чьё имя забыли даже здесь. Она всё ещё не зажигает свечу, не хочет, чтобы кто-то вошёл и начал задавать вопросы. Вопросы — это начало контроля. А она сегодня слишком долго была под ним. В комнате холодно. Камин давно погас. Она подходит к кровати, нащупывает край матраса, садится. Стаскивает платье через голову, бросает на стул. Медленно стягивает чулки, пальцы скользят по прохладной коже. Под сорочкой кожа покрывается мурашками. Замирает. Прислушивается: только ветер за окном, да собственный пульс. Откидывает одеяло. Кровать скрипит, когда она ложится. Простыни тёплые. Слишком тёплые. Будто их нагревали грелкой… или в них кто-то уже лежал. Но она не придаёт значения. Старые дома — странные. Она закрывает глаза. И в ту же секунду — тяжёлая рука перекидывается через её талию. Горячая. Сильная. Прижимает к широкой, твёрдой груди. Чужое дыхание касается затылка. Низкий, сонный голос бормочет что-то неразборчивое. Элоиза замирает. Это он. Филипп Крейн. Этот взгляд. Этот человек. В её постели. В её комнате. В её ночи. Она не двигается. Пульс громкий, но не тревожный. Она тянется к его руке, пытается приподнять легко, почти нежно. Под её ладонью мышцы его предплечья напрягаются. В темноте — тяжёлый вздох. Филипп не просыпается. Только пальцы сжимаются сильнее, притягивая её обратно к себе. Глухой, недовольный звук — почти рычание — срывается с его губ. Он что-то бормочет, но слова тонут в её волосах. Его колено тяжело ложится на её ноги, прижимая к матрасу, фиксируя. Тишина. Только дыхание. Только тепло. Только граница между сном и пробуждением. Элоиза беспомощно лежит. Тело её противится расслаблению, но она заставляет себя опустить плечи, замедлить дыхание, втянуться в эту странную иллюзию покоя. Движение — сейчас будет ошибкой. Лучше ждать. Лучше притвориться спящей, пока его хватка не ослабнет, пока он не поверит, что она — часть его сна. Она закрывает глаза. Дышит в такт ему. Элоиза чувствует, как за ней напряжённое тело постепенно расслабляется в ответ на её собственную игру покоя. Его хватка чуть слабеет, пальцы разжимаются, но не отпускают. Он всё ещё утыкается лицом в её волосы, глубоко, шумно вдыхает, и его дыхание выравнивается, становится медленным, ровным, как у спящего зверя. Проходят минуты. Тишина. Только мерный скрип половиц где-то в коридоре: слуга прошёл, не заметил ничего необычного. Кажется, весь дом спит. Только они не двигаются, но живут в этом странном, застывшем контакте. И вдруг он вздрагивает. Резко. Его пальцы сжимаются на её коже до боли. Она замирает, чувствуя, как по животу пробегает странная дрожь, ни на что не похожая. Не страх. Что-то темнее. Глубже. В животе, в груди, в бёдрах. Что-то в этом прикосновении, в этой силе, в этой бездумном собственничестве вызывает не отторжение, а… ответ. Нежеланный. Филипп шевелится за её спиной. Горячий лоб прижимается сильнее к её затылку. Его дыхание становится чаще, прерывистее — сон больше не спокоен. Тяжёлая ладонь на её бедре вдруг скользит ниже, медленно, бессознательно, и пальцы проводят по коже. От этого движения пробегает новая дрожь по коже, по нервам, по самому центру её тела. Её дыхание сбивается. Она тяжело сглатывает. Он что-то бормочет — имя? приказ? — голос низкий, хриплый, почти невнятный. Она не понимает слов. Но чувствует, как он прижимается плотнее, как жар его тела проникает сквозь тонкую сорочку. Его пальцы на мгновение замирают, сминая ткань, а затем снова двигаются: поглаживают, исследуют, не зная, что делают, но делая это правильно. Она решает попробовать выбраться. Медленно, осторожно, почти не дыша, пытается приподняться. Но едва её плечи отрываются от матраса — он с глухим рычанием перекатывается, наваливаясь сверху всей тяжестью. Его грудь прижимается к её спине, бедро вжимается между её ногами, фиксируя. Она замирает. Сердце колотится. Она понимает: он не отпустит. Он не проснулся, но его тело знает, чего хочет. Двигается само по себе, как будто она уже принадлежит ему, как будто её сопротивление — лишь формальность, которую можно игнорировать. На мгновение — тишина. Тяжесть за её спиной неподвижна, дыхание — тёплое, ровное — касается затылка. А потом его бёдра двигаются. Коротко. Вперёд. Против её ягодиц. Медленно. Пульсирующе. Его пальцы находят край её сорочки. Поднимают ткань. Сминают батист. Касаются голой кожи выше колена — горячие, уверенные. Элоиза тихо ахает. Звук вырывается сам — прерывистый, задохнувшийся. Она невольно сжимает бёдра. Но внутри всё дрожит от странного, нарастающего тепла. Звук её голоса — сдавленный, почти неслышный — проникает в тишину. В его сон. Он замирает. Прислушивается. Ещё не проснулся. Но уже реагирует. А потом — рывок. Резкий. Уверенный. Его рука впивается в её бедро, и одним движением он переворачивает её на спину грубо, неосторожно. Нависает сверху в темноте. Лица не видно. Только тень, только тяжесть, только дыхание — горячее, частое, влажное. Колено давит между её ног, раздвигая шире. Его пах трётся о бедро — медленно, настойчиво, будто ищет тепло, ищет вход, ищет тело, которое, как ему кажется, должно принадлежать ему. Отвечать ему. Она не шевелится. Разум кричит об опасности, о неприличии, о том, что нужно звать на помощь, но тело предательски замирает, ожидая следующего движения. Только сердце выдаёт её — быстрое, громкое, бессвязное. И она снова заставляет себя расслабиться. Опускает плечи. Открывает ладони. Дышит медленно, ровно. Делает вид, что ничего не происходит. Что это не её тело, не её ночь, не её граница, которую кто-то пересёк, не спрашивая. Но дыхание выдаёт. Поверхностное. Частое. Он замирает на мгновение. Тяжесть его тела становится ощутимее. Его лицо теперь совсем близко. Она чувствует щетину на его подбородке, когда он поворачивает голову, — жёсткую, цепляющую кожу шеи. Его дыхание, сначала сбитое, выравнивается. Словно её неподвижность — это ответ, которого он ждал. И тогда он находит её губы. Не открывая глаз. Вслепую. Тяжело. Прижимается своим ртом к её рту. Поцелуй выходит сонным, но глубоким: он давит, раздвигает