Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Она спала глубоко, без снов, провалившись в ту тёплую, бархатную темноту, которая бывает только после долгой дороги и горячего душа. Тело её расслабилось, растворилось в шёлковых простынях, дыхание было ровным, глубоким, как у ребёнка, который не знает страха. В комнате всё ещё горели свечи — те, что она зажгла перед сном, — и их мягкий, золотистый свет танцевал на стенах, на потолке, на её лице, которое во сне казалось безмятежным, молодым, почти счастливым. За окнами Лондон просыпался — серый, дождливый, шумный, но здесь, в люксе «Савоя», царила тишина, нарушаемая только потрескиванием камина и её тихим дыханием. Джей вошёл без звука. Он уже был одет — в чёрный костюм, безупречную белую рубашку и тёмно-синий галстук, который делал его глаза ещё более холодными, ещё более глубокими. Он прошёл по мягкому ковру, ступая бесшумно, как тень, как человек, который привык двигаться в темноте. Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом, но Анна не проснулась — только чуть сдвинула брови во сне, почувствовав движение. Джей смотрел на неё долгую минуту, изучая каждую черту её лица: длинные ресницы, которые отбрасывали тени на щёки, чуть приоткрытые губы, волосы, разметавшиеся по подушке. Он провёл пальцем по её щеке — нежно, почти невесомо, — и Анна вздохнула, повернулась к нему, но не проснулась. Тогда он наклонился и поцеловал её. Не в губы — в лоб, в то самое место, где бился её пульс, тонкий, живой, успокаивающий. Его губы были тёплыми, сухими, и поцелуй был долгим. Анна почувствовала это сквозь сон — тепло, нежность, что-то такое, от чего её сердце пропустило удар. Она открыла глаза медленно, веки тяжелели, и мир сначала был размытым, как акварельный рисунок, но потом он сфокусировался, и она увидела его — его лицо в двух дюймах от своего, его серо-голубые глаза, в которых отражались свечи, её собственное отражение, её удивление. — Доброе утро, — сказал Джей, и его голос был низким, хриплым со сна, но в нём не было той стали, которая обычно звучала в его речи. Была нежность. Было что-то человеческое, чего она почти не знала.  — Ты рано, — прошептала Анна, и её голос был сонным, мурлыкающим, как у кошки, которую разбудили слишком рано.  — Я должен был тебя поцеловать, — сказал Джей, и его пальцы скользнули по её волосам, убирая их с лица. — Ты так красиво спишь. Я не мог уйти, не попрощавшись. Он поцеловал её снова — на этот раз в щёку, потом в уголок губ, потом в подбородок, и каждый его поцелуй был мягче предыдущего, нежнее, медленнее. Анна закрыла глаза и чувствовала, как его губы касаются её кожи, как её тело оттаивает от сна, как сердце начинает биться быстрее, но не от страха — от того, что она не умела называть. — Сегодня я занят, — сказал Джей, отстраняясь и глядя ей в глаза. — Весь день. Встречи. Ты будешь здесь, в отеле. Охрана у дверей. Не скучай. Анна хотела возразить, сказать, что она не собака, которую можно оставить в номере, но он опередил её, прижав палец к её губам. — После обеда, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую она знала так хорошо, — у тебя будет небольшая прогулка. Машина отвезёт тебя в твою старую квартиру. Ты сможешь забрать свои вещи. Те, которые захочешь. Анна села на кровати, и одеяло сползло, открывая её плечи, грудь, ключицы. Она не заметила, или ей было всё равно. Она смотрела на него широко открытыми глазами, и в них было удивление, недоверие, надежда. — Мою квартиру? — переспросила она, и её голос дрожал. — Но я съехала оттуда. У меня больше нет квартиры.  — Ты съехала, — сказал Джей, и его рука легла на её колено поверх одеяла — тёплая, тяжёлая, успокаивающая. — Но я продолжал оплачивать её для тебя. Все эти недели. Я знал, что тебе нужно будет место, куда можно вернуться. Место, где ты чувствуешь себя в безопасности. Место, которое ты называешь своим. Анна смотрела на него в изумлении, она думала о своей маленькой комнате без окон, о стенах, которые помнили её слёзы, о кровати, на которой она плакала по ночам, о рисунках, которые развесила по стенам, чтобы не чувствовать себя такой одинокой. Она думала о том, что он сделал — он сохранил ей место, где она могла быть собой. Место, которое он мог бы уничтожить, как уничтожил её свободу, но он сохранил.  — Зачем? — прошептала она, и её голос сорвался. — Зачем тебе это?  — Потому что я люблю тебя, — сказал Джей, и в его голосе не было ни капли сомнения. — И потому что я хочу, чтобы у тебя был выбор. Даже если ты выберешь не меня. Он встал, поправил галстук, и его лицо снова стало непроницаемым — маска, за которой она не могла разглядеть ничего. — Охрана отвезёт тебя и привезёт обратно, — сказал он, направляясь к двери. — Не пытайся сбежать, Анна. Пожалуйста. Я не хочу тебя искать. Он вышел, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Анна осталась одна, сидя на кровати, прижимая одеяло к груди, и слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она думала о своей маленькой квартире, о своих вещах, о своих рисунках, о своей прошлой жизни, которая ждала её там, в четырёх стенах, которые он сохранил для неё. Она думала о побеге. О свободе. О выборе. И о том, что выбор, который он ей