ей губы языком, вторгается собственнически, почти привычно. Его рука скользит по бедру, выше — к талии, к рёбрам, почти до груди. Целует так, как целуют жену. Или ту, кого считают своей. Элоиза замирает. Просто существует в этом моменте, между сном и явью, между страхом и странным, почти болезненным желанием узнать, дойдёт ли он до конца. А потом — сама себя не узнаёт. Она приподнимает подбородок. Легко. Невольно. Отвечает на поцелуй. Его губы замирают. На секунду — полная остановка. Ни дыхания, ни движения. И тогда он прижимается сильнее. Глубже. Жадно. Его язык становится другим — не просто вторгающимся, а атакующим. Из горла вырывается низкий, горловой звук — удовольствие, удивление, одобрение. Его рука наконец накрывает её грудь. Сжимает сквозь тонкую ткань сорочки, с силой, с весом, с намерением. Она слышит, как он мычит довольно, тёмно, животно. Он перекатывается, почти наваливаясь на неё всем телом, прижимая к постели. Его колено раздвигает её бёдра шире. Он трётся о неё низом живота медленно, тяжело, методично. Ищет. Давит. Дышит ей в рот часто, жарко. Элоиза невольно выгибается. Под его руками. Под его губами. Под этим странным, необъяснимым напряжением внутри. Это не согласие. Но и не сопротивление. Это — реакция тела, которое больше не слушается разума. И её движение — этот лёгкий изгиб спины, подача бёдер навстречу — вырывает из его груди стон. Глухой. Гортанный. Почти болезненный. Он отрывается от её губ. Дышит тяжело. И в темноте его глаза наконец открываются. Мутные. Спросонья. Полузакрытые. Но уже смотрят. Уже видят. Он смотрит на неё сверху. Его рука всё ещё на её груди. Колено — между её ног. Тишина длится. Одна секунда. Вторая. Достаточно, чтобы он понял: это не сон. Это не та, кого он, возможно, звал. Это — Элоиза Бриджертон. Та, на кого смотрел сегодня вечером. Та, которую он не должен касаться. Но он не убирает руку. Не отодвигается. Даже не моргает. Только сжимает челюсти. И продолжает смотреть так, будто пытается решить: остановиться или сделать это осознанно. Элоиза лихорадочно ищет оправдание, лишь бы не признать то, как это выглядит. — Это недоразумение, — шепчет она безопасное слово. Оно снимает вину. Оно превращает страсть в ошибку. — А не… не соблазнение. Он смотрит на неё ещё мгновение тяжёлым, мутным взглядом, в котором всё ещё спят сны, но уже бодрствует осознание. Его кадык дёргается, когда он сглатывает. Его пальцы на её груди медленно разжимаются, но не убираются. Просто лежат плоско. — Недоразумение, — повторяет он хрипло, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на усмешку, — тогда почему ты целовала меня в ответ… а теперь дрожишь? Его вопрос разрушает последние попытки самооправдания. Она хочет возразить, сказать, что дрожь — от холода, а поцелуй… от растерянности? Но он не двигается. Всё ещё нависает над ней. Его бедро — тяжёлое, непоколебимое — давит ей между ног. Она делает вдох. Пытается выровнять дыхание. — Если быть точной… то — да. Это соблазнение. Только не мной — вас, а вами — меня. Во сне. Голос её звучит твёрдо. Она пытается превратить хаос в порядок одной лишь интонацией. На мгновение в комнате становится тише, чем до этого. Даже ветер за окном замолкает. Она понимает, как нелепо это звучит. Перекладывание ответственности. Она — жертва обстоятельств, даже если её тело только что предало её с таким энтузиазмом. Филипп смотрит на неё сверху вниз. В полумраке его глаза блестят. Невозможно понять: злость ли это, насмешка… или что-то, слишком тёмное, чтобы называть. И вдруг он коротко усмехается без веселья, почти с болью. Его рука на её груди сжимается, мнёт тонкий батист сорочки, прежде чем он резко убирает её. — Значит, я соблазнил тебя во сне, — произносит он медленно, смакуя каждое слово, как если бы они имели вкус, — а ты проснулась… и решила помочь мне довести дело до конца? Его колено сильнее давит между её ногами, раздвигая шире. Он наклоняется ближе, почти касается губами её губ. Дыхание — жаркое, медленное. — Я не спала! — вырывается у неё. — Я пыталась выбраться. Тихо. Чтобы не было скандала. А вы… — она делает паузу, сглатывает, чувствуя, как правда вырывается наружу, обнажая её уязвимость, — реагировали на мои попытки… собственнически. Во сне. Он замирает. Лицо в дюйме от её. Дыхание — в одном ритме. И вдруг — она видит, как в его глазах появляется понимание. Картина складывается: чужая комната. Чужая кровать. Её попытки ускользнуть. Его тело, требовательно прижимающее её обратно. Не насильно. Но и не по согласию. — Чёрт, — выдыхает он резко. Отшатывается. Садится на край кровати. Простыни сползают, открывая её взгляду его широкую спину в сбившейся рубашке, взлохмаченные тёмные волосы, напряженную шею. Он трёт лицо ладонью, шумно дышит. — Ты… — его голос становится жёстче, — должна была закричать. Ударить. Сделать хоть что-то. В его голосе звучит не столько упрек, сколько разочарование в самом себе. Или в ней? Элоиза чувствует странное облегчение от того, что он снял с неё свой вес. Расстояние возвращает ей способность мыслить, хотя тело всё ещё гудит от недавней близости. Он не оборачивается. Сидит спиной — напряжённый с кулаками сжатыми на одеяле. Элоиза опускает голову на подушку. Прикрывает глаза ладонью, чтобы скрыть не стыд, а облегчение, смешанное со странным, ни на что не похожим чувством: они только что пережили нечто, что нельзя назвать, но нельзя и забыть. — Я не хотела ни неловкости, — говорит она тихо. — Ни скандала. Подумала — выскользну тихо… и… дальше плана не было. «Плана не было». Как типично для неё. Жизнь всегда оказывается сложнее любых планов. Филипп сидит неподвижно, слушает её сбивчивый шёпот, затем резко оборачивается. Сквозь пальцы в тусклом свете из окна она видит его лицо. Видит, как он смотрит на неё: на руку, прикрывающую глаза, на сползшую с плеча сорочку, на грудь, тяжело вздымающуюся под тонкой тканью. На сосок, проступивший сквозь батист — тёмный, напряжённый. — Неловкости? — повторяет он жёстко, и в его голосе — что-то темное: разочарование, самобичевание, гнев на себя. — Ты лежала подо мной. Целовала меня. И думала о неловкости? Его слова обжигают сильнее, чем прикосновения. Он прав. Она не думала о приличиях, пока её тело кричало о другом. Эта пугает её больше, чем сам Филипп. Его рука резко тянется вперёд. Он отводит её ладонь от лица. Заставляет смотреть. Но она чувствует — едва уловимо — как его пальцы дрожат. — Я не думала, когда целовала, — говорит она. — Я… реагировала. На него. Признаться в этом вслух — значит отдать ему власть. Но скрывать бессмысленно. Он уже знает. Филипп смотрит в упор. В полумраке его глаза кажутся чёрными, бездонными. Дыхание сбитое, тяжёлое. Он не моргает. — Реагировала, — повторяет он глухо. Его взгляд опускается. На её губы, припухшие от поцелуев. На сорочку. Она чувствует это, как он смотрит. Ощупывает её, раздевает, изучает реакцию кожи на воздух. Кадык у него дёргается. И он отпускает её запястье так же резко, как и схватил. Отворачивается. Проводит ладонью по лицу, будто стирает с него выражение. По комнате разливается тишина. Только их дыхание: частое, нервное, как у двух людей, которые только что переступили черту и теперь не знают, что делать дальше. — Извините, — шепчет она. Он замирает. Слово висит в воздухе — слишком тихое, слишком правильное. А потом он смеётся. Коротко. Безрадостно. Зло. Смех обрывается, как если бы он понял, что смеяться здесь не над чем. — Ты извиняешься? — поворачивает голову через плечо. Голос — низкий, сдавленный. — Ты лежишь в моей постели. Полуголая. Дрожишь. И говоришь «извините»? Ирония ситуации не ускользает от неё, но смеха нет. Её воспитание требует извинений, но разум возражает: извиняться не за что. Он резко встаёт. Отходит к окну. В лунном свете его силуэт — напряжённый, закрытый. Плечи сведены. Кулаки сжаты. Он не смотрит на неё. Но она знает — он слышит. Элоиза замирает в кровати. Потом медленно садится. Подбородок чуть приподнят — поза достоинства, жалкая попытка сохранить остатки гордости. Она встаёт и тянется за платьем на полу. — Я… пойду. Он не поворачивается. Только чуть наклоняет голову, прислушивается к дому, к тишине. — Стой, — говорит он резко, не оборачиваясь. — В коридоре могут быть слуги. Он не смотрит. Но она понимает: он думает. За них обоих. Защита? Или расчёт? В любом случае, он прав. Бежать сейчас — значит привлечь внимание. Через секунду он всё же поворачивает голову. В полумраке лица не разобрать. Только блеск глаз. — Останься. До рассвета. Уйдёшь, когда дом затихнет. Она замирает. С платьем в руках. Смотрит на его спину. На напряжённые лопатки. На то, как он медленно дышит. Кивает. Молча. Садится на край кровати. Неуклюже. Растерянно. Чего-то ждёт. Он продолжает стоять у окна. Но она знает — он следит. Потом отворачивается. Упирается ладонями в подоконник. Дышит. Слишком часто. Тишина. Только его дыхание — тяжёлое, с хрипотцой. Где-то в доме скрипнула половица. Слуга? Или просто звук старого дома? — Ложись, — вдруг говорит он. — Если кто войдёт — должна быть картина спящей пары. А не девицы с платьем в руках, будто её выгнали. «Картина спящей пары». Театр. Они снова играют роли, но теперь декорации стали слишком интимными. Она бросает платье на пол. Ложится. Подтягивает одеяло. Слушает, как он выдыхает то ли с облегчением, то ли с раздражением. Скрип половиц под его шагами. Кровать прогибается. Он ложится рядом на самый край, оставляя между ними фут холода. Лежит неподвижно. Руки вдоль тела. Кулаки сжаты. В лунном свете видно, как движется его кадык. — Не дрожи так, — говорит он тихо. Жёстко. — Я не трону тебя. Во сне — да. На яву — нет. — Я не дрожу, — отвечает она. Почти ворчит. Упрямство — её последняя линия обороны. Но дрожит. От холода. От этого странного, невозможного тепла рядом. От осознания, что его «нет» звучит убедительнее, чем её собственное желание верить в свою неприступность. Он поворачивает голову на подушке. Она чувствует его взгляд — тяжёлый, изучающий. В полусвете видит, как он смотрит на неё: на взлохмаченные волосы, на упрямо сжатые губы, на сбитую сорочку, обнажившую ключицу. Она дышит ровно. Доказывает себе, что всё под контролем. — Врёшь, — говорит он тише, чем раньше. В голосе — что-то, что заставляет её сердце биться быстрее. — Дрожишь. Я чувствую кожей. Она не отвечает. Чувствует, как по спине пробегают мурашки от его слов. И тогда его рука — горячая, тяжёлая — ложится на её ладонь. Сжимает. Коротко. И убирается. Его пальцы оставляют жар на её коже. — Ну… извините, — начинает она, голос чуть выше, чем хотелось бы, — что я… несколько взволнована. Быть с мужчиной в постели — особенно если он целовал меня, трогал… и чей вес… — она запинается. Краснеет. Замолкает. Сжимает губы, не хочет договаривать. Слово «вес» слишком опасно. Оно признаёт связь, которую разум отказывается принять. Но поздно. Он замирает. Слышит её шёпот. А потом — короткий выдох. Не смех. Не стон. Что-то среднее. Что-то живое. И вот он перекатывается на бок, лицом к ней. Опирается на локоть. Теперь между ними — дюйма два. Не больше. Его глаза — в полумраке — темнее ночи. Смотрят. Изучают. Не насмешливо. Серьёзно. — Чей вес? — спрашивает он. Голос — вязкий, медленный. — Договаривай. Чей вес — что? Его рука ложится на одеяло рядом с её плечом. Не касается. Но тепло от неё достигает её кожи. Она поднимает подбородок. Упрямо. Если уж говорить правду, то всю. Пусть знает, что она не просто жертва обстоятельств. — Чей вес я запомню, — выпаливает. И сразу же жалеет. Он смотрит. Секунду. Другую. И вдруг — выражение его лица меняется. Напряжение спадает. На мгновение — почти мягкость. А потом он смеётся. Тихо. Хрипло. По-настоящему. — Запомнишь, значит, — повторяет он. В голосе — хрипловатые, почти тёплые нотки. — А что ещё запомнишь? Руки? Губы? — Всё, — говорит она. И отводит взгляд. Потому что стыдно. Потому что правда вырывается наружу. — Запомню всё. Это признание звучит как капитуляция. Но странная, сладкая капитуляция. Тишина. Он не двигается. Но она чувствует, как его дыхание становится глубже. Тяжелее. Как кулак на одеяле разжимается