дал, был самым жестоким из всех, потому что она не знала, что выберет. Ровно в семнадцать ноль-ноль, как и обещал Джей, в дверь номера постучали. Анна уже была готова — в своих старых джинсах, свитере и кроссовках, без макияжа, с рюкзаком за спиной. Она смотрела на себя в зеркало и впервые за долгое время не чувствовала себя чужой. Это была она — не его невеста, не пленница в прозрачных платьях, не женщина, которую наряжают, как куклу. Просто Анна. Девушка, которая едет забирать свои вещи. Девушка, у которой есть прошлое. Девушка, у которой, возможно, будет будущее. Охрана — двое мужчин в чёрных костюмах, молчаливые, как тени — проводила её до лифта, потом через роскошный холл отеля, мимо швейцара в цилиндре, к чёрному Range Rover, который ждал у входа. Анна села на заднее сиденье и смотрела в окно, как Лондон проплывает мимо — серый, дождливый, шумный, но такой родной. Они ехали через весь город, от набережной Темзы в спальные районы, где дома становились ниже, улицы — уже, а воздух — проще, без запаха денег и власти. Анна узнавала эти места: вот магазин, где она покупала хлеб, вот парк, где гуляла с Лили, вот школа, куда она водила дочку на утренники. Сердце её колотилось, и она прижимала рюкзак к груди, как спасательный круг. Машина остановилась у старого кирпичного дома, такого же серого, как небо, с облупившейся краской на дверях и мусорными баками у подъезда. Анна вышла, и холодный воздух ударил в лицо, пахнущий мокрым асфальтом и жареным луком из соседнего кафе. Она стояла на тротуаре и смотрела на окна своей квартиры на третьем этаже — тёмные, молчаливые, но такие родные. Охрана осталась у машины, и один из мужчин протянул ей ключ — старый, потёртый, с брелоком в виде зайчика, который она купила на рынке пять лет назад. Анна взяла ключ, и её пальцы дрожали. Она вошла в подъезд, где пахло кошками и старой краской, поднялась по лестнице — ступеньки скрипели, как в детстве, — и остановилась у своей двери. Дверь была такой же, как она её оставила: облупившаяся краска, царапина от ключа, щель внизу, куда она засовывала записки для соседки. Анна вставила ключ в замок, повернула, и дверь открылась с тихим, знакомым скрипом. Она шагнула внутрь и замерла. Квартира была маленькой — одна комната, кухня, крошечный коридор, — но она была её. И она была нетронутой. Джей не солгал. Он оплачивал её всё это время. Анна прошла в комнату, и её сердце сжалось от нежности. Всё осталось на своих местах: диван, на котором она спала, когда не могла лежать на кровати от тоски по Лили; стол, за которым она рисовала по ночам, когда не могла уснуть; полка с книгами, которые она перечитывала по десять раз, чтобы не сойти с ума. На стенах висели её рисунки — портреты Лили, пейзажи Дувра, который она нарисовала за день до того, как её жизнь перевернулась. Анна подошла к окну и выглянула на улицу. Внизу текла та же жизнь: дети играли в футбол, женщины возвращались из магазинов с сумками, старик выгуливал таксу. Она смотрела на них и чувствовала себя призраком, который вернулся в мир живых. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли — только тихая, светлая грусть, как бывает, когда смотришь старые фотографии и понимаешь, что время не вернуть. Она прошла на кухню, открыла холодильник — пустой, выключенный, пахнущий содой. Открыла шкафчики — банка кофе, пачка макарон, соль. Мелочи, которые когда-то составляли её жизнь. Анна села на табуретку и обвела взглядом кухню: выцветшие занавески, которые она шила сама, трещина на плитке, которую так и не заделала, календарь на стене с картинкой котёнка — прошлогодний, но она не сняла его. Она встала и пошла в ванную. Здесь пахло её духами — дешёвыми, цветочными, которые она покупала в супермаркете, — и мылом, которое осталось на полочке. Анна открыла аптечку и увидела свои лекарства, зубную щётку, расчёску. Всё было на месте. Всё ждало её. Она вернулась в комнату, подошла к шкафу и открыла дверцу. Её вещи — старые, потёртые, но такие родные — висели на плечиках, как солдаты в ожидании команды. Платья, юбки, блузки, которые она носила в другой жизни, когда была просто Анной, матерью Лили, художницей без денег, женщиной без будущего. Она провела пальцами по ткани, и ей показалось, что вещи помнят её прикосновения, помнят её слёзы, помнят её мечты. Анна достала из шкафа свой старый плед — вязаный, бабушкин, который согревал её в самые холодные ночи. Она прижала его к лицу и вдохнула запах — пыль, старость, дом. И слёзы наконец потекли — тихие, светлые, очищающие. Она плакала не от горя, а от того, что этот маленький кусочек мира сохранился для неё. Что кто-то — даже если этот кто-то — её похититель, её тюремщик, её любовник — подумал о том, что ей нужно место, куда можно вернуться. Она не знала, вернётся ли когда-нибудь сюда насовсем. Не знала, захочет ли. Но сейчас, в эту секунду, она была здесь. В своей квартире. Среди своих вещей. Среди своих воспоминаний. И это было счастьем. Маленьким, хрупким, но настоящим. Анна собрала в рюкзак самое нужное: тёплый свитер, который связала сама, старую фотографию Лили в рамке, блокнот с рисунками, который начала в день развода, бабушкин плед. Остальное оставила — пусть ждёт. Она знала, что вернётся. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. Потому что этот дом был частью её, как Лили, как её рисунки, как её любовь к Джею, которую она так долго отрицала. Анна вышла из квартиры, закрыла дверь и спустилась по лестнице. На улице её ждала машина, охрана, Лондон, который всё так же моросил дождём. Она села на заднее сиденье, прижимая к груди рюкзак с вещами, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Не то, которое жжёт и уничтожает, а то, которое согревает и успокаивает. Тепло дома. Тепло памяти. Тепло, которое никто не мог у неё отнять. Анна вышла из подъезда, и холодный лондонский воздух коснулся её щёк, всё ещё влажных от слёз. Она прижимала к груди рюкзак с бабушкиным пледом и фотографией Лили, чувствуя, как внутри неё разливается странное, щемящее тепло — смесь грусти по прошлому и смутного предчувствия будущего. Охрана открыла дверцу Range Rover, и она скользнула на заднее сиденье, ожидая, что сейчас они поедут обратно в отель. Но вместо этого её взгляд упал на длинную белую коробку, лежащую на кожаном сиденье рядом. Коробка была перевязана серебряной лентой, и на ней серебряными буквами было выгравировано: «Dior». Анна замерла, и её сердце пропустило удар. Она уже знала, что внутри. Знала, потому что Джей никогда не делал ничего просто так. Её пальцы дрожали, когда она развязала ленту и сняла крышку. Шёлковая бумага зашелестела, и Анна увидела платье — жемчужно-серое, переливающееся, как раковина на утреннем солнце. Ткань была мягкой, струящейся, она скользила сквозь пальцы, как вода, как время, как сон. Платье было длинным, с открытыми плечами и глубоким декольте, но не вульгарным, а элегантным. Рядом, в бархатной ложементе, лежало бриллиантовое колье — крупные камни в платиновой оправе, сверкающие даже в полумраке салона. Они переливались всеми цветами радуги, и Анна не могла отвести от них взгляд. Босоножки — серебряные, на тонких ремешках, с невысоким каблуком — довершали образ. Она не нашла записки. Не нужно было. Джей сказал ей всё этим нарядом: «Ты будешь сиять. Ты будешь моей. Ты будешь самой красивой». Анна сидела, глядя на платье, и её сердце колотилось где-то в горле. Она должна была злиться. Должна была возмутиться тем, что он снова решает за неё, что он выбирает ей одежду, что он превращает её в куклу. Но вместо этого она чувствовала трепет — тот самый, который чувствовала в детстве перед Новым годом, когда знала, что под ёлкой лежит подарок. Она хотела надеть это платье. Хотела почувствовать, как шёлк скользит по телу. Хотела увидеть своё отражение в зеркале и не узнать себя. Хотела, чтобы он смотрел на неё. Всегда. Машина плавно тронулась с места, и Лондон снова поплыл за окном. Но теперь Анна не смотрела на улицы — она смотрела на коробку с платьем, на бриллианты, на босоножки, и её мысли были далеко. Они приехали в салон красоты — небольшой, но роскошный, с белыми стенами, хрустальными люстрами и запахом дорогой косметики. Анну встретила женщина лет сорока, с идеальной укладкой и тёплой улыбкой, которая, казалось, знала всех и вся. — Мисс Анна, мы ждали вас, — сказала она, проводя её в глубину салона. — Пожалуйста, присаживайтесь. Анна села в кресло, и её окружили заботливые руки. Мастер по волосам — молодой парень с татуировками на пальцах — начал осторожно расчёсывать её локоны, и Анна закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы скользят по её коже, как напряжение уходит из плеч. Ей сделали укладку — не сложную, не вычурную, а элегантную. Волосы собрали в низкий, гладкий хвост, открывая шею и ключицы, и этот хвост был таким тугим, таким идеальным, что Анна почувствовала себя балериной перед выступлением. Визажист — девушка с яркими глазами и улыбкой Моны Лизы — нанесла макияж. Натуральный, почти незаметный, но такой, от которого Анна выглядела свежей, молодой, прекрасной. Тон, румяна, тушь, блеск для губ — и она открыла глаза и не узнала себя. Девушка в зеркале была не Анной. Это была героиня фильма, модель с обложки, невеста, которая идёт к своему жениху. Анна переоделась в платье в отдельной комнате, и когда она застегнула молнию и поправила бретели, ей показалось, что шёлк обнимает её, как любовник. Платье сидело идеально — оно подчёркивало грудь, талию, бёдра, но не обтягивало, а струилось, оставляя пространство для дыхания, для движения, для жизни. Колье коснулось её ключиц холодными камнями, и Анна провела пальцами по бриллиантам, чувствуя, как они сверкают даже при тусклом свете. Босоножки зашуршали по полу, и она сделала несколько шагов, привыкая к каблукам, к своей новой походке, к своей новой роли. Девушка в зеркале была прекрасна. И эта девушка была ею. Охрана ждала у выхода, и Анна вышла на улицу, где дождь уже кончился, и солнце пробивалось сквозь облака, освещая лужи золотыми бликами. Она села в машину, и Range Rover повёз её в ресторан. Анна смотрела в окно, и Лондон казался ей другим — не серым, не дождливым, а праздничным, как будто город готовился к встрече с ней. Она не знала, куда они едут. Не знала, что её ждёт. Но знала, что там будет Джей. И этого было достаточно. Она поправила хвост, проверила, на месте ли серьги, и улыбнулась своему отражению в тёмном стекле. Улыбка