медленно. — Всё, — повторяет он. Хрипло. Почти благоговейно. — Значит, если я поцелую тебя сейчас… не во сне, а наяву… ты тоже запомнишь? Он даёт ей шанс отказаться. Шанс снова считать всё безопасным «недоразумением». Но она уже не может. Он наклоняется. И касается её губ. Медленно. Не требовательно. Она выдыхает в его рот. Шокированно. Потом отвечает. Не сразу. Но отвечает. Губы — мягкие, податливые, но не покорные. Её разум молчит. Наконец-то. Осталось только ощущение. Он стонет. Низко. Из груди. Его ладонь скользит к её щеке. Большой палец проводит по скуле осторожно. Потом — ниже. По шее. По плечу. Находит край сбившейся сорочки. Пальцы сминают ткань. Он придвигается ближе. Почти наваливается. Колено оказывается между её ног: не давит. Просто лежит. Напоминает. А потом — шаги. Чёткие. В коридоре. У самой двери. Он замирает. Не отрываясь от её губ. Только глаза открываются — внимательные, предупреждающие. Она смотрит на него. Сердце — где-то в горле. Руки сами собой тянутся к его спине. Ложатся на лопатки, чтобы удержать. Чтобы не отпустить. Страх перед последствиями борется с желанием продлить этот момент, но желание побеждает. — Вы… кого-то ждёте? — шепчет она. Голос дрожит. Если войдут — их найдут вместе. И это будет конец. Или начало. Он качает головой. Не отрывая взгляда от её глаз. Его рука на её плече сжимается. Предупреждающе. Собственнически. Шаги за дверью стихают прямо под порогом. Приглушённый голос — служанка шепчется с кем-то, колеблется, не решается постучать. Филипп выдыхает ей в губы. Почти касается. — Тсс. Его тело напряжено — каждая мышца готова к движению. Он может мгновенно прикрыть её, сделать вид, что всё в порядке, что она принадлежит ему по праву, а не по ошибке. Но его пальцы в этот самый момент скользят по её ключице медленно. Успокаивают. Или, может быть, наоборот — будоражат. И она дрожит. От осознания этого странного единства: два тела, один ритм, одна опасность. Она чувствует, как его рука замирает. Чувствует, как он чувствует её дрожь. Голоса за дверью затихают. Шаги уходят. Дом снова погружается в тишину. Но он не двигается. Продолжает смотреть. Изучать. — Боишься? — шепчет он. Голос хриплый. В нём — что-то. Нежность? Нет. Слишком тяжёлое для нежности. Это — внимание. Глубокое, почти болезненное. — Или просто… дрожишь? Его ладонь скользит ниже. Медленно. Задаёт вопрос без слов. Накрывает её грудь поверх сорочки. — Просто дрожу, — шепчет она. И это правда. Она не боится. Или боится, но не этого. Она боится того, насколько легко ей отказаться от своей репутации ради этого дрожащего момента. Он смотрит на неё. И вдруг — он улыбается. Криво. Едва заметно. Впервые за эту ночь — по-настоящему. — Хорошо, — шепчет он. И целует. Жадно. Глубоко. Уже не спрашивая. Утверждая. Его рука на её груди сжимается. Мнёт ткань. Будто запоминает форму. Он перекатывается, прижимая её всем весом своего тела — тем, что она призналась, что запомнит. И она действительно запоминает. Или вспоминает: давление, тепло, силу. Тяжесть, которая не давит, а заземляет. Она выгибается. Поддаваясь. Открывая рот шире, принимая его язык, его дыхание, его голод. Он мычит глубоко. Его колено раздвигает её бёдра шире. Он трётся о неё низом живота тяжело, требовательно. Даёт почувствовать, насколько он возбуждён. Он отрывается от её губ. Дышит тяжело. Смотрит сверху. На её волосы, рассыпанные по подушке. На тёмные соски, проступающие сквозь тонкую ткань. На то, как часто вздымается её грудь. — Скажи мне остановиться, — шепчет он. — Сейчас. Или будет поздно. Последний шанс. Последняя проверка. Он ждёт не разрешения, а подтверждения её желания. Она качает головой. Не сразу. Сначала задерживается — смотрит в его глаза. Потом — медленно, почти торжественно — качает. Он замирает. На секунду. Словно собирается с силами. Дышит. Закрывает глаза. Открывает. В них — не победа. А что-то другое. Что-то тяжёлое. Ответственное. — Тогда запомнишь всё, — шепчет он. И тянет вниз край её сорочки. Холодный воздух касается обнажённой груди. Она вскидывает голову. Выдыхает резко. Сжимает пальцы на его плечах. Он наклоняется. Берёт сосок в рот жадно. Глубоко. Посасывает. Язык кружит, дразнит. Его рука задирает подол сорочки выше, оголяя бёдра. Пальцы скользят по внутренней стороне ноги медленно. Дразняще. Подбираются всё выше. Она вплетает пальцы в его волосы. Прижимает ближе. Ахает тихо, но отчётливо. Звук вырывается из неё, свободный от всякого контроля. Он мычит от её прикосновения, от того, как она прижимает его к себе. Его язык становится настойчивее. Рука поднимается выше. Пальцы касаются её между ног. Сначала поверх ткани. Потом — находят голую кожу. Ласкают. Исследуют. Он отрывается от её груди. Дышит тяжело. Смотрит на неё. — Какая же ты… — начинает он. Не договаривает. Целует её снова глубоко, почти отчаянно, пока его пальцы скользят во влажную плоть. Элоиза выдыхает в его рот. Шокировано. Не ожидала, что это будет так. Так просто. Так глубоко. Так… правильно. Он замирает. Его пальцы внутри тоже замирают. Даже когда она вздрагивает. Даже когда её бёдра невольно подаются навстречу. Он ждёт. Даёт ей привыкнуть к ощущению, к теплу, к вторжению, которое уже не кажется вторжением. Оно кажется возвращением. Потом целует медленнее. Глубже. А его пальцы начинают двигаться. Осторожно. Изучающе. Находят ритм. Тот, который заставляет её грудь вздыматься чаще, бёдра подаваться навстречу. Он отрывается от её губ. Смотрит. Она прикусывает нижнюю губу, пытается удержать звук, стыдится того, что делает её тело. Стыдится того, что разум отключился, оставив её на милость ощущений. — Не надо, — шепчет он. Хрипло. Почти ласково. — Я хочу слышать тебя. И она постанывает. Тихо. Рвано. Он наблюдает. За каждам движением её бёдер навстречу его руке. За каждым вдохом, который обрывается. Его собственное дыхание становится тяжелее. Наклоняется. Прикусывает её нижнюю губу. Тянет. Отпускает. — Ещё, — шепчет. — Хочу слышать, как ты кончаешь для меня. Для него. Эта фраза должна бы возмутить её убеждения, но сейчас она