была новой — не той, пустой, которой она улыбалась гостям на ужинах, а настоящей, живой, немного испуганной, но счастливой. Анна ехала в ресторан. На свидание. Ресторан встретил её приглушённым светом свечей, шёпотом чужих голосов и запахом дорогих духов и изысканных блюд. Анна вошла под руку с молчаливым охранником, который проводил её до самого входа в отдельный кабинет, и там, за тяжёлой портьерой из тёмно-бордового бархата, она увидела его. Джей сидел за столом, накрытым белой скатертью, с хрустальными бокалами и серебряными приборами. Он был в чёрном костюме — безупречном, дорогом, сшитом на заказ, — но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута, как будто он ждал её уже целую вечность и устал притворяться. Он поднял голову, и его взгляд — серо-голубой, холодный, как зимнее море, — встретился с её взглядом. И замер. Анна видела, как его глаза медленно скользят по ней: от жемчужного платья, струящегося по её телу, до бриллиантового колье, сверкающего на шее, до гладкого хвоста, открывающего линию шеи и ключиц. Он смотрел на неё так, как смотрят на чудо, как смотрят на спасение, как смотрят на то, что искали всю жизнь и наконец нашли. Джей медленно поднялся, и его стул скрипнул по паркету. Он подошёл к ней, и Анна почувствовала его запах — можжевельник, табак, что-то пряное, мужское, — и её сердце забилось так сильно, что она испугалась — он услышит. — Ты… — начал он и замолчал. Его голос сорвался, и он провёл рукой по волосам — жест усталости, растерянности, который она видела у него всего несколько раз. — Здравствуй, Джей, — сказала Анна, и её голос был тихим, почти шёпотом, потому что тишина в кабинете была такой плотной, что говорить громче казалось кощунством. Он взял её за руку — осторожно, как будто боялся сломать, — и подвёл к столу. Отодвинул для неё стул, и Анна села, чувствуя, как платье скользит по бёдрам, как бриллианты холодит ключицы, как его взгляд обжигает её кожу. Джей сел напротив и замолчал. Просто смотрел на неё. Не отрываясь, не мигая, как человек, который боится, что если отведёт взгляд, то видение исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Одна минута. Две. Три. Анна чувствовала себя неловко под его пристальным взглядом, но не отводила глаз. Она смотрела на него в ответ и видела, как его лицо меняется — как исчезает холодная маска, как появляется что-то живое, уязвимое, почти испуганное. Он смотрел на неё, и в его глазах она читала: «Я не ожидал. Я не знал, что ты можешь быть такой. Я не знал, что ты — это всё, что мне нужно». Четыре минуты. Пять. Анна уже хотела что-то сказать, нарушить эту тишину, которая давила на уши, как вата, как вода, как сама бесконечность, но Джей опередил её. Он медленно покачал головой и прошептал: — Ты невыносима. — Что? — переспросила Анна, не понимая. — Ты невыносима, — повторил он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Ты невыносимо прекрасна. Я знал, что ты красивая. Я знал, что платье будет сидеть идеально. Я знал, но я не ожидал… я не ожидал, что ты будешь такой. Анна опустила глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она не умела принимать комплименты, а от него они звучали как приговор, как клятва, как проклятие.  — Ты заказал это платье, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты выбрал бриллианты. Ты всё это устроил. — Я устроил, — сказал Джей, и его рука легла на стол, пальцы сжались в кулак. — Но я не ожидал, что ты будешь так сиять. Ты светишься, Анна. Ты светишься изнутри, и этот свет не от платья, не бриллиантов… Он от тебя. Он всегда был от тебя. Я просто не видел. Официант — бесшумный, как тень — принёс шампанское в ведёрке со льдом и разлил его по хрустальным бокалам. Пузырьки поднимались вверх, сверкая в свете свечей, и Анна смотрела на них, чувствуя, как её сердце постепенно успокаивается, как напряжение уходит из плеч. Джей взял свой бокал, и она взяла свой. Их взгляды встретились, и Анна увидела в его глазах не холод, не сталь, не приказ — а что-то другое, тёплое, живое, почти нежное.  — За что мы пьём? — спросила Анна, и её голос был тихим, почти шёпотом.  — За день, когда я тебя похитил, — сказал Джей, и его голос был твёрдым, как сталь, как клятва, как приговор. Анна замерла, и её сердце пропустило удар. Она не ожидала этого. Она думала, он скажет «за нас» или «за любовь» или «за будущее». Но он сказал «за день, когда я тебя похитил».  — Ты сошёл с ума, — прошептала она, и в её голосе не было гнева — только удивление, смешанное с чем-то тёплым, что она не умела называть.  — Возможно, — сказал Джей, и его губы изогнулись в той самой асимметричной улыбке, от которой у неё когда-то подкашивались колени. — Но если бы я не похитил тебя, мы бы не были здесь. Ты бы сидела в своей маленькой квартире, рисовала бы грустные рисунки и ждала, когда жизнь наконец повернётся к тебе лицом. А я бы бродил по миру и искал то, что не мог найти. И мы бы никогда не встретились. Анна подумала о той ночи на вокзале, о мокрой скамейке, о добермане, который привёл его к ней. Она думала о том, что если бы он не похитил её, она бы, наверное, замерзла. Или уехала обратно в Лондон и продолжила бы гнить в своей комнате без окон. Она думала о том, что её жизнь началась с похищения. Как бы страшно это ни звучало.  — За день, когда ты меня похитил, — сказала Анна, поднимая бокал, и её голос был твёрдым, как сталь, как клятва, как приговор. Они чокнулись, и звон хрусталя прозвучал как звон цепей, как звон свадебных колоколов, как звон новой жизни, которая начиналась здесь и сейчас. Анна сделала глоток, и шампанское обожгло горло, сладкое, холодное, живое. Она смотрела на Джея поверх бокала и видела в его глазах то, что искала всю жизнь — не свободу, не любовь, а принятие. Он видел её такой, какая она есть — сломанной, запутанной, прекрасной, — и не хотел её менять. Он хотел быть с ней. И она, чёрт возьми, хотела быть с ним.  — Ты чудовище, — сказала она, опуская бокал.  Анна отодвинула стул и поднялась, чувствуя, как шёлк платья скользит по бёдрам, как бриллианты мягко покачиваются на шее. Вечер был наполнен шампанским, приглушённым светом свечей и его взглядом — тяжёлым, горячим, неотступным, который она чувствовала кожей даже тогда, когда смотрела в другую сторону.  — Я ненадолго, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем обычно, почти интимно. Джей поднялся первым — стремительно, как будто ждал этого момента, как будто не мог сидеть спокойно ни секунды. Он отодвинул свой стул и посторонился, освобождая ей проход, но пространства между ними было так мало, что Анне пришлось почти скользнуть мимо него, тесно прижавшись к его телу. Её бедро — обтянутое жемчужным шёлком — на секунду коснулось его бедра. Всего на секунду. Но этого хватило. Анна почувствовала, как он напрягся, как его дыхание перехватило, как воздух между ними нагрелся, стал плотным, почти осязаемым. Она подняла глаза и увидела его лицо в опасной близости — высокие скулы, губы, которые она знала так хорошо. Но главное — его глаза. Серо-голубые, как зимнее море, они вдруг потемнели, стали цвета штормового неба, почти чёрными. Зрачки расширились, захватывая радужку, делая его взгляд глубоким, бездонным, голодным. Анна видела, как его грудная клетка поднялась и опустилась в глубоком, прерывистом вздохе. Ей показалось, что время остановилось, что они стоят так вечность — она, застывшая в шаге от выхода, он, застывший в шаге от неё. — Знаешь, что мне больше всего нравится в этом платье? — спросил Джей, и его голос был низким, хриплым, почти чужим. Анна покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Её сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что он услышит его бешеный ритм. — Что я сниму его сегодня, — сказал Джей, и его губы изогнулись. Он сказал это тихо — так тихо, что слова предназначались только ей, только этому мгновению, только воздуху между ними. И в этих словах было обещание. Была угроза. Была нежность. Была та самая тёмная, опасная любовь, которую она научилась принимать. Анна не ответила. Она просто выдохнула — так, что её дыхание коснулось его губ, — и сделала шаг назад, выходя из его объятий, которые ещё не успели сомкнуться. Она прошла к двери, чувствуя его взгляд на своей спине, на своей шее, на своих бёдрах, которые плавно двигались в такт шагам. В дверях она обернулась. Джей стоял у стола, прислонившись к спинке стула, и смотрел на неё. Его руки были сжаты в кулаки, челюсть напряжена, глаза горели. Она улыбнулась — Я вернусь, — сказала она и скрылась за бархатной портьерой. В дамской комнате Анна подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Жемчужное платье, бриллиантовое колье, гладкий хвост, открывающий шею. Она была прекрасна.  Анна закрыла за собой тяжёлую дверь дамской комнаты и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как мрамор холодит кожу через тонкий шёлк платья. Она подошла к зеркалу, поправила хвост, проверила, на месте ли бриллианты. Её отражение было спокойным, но внутри всё дрожало — от его слов, от его взгляда, от обещания, которое повисло между ними, как раскалённая сталь. Она уже взялась за ручку двери, собираясь выйти, когда дверь неожиданно подалась навстречу — и в проёме показался он. Джей. Его рука — сильная, с длинными пальцами — легла на дверь с другой стороны, не давая ей закрыться. Он протиснулся внутрь, бесшумно, как тень, как хищник, как судьба, и закрыл за собой замок. Щелчок прозвучал как приговор. Анна отступила на шаг, но ей некуда было идти — только назад, к раковинам, к зеркалам, к стене, которая была холодной и беспощадной. Джей навис над ней, и его тело — широкое, сильное, горячее — закрыло собой весь мир. Он не сказал ни слова. Не спросил разрешения. Просто притянул её к себе — жадно, отчаянно, как утопающий хватается за спасательный круг. Его руки обхватили её талию, прижимая к себе так сильно, что она почувствовала каждый миллиметр его тела — твёрдую грудь, узкие бёдра и эрекцию. Он запустил пальцы в её волосы, нарушая идеальную укладку, и его губы нашли её губы — грубо, жадно, без нежности, но с такой страстью, что у неё закружилась голова. Анна застонала в поцелуй, и её руки сами поднялись, вцепились в его плечи, в его шею, в его волосы. Она чувствовала его язык — влажный, горячий, настойчивый, — который проник в её рот, и вкус шампанского смешался с вкусом табака и чего-то ещё, тёмного, сладкого, запретного. Джей подхватил её под ягодицы и поднял, и Анна, не размыкая объятий, обхватила его бёдра ногами. Он посадил её на холодную мраморную раковину, и камень обжёг её кожу через тонкую ткань платья, но она не почувствовала холода — только его жар. Его руки скользнули по её бёдрам, задирая подол, открывая кружево трусиков, которые она надела по его приказу.  — Джей, — прошептала она, и её голос дрожал от желания, от страха, от предвкушения. — Скажи мне, когда остановиться, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти незнакомым. — Я остановлюсь. Скажи только слово. Я сделаю, что скажешь. Но если ты не скажешь, я не смогу. Анна смотрела в его глаза — чёрные в полумраке, бездонные, как пропасть, — и видела там борьбу. Борьбу между его обещанием и его желанием. Между тем, кем он хотел быть, и тем, кем он был. — Не останавливайся, — сказала она, и это слово вырвалось из неё, как стон, как крик, как молитва. — Не останавливайся, Джей. Пожалуйста. Он зарычал — низко, гортанно, как зверь, которого выпустили из клетки, — и его губы снова нашли её губы. Но теперь поцелуй был другим — не грубым, не жадным, а глубоким, медленным, исследующим. Он целовал её так, как будто хотел запомнить каждый миллиметр её губ, каждый вкус, каждый вздох. Его язык скользил по её губам, по нёбу, по зубам, и Анна таяла в его руках, забывая, где они, забывая, кто они, забывая, что за дверью — ресторан, люди, целый мир, который не должен знать о том, что происходит здесь. Джей оторвался от её губ и начал спускаться ниже — к подбородку, к шее, к ключицам. Он целовал её кожу, покусывал, облизывал, и она чувствовала, как его язык оставляет влажные дорожки, которые тут же холодели от воздуха, но снова нагревались от его губ. Бриллиантовое колье мешало ему, и он отодвинул его в сторону, обнажая её шею, и его губы прижались к тому месту, где бился её пульс — быстро, неровно, отчаянно. — Ты так бьёшься, — прошептал он, и его дыхание обожгло её кожу. — Всегда так бьёшься, когда я рядом. Даже когда ненавидишь меня. — Я не ненавижу, — выдохнула Анна, и это была правда. — Не сейчас.  — А что сейчас? — спросил Джей, поднимая голову и глядя ей в глаза. Его зрачки были расширены, губы блестели от её слюны, и он был прекрасен — опасен, желанен, её.  — Сейчас я хочу тебя, — сказала Анна, и её голос был твёрдым, как сталь, как приговор. — Так, как не хотела никого. Джей опустился на колени перед ней. Прямо на мраморный пол дамской комнаты в дорогом ресторане, не обращая внимания на холод, на неудобство, на то, что кто-то мог войти. Его руки скользнули по её ногам — от щиколоток к коленям, от коленей к бёдрам, — и он раздвинул их, открывая её перед собой. Анна откинулась на зеркало, и холод стекла коснулся её спины, но она не чувствовала ничего, кроме его рук, его дыхания, его губ, которые приближались к самому сокровенному месту. Он отодвинул кружево трусиков в сторону, и его язык коснулся её клитора — сначала легонько, пробуя на вкус, а потом сильнее, настойчивее, заставляя её выгибаться навстречу. Анна вцепилась в край раковины, и её пальцы побелели от напряжения. — О боже, — прошептала она, и её голос сорвался на стон, который она не могла сдержать. Джей двигал языком медленно, круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, доводя её до исступления. Он сосал её клитор, посасывал, облизывал, и его пальцы впивались в её бёдра, не давая ей закрыться. Анна чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как тело превращается в тугую струну, как мир сужается до одного единственного ощущения — его языка, его губ, его дыхания на её самом чувствительном месте. — Скажи мне, — сказал Джей, отрываясь на секунду, и его голос был хриплым, прерывистым. — Скажи, чтобы я остановился. И я остановлюсь.  — Не останавливайся, — выдохнула Анна, и это было всё, что она могла сказать. Он улыбнулся — той самой асимметричной улыбкой — и снова припал к ней губами. На этот раз он добавил палец — один, потом два, — и они вошли в неё легко, потому что она была мокрой, готовой, жаждущей. Он двигал пальцами внутри неё в такт движениям языка, и Анна почувствовала, как её накрывает волна — первая, предвестница бури. — Джей, — прошептала она, и это было всё, что она смогла произнести. Он ускорился, его язык стал жёстче, пальцы глубже, и оргазм настиг её внезапно — как обвал, как цунами, как смерть и воскрешение одновременно. Анна кричала — громко, не стесняясь, не боясь, что кто-то услышит, что охрана услышит, что весь ресторан услышит, как он делает её своей. Её тело выгнулось дугой, и она вцепилась в его волосы, прижимая его к себе, не давая отстраниться, пока последние судороги не отпустили её, пока её бёдра не перестали дрожать, пока её стоны не сменились тихими, прерывистыми вздохами. Джей поднялся, и его лицо было мокрым от неё. Он не вытерся. Он просто смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на её припухшие губы, на её глаза, которые были полны слёз и света.  — Ты прекрасна, — сказал он, и это было не комплиментом — констатацией факта, как гравитация, как время, как смерть. — Я люблю тебя, Анна.  — Я знаю, — прошептала она, и она потянула его за галстук, притягивая к себе, впиваясь в его губы поцелуем, в котором был вкус её собственной влаги, его слюны и обещания того, что будет дальше. — А теперь, — сказала она, отрываясь от его губ, — отведи меня домой. И сними это платье. Как и обещал. Машина ждала их у выхода из ресторана — чёрный Range Rover с затемнёнными стёклами, внутри которого царил полумрак, пахло кожей и дорогим парфюмом. Анна скользнула на заднее сиденье, и её тело всё ещё дрожало — от оргазма, от его губ, от того, что произошло в дамской комнате, от того, что должно было произойти позже. Она ждала, что Джей сядет рядом, прижмёт её к себе, продолжит то, что начал. Но он сел на противоположное сиденье — напротив неё, — и между ними образовалось расстояние, холодное, пустое, невыносимое. Он откинулся на спинку, провёл рукой по лицу и закрыл глаза. Его челюсть была напряжена, пальцы сжаты в кулаки, дыхание — тяжелое, прерывистое. Анна смотрела на него и видела, как ему тяжело. Как он борется с собой. Как его обещание — не трогать её до свадьбы — висит между ними, как стальная цепь, которую он сам на себя надел. Она протянула руку, чтобы коснуться его колена, но он мягко, но твёрдо убрал её руку.  — Не надо, — сказал он, и его голос был хриплым, почти чужим. — Пожалуйста. Анна убрала руку и отвернулась к окну. Лондон проплывал за стеклом — огни, тени, дождь, который снова начал моросить, размывая фонари в жёлтые кляксы. Она чувствовала его напряжение, его желание, его боль. И свою собственную — пульсирующую, голодную, неутолённую. Машина остановилась у отеля, и они вышли. Джей держался на расстоянии — не брал её за руку, не обнимал за талию, только шёл рядом, как тень, как страж, как человек, который боится самого себя. В лифте они стояли молча. Анна смотрела на их отражения в зеркальных стенах — высокий мужчина в чёрном костюме, девушка в жемчужном платье, между ними — воздух, холодный, пустой, полный того, что они не могли высказать. Дверь номера открылась, и Джей пропустил Анну вперёд. Она прошла в спальню, где всё ещё горели свечи, где камин потрескивал, где кровать ждала их — огромная, с шёлковыми простынями, с подушками, которые пахли лавандой. Она остановилась посередине комнаты, чувствуя себя неуютно в этом платье, в этих бриллиантах, в этой коже, которая всё ещё помнила его прикосновения. Джей подошёл сзади. Она чувствовала его тепло, его дыхание на своей шее, но он не касался её. Его пальцы скользнули по её спине, нащупывая молнию. Он потянул вниз медленно, очень медленно, и шёлк начал расходиться, открывая её спину — позвонок за позвонком, лопатку за лопаткой. Его пальцы касались её кожи, но эти прикосновения были краткими, почти случайными, как будто он боялся обжечься. Платье упало к её ногам лужей жемчужного шёлка. Анна осталась в одном белье — кружевном, чёрном, том самом, которое он выбрал для неё в Agent Provocateur. Джей замер за её спиной, и она слышала, как он дышит — тяжело, неровно, как человек, который бежал марафон и не может отдышаться.  — Колье, — сказал он, и его голос дрожал. — Позволь мне. Его пальцы коснулись её шеи, застегнули замочек колье. Она чувствовала, как его пальцы дрожат, как он сдерживается, как каждое прикосновение даётся ему с трудом. Колье скользнуло вниз, и он положил его на туалетный столик. Потом босоножки — он опустился на колено, расстегнул ремешки, и его пальцы обхватили её щиколотку, задержались на секунду дольше, чем нужно. Он поднялся и отошёл на шаг. Анна повернулась к нему и увидела его лицо — бледное. Его глаза горели, но он не двигался. Он стоял и смотрел на неё — в одном кружеве, с распущенными волосами. — Ложись в кровать, — сказал он, и его голос был приказом, но в этом приказе была мольба. — Пожалуйста.  Анна послушалась. Она легла на шёлковые простыни, и они были холодными, но её тело горело. Джей подошёл, поправил одеяло, укрывая её, и его руки двигались осторожно, как будто она была сделана из стекла. Он обошёл кровать, лёг рядом — поверх одеяла, не под него, — и обнял её. Через одеяло. Через барьер, который он сам создал. Он притянул её к себе, и Анна почувствовала его тепло, его запах, его сердце, которое билось так же сильно, как её. Но между ними была ткань. Было обещание. Была стена, которую он не мог разрушить.  — Спи, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я здесь. Я никуда не уйду. Анна закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит её плечо через одеяло — медленно, успокаивающе, как гладят испуганного зверя. Она слышала его дыхание, его сердце, его тихие вздохи, и постепенно её тело расслаблялось, усталость брала своё. Свечи догорали, камин потрескивал, и Лондон за окном затихал, погружаясь в ночь. Она провалилась в сон, чувствуя его тепло, его присутствие, его любовь, которая была такой же тёмной, больной, запретной, как и она сама. А он лежал рядом, глядя в потолок, и считал минуты до рассвета. Он не спал. Он не мог спать. Он просто держал её в своих объятиях — через одеяло, через обещание, через боль, которую сам себе причинил. И знал, что эта ночь будет самой длинной в его жизни. Но он выдержит. Ради неё. Ради их. Ради того, что будет потом. Анна проснулась от тихого, ритмичного шума воды — она доносилась из ванной комнаты, где сквозь