звучит правильно. Пальцы двигаются быстрее. Увереннее. Большой палец находит точку, от которой по спине пробегает спазм. Она впивается пальцами в его плечи. Пытается сдержаться. Но не может. Практически вскрикивает. — Я… — вырывается у неё. И больше ничего. Только дрожь — по всему телу. По позвоночнику. По бёдрам. По внутренним мышцам, которые сжимаются вокруг его пальцев. Он замирает. Не двигается. Просто смотрит. Как она выгибается. Как глаза закрываются. Как губы шевелятся. А потом — медленно вынимает пальцы. Подносит их к губам. Облизывает. Не отводя от неё взгляда. — Красиво, — шепчет он. В голосе — жадность. Удивление. Что-то ещё — тёмное, собственническое. — Теперь я. Берёт её руку. Ведёт к своему паху. Давит сверху. Заставляет почувствовать через ткань, как он твёрд, как пульсирует, как ждёт. Элоиза всё ещё не в себе. Голова кружится. Но любопытство берёт верх. Любопытство перед чем-то новым, что нужно почувствовать кожей, чтобы узнать. Она смотрит на него. Потом — вниз. Несмело надавливает. Он замирает. Дышит тяжелее. Гортанный звук вырывается из горла. Рычание. Подавленное. Он перехватывает её запястье. — Не так, — шепчет. И, глядя прямо в глаза, тянет её руку под ткань. К горячей, влажной коже. — Вот так. Она ощущает его целиком — тяжёлый, пульсирующий, живой. Его дыхание сбивается, когда её ладонь смыкается вокруг него. Это странно. Интимно до боли. Она держит в руке часть его, которая полностью зависит от её воли. — Что делать? — спрашивает она тихо. Смотрит вниз. Пробует водить рукой. — Так? Он сглатывает. Смотрит, как её пальцы исследуют, пробуют, сжимают. — Да, — выдыхает. Накрывает её ладонь своей. Показывает ритм — медленный, глубокий. — Сильнее. Сожми. Его бёдра сами собой подаются навстречу. Он кусает губу. Следит за ней: за каждым взглядом, за каждой паузой, за тем, как она иногда поднимает глаза, проверяя, правильно ли она делает. Она учится. И ей нравится быть хорошей ученицей. Сначала одной рукой. Потом — другой — осторожно. Когда она это делает, он запрокидывает голову. Открывает шею. Выдыхает: — Чёрт… Ещё. Не останавливайся. Его рука находит её затылок. Притягивает. Целует глубоко. Жадно. Почти злобно. Стон врывается в её рот. Она старательно водит руками. Дышит тяжело. Горячо. Ему в губы. Он резко отрывается. Перехватывает её запястья. Останавливает движение. — Хватит, — выдыхает. Почти срываясь. — Иначе я кончу тебе в руки. А я хочу в тебя. Он смотрит на неё тяжёлым, тёмным взглядом. Не просит. Объявляет. Его руки тянут сорочку вниз. Стаскивают. Совсем. Открывают всё. Элоиза замирает. На мгновение — стыд. Смущение. Ощущение наготы, которая не просто физическая, а полная. Она обнажена не только телом, но и душой. Она опускает глаза. На свои руки. На его тело. На то, как он смотрит на неё, как на женщину, которую собирается взять. Он перехватывает её запястья. Медленно. Разводит их в стороны. Прижимает к постели. — Не надо, — шепчет он. Хрипло. Почти ласково. Глаза скользят по ней — от губ до бёдер. Жадно. Но не спеша. — Ты красивая. Дай посмотреть. «Красивая». Не «умная», не «странная», не «скандальная». Просто красивая. Для него. Она не двигается. Только чувствует, как кожа покрывается мурашками под этим взглядом. Как будто он трогает её, не прикасаясь. Он наклоняется. Целует в плечо. В ключицу. Поцелуи — медленные, тёплые. Постепенно спускается ниже — к груди, к животу, к внутренней стороне бёдер. Каждое прикосновение языка, каждого движения вызывает судорожный отклик. Колено раздвигает её ноги шире. Ладони помогают. Удерживают. Она не сопротивляется. Обнимает его за плечи. Притягивает ближе. Из его груди вырывается звук — низкий, довольный. Он целует живот. Бёдра. Разводит их ладонями. Ещё шире. Потом поднимает голову. Смотрит на неё из-под тёмных волос. Глаза — тяжёлые. Тёмные. — Хочешь меня? — шепчет он. — Скажи. Элоиза знает, что могла бы соврать. Могла бы сказать «нет», и он, возможно, остановился бы. Но ложь здесь невозможна. Тело уже ответило за неё. — Очень хочу, — говорит она. Он замирает. На мгновение. Лицо его становится жёстче. Более сосредоточенным. Затем он поднимается над ней. Нависает. — Тогда смотри на меня, — шепчет. Берёт себя в руку. Подводит к её входу. — Смотри, как я беру тебя. Приказ. И приглашение. Он входит медленно. Глубоко. Без спешки. Стон вырывается из него — глубокий, гортанный. Она запрокидывает голову. От ощущения — такого полного, такого странного. Будто её тело больше не принадлежит ей. Будто она раскололась на две части: одна — наблюдает, думает, другая — просто чувствует. Но граница между ними стирается. Контроль становится невозможным, когда боль и удовольствие сливаются в единый импульс. Его пальцы сжимаются на её бёдрах. Он не двигается. Даёт ей привыкнуть. Дышит тяжело. Глаза прикованы к её лицу. — Хорошо? — шепчет. Почти неслышно. — Скажи мне. Ждёт. Хотя она видит: каждый мускул его тела дрожит от желания двинуться. Но он не двигается. Ждёт её. Ему важно её согласие. Важно, чтобы она была здесь, с ним, а не где-то в своих мыслях. Она кивает. Он выдыхает. Почти с облегчением. И начинает двигаться медленно. Глубоко. Ритмично. Глядя прямо в её глаза. Его дыхание сбивается с каждым толчком. Он наклоняется. Почти касается губами её губ. — Какая же ты… — шепчет. И не договаривает. Ускоряется. Входит глубже. Она чувствует, как её тело дергается в постели. От силы его движений. От того, что он такой большой, такой сильный, такой неумолимый… Она чувствует себя куклой в его руках, лишённой права голоса. И это… немного забавно. Абсурдно. Она, Элоиза Бриджертон, всегда контролировавшая свою жизнь словами, теперь полностью зависима от физической силы мужчины, которого едва знает. Он замечает. Замедляется. Всматривается в её лицо. — Что? — шепчет он. — Что смешного? Останавливается почти полностью. Опирается на локти. Дышит ей в губы. В глазах — недоумение. Настороженность. Будто боится, что она сейчас рассмеётся ему в лицо. — Просто… — она делает паузу. Глотает. — Моё тело дергается. Ты сильный. Я… не ожидала, что