приоткрытую дверь пробивался тёплый, золотистый свет. Сначала она не поняла, где находится: шёлковые простыни, запах лаванды и камина, Лондон за окном, который только начинал сереть предрассветными сумерками. А потом память вернулась — вчерашний вечер, ресторан, его губы в дамской комнате, его обещание, его руки, которые помогли снять платье, но не прикоснулись к ней. Она повернула голову — рядом никого не было, но одеяло хранило его тепло, а подушка — его запах. Джей был здесь совсем недавно. Анна бесшумно встала с кровати, ступая босыми ногами по мягкому ковру, и подошла к двери ванной. Та была приоткрыта — на несколько сантиметров, — и Анна заглянула в щель, не решаясь войти, но и не в силах отвести взгляд. Джей стоял под душем. Стеклянная кабина запотела, но сквозь капли воды она видела его фигуру — чёткую, рельефную, совершенную. Он стоял к ней в профиль, и вода стекала по его телу, как по античной статуе, которую только что извлекли из морских глубин. Она впервые видела его таким — полностью обнажённым, беззащитным, не знающим, что за ним наблюдают. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные мускулистые ноги — каждая линия его тела была высечена, как у атлета, как у воина, как у того, кто годами подвергал себя испытаниям. Его спина была широкой, с чёткими контурами широчайших мышц, которые сужались к талии, образуя идеальный треугольник. Кожа была смуглой, гладкой, с едва заметными шрамами — белыми нитями на золотистом фоне, которые рассказывали истории, которых она не знала. Татуировка ворона на левой стороне груди была видна и в профиль — чёрные крылья, распахнутые, как будто птица собиралась взлететь, вырваться из плена его тела. Его руки — длинные, сильные, с рельефными бицепсами и предплечьями, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Анна вспомнила, как легко он поднимал её на руки, как нёс через комнату, как держал под душем, не чувствуя тяжести. Она представила его молодым — с мокрыми волосами, в спортивной форме, на соревнованиях. Его тело было создано для движения, для борьбы, для побед. А теперь он стоял под душем, и его правая рука двигалась внизу, в том месте, которое Анна не сразу увидела — и когда увидела, её дыхание перехватило. Джей мастурбировал. Его пальцы сжимали член — твёрдый, огромный, пульсирующий, — и он двигал рукой ритмично, медленно, от основания к головке, и вода стекала по его животу, по бёдрам, смешиваясь с тем, что уже начало вытекать. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, губы приоткрыты, и она видела, как его кадык двигается вверх и вниз, когда он сглатывает.  Анна почувствовала, как её тело откликается — между ног стало влажно, соски затвердели, сердце забилось так сильно, что она боялась — он услышит. Она должна была отойти. Должна была закрыть дверь. Должна была дать ему приватность, которую он заслужил. Но она не могла. Она смотрела, как его рука ускоряется, как его дыхание становится тяжелее, как его бёдра начинают двигаться навстречу собственным пальцам. Она видела, как мышцы его живота напрягаются, как татуировка ворона вздымается и опускается в такт дыханию, как капли воды стекают по его груди, по его соскам, по дорожке тёмных волос, уходящей вниз. Она представила, что это её рука. Что это она сжимает его член, что это она заставляет его стонать. Она почувствовала, как её собственная рука скользнула вниз, к трусикам, которые были уже мокрыми, и начала ласкать себя в такт его движениям. Джей ускорился, его дыхание стало прерывистым, и Анна услышала, как он прошептал её имя — тихо, почти беззвучно, а но она разобрала. — Анна. Он думал о ней. Он представлял её. Он хотел её так сильно, что не мог ждать даже несколько часов до её пробуждения. И это знание — что он сходит по ней с ума, что он нарушает своё обещание хотя бы в мыслях — возбудило её ещё сильнее. Она закусила губу, чтобы не застонать, и её пальцы двигались быстрее, в такт его руке, в такт его дыханию, в такт каплям воды, падающим на кафель. Джей кончил — с тихим, гортанным стоном, и Анна увидела, как его семя белыми нитями смешалось с водой, утекая в слив. Его тело выгнулось, плечи напряглись, голова откинулась назад, и он стоял так несколько секунд, тяжело дыша, прижимаясь лбом к холодной плитке. Анна кончила почти одновременно с ним — беззвучно, закусив губу до крови, чувствуя, как её тело сжимается вокруг собственных пальцев, как пульсация разливается по всему телу, оставляя после себя сладкую, тягучую истому. Она отняла руку, поправила трусики и бесшумно отошла от двери, вернулась в кровать, закрыла глаза и притворилась спящей. Через несколько минут вода выключилась, дверь открылась, и Джей вышел из ванной — с полотенцем на бёдрах, с мокрыми волосами, с лицом, которое было спокойным, но в глазах всё ещё горел тот самый огонь. Он подошёл к кровати, посмотрел на неё долгим взглядом, и Анна чувствовала его взгляд на своей коже, на своих веках, на своих губах. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Он не знал, что она видела. Не знал, что она кончила под дверью, глядя на него. Не знал, что его тайна стала её тайной. Анна лежала с закрытыми глазами, и её тело всё ещё дрожало от остаточного удовольствия.