будет так. Честность. Единственное оружие, которое у неё осталось. Он смотрит. Секунду. Другую. И вдруг — расслабляется. Хрипло смеётся. Коротко. Искренне. Утыкается лбом в её плечо. — Господи, — выдыхает он сдавленно. — Ты сейчас надо мной смеёшься? В такой момент? Поднимает голову. Смотрит на неё с удивлением, с насмешкой, с чем-то ещё, тёмным и жадным. И толкается резче. Глубже. Намеренно. Чтобы она почувствовала. Чтобы её тело дёрнулось снова. Она смеётся. А потом ахает, потому что он задевает что-то внутри. Что-то, от чего по спине проносится спазм. Он видит. Чувствует. Толкается снова. Туда же. Точно. Настойчиво. — Здесь? — шепчет он. Голос — хриплый. В нём — торжество. Жадность. — Вот это место? Двигается быстрее. На каждый толчок она отвечает вздохом, ахом, дрожью бёдер. Он ловит каждое изменение её лица, как расширяются зрачки, как губы сами собой приоткрываются, как напрягается шея. Она кивает. Ахает снова. И в этот миг — что-то ломается. Она перестаёт быть наблюдателем. Перестаёт думать о том, правильно ли это, будет ли скандал, успеет ли уйти до рассвета. Разум затихает. Остаётся только ощущение. Только он. Она здесь. Не как племянница, не как Бриджертон, не как девица, которую «послали подальше». А как женщина, которая хочет. Тело больше не дёргается. Оно отзывается. Открывается. Подстраивается под его ритм не против воли, а в союзе. Каждое движение теперь — часть диалога, где слова заменены дыханием, прикосновением, пульсом. Но самое главное — она не закрывает глаза. Смотрит. На него. Прямо. Без страха. Без попытки скрыть, что происходит внутри: удивление, напряжение, нарастание чего-то тёмного, сладкого, неудержимого. Она видит, как он смотрит. Не просто на неё — в неё. Видит всё. Она понимает: он не просто берёт. Он требует ответа. И она даёт. Без слов. Своим телом. Своим взглядом, который не отводится. И тогда его движения меняются. Он ускоряется. Вбивается в неё мощно, глубоко, почти без пощады. Его бёдра напряжены, спина изогнута, на лбу проступают капли пота. Дыхание становится короче, жарче. Оно обжигает ей шею, когда он наклоняется ближе. Она запрокидывает голову. Пальцы впиваются в его плечи. Каждый её ах, каждый вздох, будто подпитывает его. Делает движения жёстче. Глубже. Настойчивее. — Ещё, — шепчет он хрипло. — Кончи для меня снова. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Он просовывает руку между их телами. Палец находит точку, от которой по спине пробегает спазм. Нажимает. Не переставая двигаться. Она стонет. Почти вскрикивает. Голос рвётся наружу — чистый, неподдельный. Никакой иронии. Никакого контроля. Только чистая, оголённая правда. И тогда всё ломается. Филипп толкается глубоко, замирает на мгновение… и с хриплым стоном изливается в неё, прижимаясь лбом к её плечу. Тяжело дышит. Всё ещё внутри. Его пальцы на её теле расслабляются. Начинают гладить. В комнате тишина. Только их сбитое дыхание. Да тихий шелест ветра за окном. Через минуту поднимает голову. Смотрит. На растрёпанную, раскрасневшуюся, с припухшими губами. И криво улыбается. — Ну вот. Теперь точно запомнишь. Она рассеянно кивает. Улыбается слабо. Всё ещё внутри себя — где-то между болью, удовольствием и странным ощущением, что мир стал другим. Что она стала другой. И что пути назад нет. Он поворачивается на бок. Смотрит. Его рука находит её ладонь. Переплетает пальцы. — Элоиза, — говорит он тихо. Впервые называет её по имени. И в его устах оно звучит странно интимно. — А? — откликается она. Голос сонный, чуть растерянный. — О… вы знаете моё имя. Он усмехается. Криво. Глядит в потолок. Но пальцы сжимают её ладонь чуть крепче. — Твоя тётушка весь вечер вставляла твоё имя в каждое второе замечание: «Элоиза, улыбка должна быть сдержанной», «Элоиза, умерь свой тон». К концу вечера мне казалось, что я в доме, где все мысленно кричат только одно слово. Поворачивает голову. Смотрит на неё серьёзно. Изучающе. В его глазах больше нет той темноты, что была в начале. Только усталость. И что-то ещё — мягкое, неуверенное. — А ты моё знаешь? Или так и будешь «выкать» человеку, который только что был в тебе? Она яростно краснеет. От внезапного, почти ребяческого возмущения. Он превращает их связь в пошлую случайность, будто её воли и желания здесь не было. Но она не отступает. Наоборот — придвигается ближе. — О, Боже, разве я похожа на человека, который не запоминает такие вещи? — говорит она, и голос её теперь звучит чётче, с лёгкой насмешкой. Проводит пальцем по его скуле. — Я знаю ваше… твоё имя. Она делает паузу. Глядит прямо. — Нас не представили. Но я слышала. Сэр Филипп Крейн. Он смотрит. И вдруг — коротко, хрипло смеётся. — Филипп, — говорит, перехватывая её ладонь и целуя в запястье. Губы — горячие. Прикосновение — почти торжественное. — Сэр Филипп Крейн — для чужих. Для тебя… просто Филипп. Если захочешь. Прижимается губами к её пальцам. Смотрит на неё из-под ресниц. Взгляд — не дерзкий. Не собственнический. А какой-то другой. Почти робкий. Странно видеть эту робость в человеке, который минуту назад доминировал над ней полностью. — Филипп, — повторяет она. И улыбается. Он смотрит на эту улыбку. На её растрёпанные волосы. На припухшие губы. И вдруг — резко садится на кровати. Проводит рукой по лицу. — Чёрт, — выдыхает хрипло. — Слуги скоро проснуться. Тебе нужно идти. Он не смотрит на неё. Голос — глухой. Сдавленный. За окном уже сереет. Рассвет не за горами. Она хмурится. От несоответствия между тем, что было, и тем, что он говорит сейчас. Его внезапная отстраненность ранит сильнее, чем она ожидала. Он чувствует её взгляд. Оборачивается. Видит — растрёпанную, сердитую, с припухшими губами. И вдруг улыбается. Криво. Почти нежно. — Не смотри на меня так, — говорит тише. — Я не гоню тебя. Я пытаюсь уберечь от скандала. Протягивает руку. Касается её щеки костяшками пальцев. Легко. Почти робко. — Но если хочешь остаться… я не против. Она смотрит. Затем медленно улыбается — сухо, с иронией. Пытается вернуть себе контроль. — Филипп, — говорит. — Мои вещи здесь. И твои тоже. Это, по всей видимости, моя комната. И твоя. Одновременно. Он замирает. Оглядывает комнату: её платье на полу, его сюртук на стуле, два чемодана в углу. И вдруг до него доходит весь абсурд. Коротко, хрипло смеётся. — Значит, это не ты ко мне пришла, — говорит медленно. — Это мы просто… одновременно заняли одну постель. Ложится обратно. Притягивает её за талию. — Тогда оставайся. Будем делать вид, что так и задумано. — Мы-то сделаем вид, — отвечает она, устраиваясь поудобнее. — А остальные? Фыркает. Прижимается ближе. Как будто это уже нормально. Знает: это не первый раз. И вряд ли последний. Он прижимает её крепче. Утыкается носом в макушку. Голос — глухой, сонный, почти задумчивый: — Остальные пусть думают, что хотят. Скажем, ты моя невеста. Или уже жена. Я решу. Властный тон. Он привык брать ответственность на себя, даже там, где его не спрашивали. Зевает широко, по-звериному. Его рука на её талии расслабляется. Тяжелеет. — Спи. Разбудишь меня, когда рассветёт. Её внутренний протест вспыхивает мгновенно. Она не кукла, на которую можно повесить ярлык «жена», чтобы избежать неудобств. — Жена? — она поворачивается, смотрит на него. Прищуренно. Недоверчиво. — И ты решишь? Он лениво приоткрывает один глаз. Сонный, но внимательный. В этом взгляде — спокойная уверенность. — Есть возражения? — спрашивает он. Голос — низкий, хриплый. — Мы провели ночь в одной постели. Слуги увидят нас вместе. Твоя тётушка узнает к полудню. Притягивает её ближе. Практически кладёт на себя. — Так что да. Я решу. Или ты предпочитаешь, чтобы твоя репутация была разрушена окончательно? Она смотрит. Молчит. Понимает: он прав. Это нельзя скрыть или проигнорировать. Нужно признать. Его правота абсолютна. И от этого ещё обиднее. — Я предпочитаю услышать предложение! — говорит она. И голос звучит чётко, почти вызывающе. Хлопает его по груди, чтобы показать: она не побеждённая. — По всем правилам. С вопросом. С ожиданием ответа. Он хватает её за запястье. Держит. Снизу вверх смотрит впервые по-настоящему пробуждённым взглядом. Интерес пробудился. Острый. Почти весёлый. — Предложение? — переспрашивает медленно. — С кольцом? С вставанием на одно колено? Выпускает её руку. Проводит ладонью по её волосам, откидывает прядь с лица. Прикосновение — почти нежное. Но в глазах — усмешка. — Элоиза, — говорит он, растягивая её имя, — я только что кончил в тебя. Ты правда хочешь, чтобы я сделал тебе предложение… пока мы оба голые и липкие? Грубость. Намеренная. Чтобы сбить её пафос. И ему это удаётся. Она морщится. Не от его слов. От образа. Но не отводит взгляда. — Ну нет, — говорит. Почти ворчит. — Хорошо. Ты победил. Здравым смыслом. Он смеётся. Коротко. Хрипло. Прижимает её к себе. Утыкается носом в макушку. — Здравым смыслом? — повторяет он уже сонно. — Я только что трахнул незнакомку, будучи в гостях. Какой к чёрту здравый смысл? Его рука скользит по её спине. Медленно. Тяжело. Успокаивающе. Будто пытается заглушить тревогу, напряжение. — Спи. Завтра будем решать, как жениться на тебе… так, чтобы никто не сказал ни слова. Фраза повисает в воздухе. Она звучит как приговор. Или как обещание. Она сопит. Противится. Но закрывает глаза. Уже почти в полусне, она думает: «Жениться». И не удивляется. Только чувствует, как внутри что-то сдвигается. Как будто всё, что было до этого — лишь подготовка к этому моменту. Страх перед неизвестностью смешивается со странным, тихим ожиданием. Филипп начинает дышать глубже. Его мышцы расслабляются. Он засыпает. За окном — первые птицы. Где-то в доме — шаги прислуги. Но здесь — тишина. Только ровное дыхание двоих, слишком уставших, чтобы бояться последствий. Элоиза ещё бодрствует. Секунды. Минуты. Её разум медленно проваливается в сон, но перед этим он создаёт картину — нелепую, яркую, почти смешную. Её мозг отказывается принимать реальность всерьёз, поэтому превращает её в фарс. Она видит себя в церкви. В чёрном платье. Филипп стоит рядом. Без сюртука. В одной рубашке. Появляется Бенедикт, ведёт за поводок огромного кабана в жилете Бриджертонов. Кабан требует прекратить церемонию, потому что «она не подписала контракт». Филипп спокойно достаёт бумагу из кармана — это меню трактира. Подписывает. Передаёт кабану. Тот читает. Хрюкает одобрительно. — Приемлемо, — говорит он голосом тётушки. — Но предложение было сделано в постели. Значит, обряд должен проходить там же. И все — гости, священник, почему-то кухарка — двигаются по коридору, таща за собой кровать, уже заправленную свежими простынями. На подушке — вышито: «Соблазнение одобрено». Элоиза хочет возразить. Открыть рот. Но просыпается. Резко втягивает воздух. Глаза открываются. Голоса в коридоре прямо за дверью — громкие, настойчивые. Тётушка. И не одна. Филипп лежит рядом. Спит. Его рука тяжело лежит на её талии, пальцы слегка сжаты. Дыхание — ровное, глубокое. Он выглядит почти мягким. Почти человечным. В этот момент он кажется ей единственной точкой покоя в хаосе, который вот-вот ворвётся в комнату. А потом — стук. — Элоиза! Открой немедленно! — голос тётушки — визгливый, дрожащий от возмущения. — Я знаю, ты там! Филипп вздрагивает. Хмурится. Не просыпается до конца. Но его пальцы на её талии сжимаются. Притягивают ближе. Инстинкт защиты срабатывает быстрее сознания. В замке щёлкает ключ. У тётушки есть запасной. Элоиза толкает Филиппа локтём. Молча. Срочно. Сама ныряет под одеяло. Не из-за стыда. Из-за такта. Чтобы не было хуже. Он резко открывает глаза. Спрашивает одним взглядом, где он, кто она, почему всё это происходит. А потом — смотрит на неё под одеялом, на дверь, которая вот-вот откроется, и он всё вспоминает. — Ради всего святого, — рычит он хрипло. Садится. Натягивает одеяло выше, полностью скрывая её. Дверь распахивается. На пороге — тётушка. Глаза расширены. Рот приоткрыт. Она смотрит то на сбитые простыни, то на голые плечи Филиппа, то на женское платье, небрежно брошенное на полу. Филипп сидит спокойно. Почти скучающе. Опирается спиной на изголовье. Его рука под одеялом находит её плечо. Сжимает. Твёрдо. Предупреждающе. «Молчи и будь моей». — Доброе утро, мадам, — говорит он. Голос — низкий, вкрадчивый, с лёгкой насмешкой. — Вы всегда врываетесь в спальни без стука, или сегодня особый случай? Тётушка издаёт звук. Как мышь перед кошкой. Рот открывается. Закрывается. Ничего не выходит. — Это… это непотребство! — выдавливает наконец, хватаясь за горло. — Элоиза! Немедленно выходи! Ты опозорила всю семью! Филипп лениво потягивается. Простыня сползает до талии. Обнажает широкую грудь, тёмную дорожку волос. Он не стесняется. Не прячется. Он использует своё тело как оружие, как щит, за которым она может спрятаться. — Мадам, — произносит медленно. — Моя невеста сейчас занята. Вернитесь через час — обсудим дату свадьбы. Тётушка бледнеет. Затем краснеет. Её рот открывается и закрывается. Она не находит слов. Не может построить предложение. И вылетает прочь. Хлопает дверью. Элоиза выглядывает из-под одеяла. Смеётся. Тихо. Заразительно. Будто это — не катастрофа, а лучшее, что с ней случалось. Абсурдность ситуации рассеивает последний страх. Они вместе против мира, и мир только что отступил. Он смотрит на неё сверху вниз. В уголке губ — едва заметная улыбка. — Смейся, смейся, — ворчит он беззлобно, поправляя одеяло, которое она стащила, оголяя его. — Через час она вернётся. С требованиями. И, вероятно, со священником. Откидывается на подушки. Притягивает её к себе за плечи. Пальцы лениво перебирают её волосы. — Ну что, мисс «я предпочитаю услышать предложение», — говорит насмешливо. Но глаза серьёзны. — Считай, что ты его услышала. Выходи за меня. Иначе нам обоим не сносить головы. Это не романтичное предложение. Это ультиматум. И парадокс в том, что именно такая честность ей и нужна. — Тебе не сносить, — говорит она беспечно. — Мой брат убьёт тебя. Трёт глаза. Смотрит. Разглядывает его лицо. Каждую черту. Пытается найти в нём монстра, которого рисовали слухи, но видит только мужчину, который только что спас её репутацию ценой своей свободы. Он ловит её взгляд. И усмехается. Приподнимает бровь. — Твой брат? — переспрашивает лениво. Поглаживает её по спине. — Пусть приходит. Я объясню ему, что его сестра сама забралась в мою постель. Что соблазнила меня во сне. Замолкает. Смотрит на неё. На припухшие губы. На родинку на ключице, которую целовал несколько часов назад. — Испугалась бы хоть немного, — бормочет он. Без надежды. — Так нет же. Его разочарование понятно: он привык, что женщины либо боятся его, либо используют. Её спокойствие сбивает его с толку. — Ты соблазнил меня во сне. Целовал, — говорит она просто. — Я ответила. Что ж тут такого? — и касается пальцем его носа. Легко. Интимно. Жест, превращающий драму в игру. Он хмурится. Но не отстраняется. Смотрит на неё. В глазах — что-то тёмное. Неуверенное. — Боишься? — спрашивает она. — Боюсь? — переспрашивает хрипло. — Только одного боюсь. Что ты окажешься дурой, которая не понимает, во что ввязалась. Перехватывает её руку. Прижимает ладонь к своей груди. К сердцу. Оно бьётся слишком часто для человека, который только что проснулся. — Чувствуешь? — шепчет. — Это не от страха. Это от того, что я не знаю, что делать с тобой дальше. Признание в беспомощности от человека, привыкшего контролировать всё, убедительнее любых клятв. Но она всё равно обижается. Хмурится. — Почему сразу дура? — вырывает руку. — Так объясни, во что я ввязалась! Ты не книга, чтобы я тебя читала! Он садится. Проводит рукой по волосам. — Я — человек, который не умеет быть нежным, — говорит жёстко. Глядит в стену. — Который привык, чтобы всё было по-его. Который, возможно, сделает тебя несчастной. Поворачивается к ней. В глазах — злость. Злость на себя, на своё прошлое, на то, что он не может обещать ей сказку. — Вот во что ты ввязалась. И если твой брат убьёт меня — возможно, это будет лучший исход для тебя. Она не отвечает словами. Хватает подушку. Бросает ему в лицо. Удар — глухой. Абсурдный. Филипп замирает. В глазах — что-то опасное. Хищное. — Ты пожалеешь, — шепчет. И бросается на неё. Прижимает к постели. Подушка летит в сторону. Простыни сбиваются. Он щекочет её грубо, неумело, но так, что она вскрикивает и смеётся одновременно. Извивается. Сопротивляется. Но не хочет, чтобы он останавливался. Это игра. Единственный язык, на котором они могут говорить сейчас, не рискуя сорваться в серьёзность, которая пугает их обоих. Комната становится шумной. Живой. Где-то за дверью — возмущённое: «Что там происходит?!» Но им уже всё равно. Она чувствует, как дыхание сбивается не от щекотки, а от того, как он прижимает её всем весом. Смех затихает. Тишина. Только их дыхание — частое, горячее. Он смотрит на неё сверху вниз. Растрёпанную. Раскрасневшуюся. Пальцы на её талии сжимаются. — Вот так, — шепчет. Наклоняется. Почти касается губами её губ. — Теперь ты понимаешь, во что ввязалась? Не двигается. Даёт ей возможность отступить. Но в глазах — тёмная, голодная надежда. Он готов к отказу. Он считает, что заслужил его. И при этом боится получить согласие. Она кивает. Обнимает его за спину. Крепко. Решительно. Выбор сделан. Не разумом, а всем существом. Он замирает. Из груди вырывается звук — низкий, гортанный. Почти болезненный. Звук человека, которому разрешили дышать после долгого удушья. Целует её. Глубоко. Жадно. Без колебаний. — Значит, — шепчет ей в губы, — ты остаёшься. Будешь моей женой. И никуда не денешься. Его рука скользит ниже. По животу. К бедру. Туда, где она ещё горит от ночи, от него. В дверь снова стучат. Он только рычит что-то неразборчивое. Прижимает её крепче. Она выгибается к нему. Он замирает. Всматривается. И вдруг понимает: он пропал. Она видит это. В его глазах больше нет защиты. Только она. — Боже, — выдыхает хрипло. И входит в неё одним движением. Резко. Глубоко. Заставляя обоих застонать. Двигается медленно. Не отрывая от неё глаз. Пальцы переплетаются с её пальцами. Прижимают к постели. В этот миг мир сужается до размеров этой комнаты. Остаются только эта постель и её глаза, в которых он тонет. И в которых он, наконец-то, находит себя.