Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Ночь не принесла облегчения. Анна лежала в своей постели — в той самой, где прошлой ночью он бил её хлыстом, а потом любил так, что она кричала, — и смотрела в потолок, где утренний свет рисовал бледные, призрачные узоры. Голова гудела от мыслей, которые роились, как потревоженные пчёлы: побег. Ей нужно бежать. Не потому, что она ненавидит его — потому что она боится себя. Боится, что если останется, то навсегда потеряет ту Анну, которая когда-то мечтала о простой жизни, о Лили, о свободе. Она перебирала в голове варианты: сбежать из виллы, пока он на встрече; добраться до аэропорта; улететь в Лондон; спрятаться у подруги, которая не выдаст. Но каждый план разбивался о его слова: «Я найду тебя». Она знала — найдёт.  Она встала с рассветом, накинула халат — чёрный, шёлковый, тот, который он выбрал для неё, — и подошла к окну. Море было спокойным, серым, как свинец, как её настроение, как её будущее, если она останется. Но и если она уйдёт, будущее было таким же серым. Потому что без него — без его рук, без его глаз, без его тёмной, больной любви — она была пустотой. Анна сжала подоконник так сильно, что побелели костяшки, и прошептала в стекло: «Что ты сделал со мной?» Дверь открылась без стука. Джей вошёл — в белой рубашке, с закатанными рукавами, открывающими смуглые предплечья с перекатывающимися мышцами. Он был гладко выбрит, пах можжевельником и табаком, и его лицо — его прекрасное, холодное, непроницаемое лицо — ничего не выражало. Только глаза — серо-голубые, как зимнее море, — смотрели на неё с той самой смесью собственничества и нежности, от которой у неё подкашивались колени. — Собирай вещи, — сказал он, и его голос был ровным, как приговор. — Мы летим в Лондон. У меня дела. Анна не спросила, надолго ли. Не спросила, зачем она ему там. Не спросила, будет ли у неё свобода. Она просто кивнула, как послушная кукла, как покорная пленница, как женщина, которая давно перестала принадлежать себе. Она прошла в гардеробную и остановилась перед рядами одежды, которые он выбрал для неё. Шёлк, кружево, бархат — всё прозрачное, всё обнажающее, всё — его. Анна провела пальцами по вешалкам, но не взяла ничего. Вместо этого она достала с нижней полки свой старый рюкзак — тот самый, с которым приехала в Дувр, потёртый, с выцветшей лямкой. Внутри лежали её рисунки, огрызок карандаша, фотография Лили и паспорт, который она спрятала от него в первый же день. Всё, что было по-настоящему её. Всё, что она могла взять с собой в побег, если когда-нибудь решится. Анна положила в рюкзак ещё несколько вещей: тёплый свитер, джинсы, носки, зубную щётку. То, что нужно человеку, у которого нет дома. То, что нужно беглянке. Она не взяла ни одного платья, которое он купил для неё. Ни одного украшения. Ни одной пары туфель, в которых не могла бы бежать. Её вещи поместились в один маленький рюкзак — и это было всё, что осталось от её прошлой жизни. Всё, что она могла назвать своим. Джей ждал внизу, у чёрного Range Rover, и его лицо было напряжённым — он думал о сделке. Анна села на заднее сиденье, прижимая рюкзак к груди, и смотрела в окно, пока машина везла их в аэропорт. Всю дорогу он говорил по телефону — по-французски, по-итальянски, по-арабски, — и его голос был жёстким, деловым, чужим. Она слушала и думала о том, что не знает этого человека. Не знает, кто он на самом деле. Не знает, как далеко простирается его власть. В частном терминале их встретили двое мужчин в наушниках, которые проводили их к самолёту. Анна поднялась по трапу и замерла на пороге. Самолёт был не таким, как тот, на котором они летели на остров. Этот был больше, роскошнее, страшнее. Салон был отделан тёмным деревом и кожей цвета воронова крыла. Кресла — огромные, кожаные, с подголовниками, украшенными золотыми монограммами. В центре — стол из чёрного стекла, на котором стояла бутылка шампанского в ведёрке со льдом. Пол был устлан мягким ковром, в котором тонули ноги. — Устраивайся, — сказал Джей, проходя мимо неё и опускаясь в одно из кресел. — Полетим около трёх часов. Успеем пообедать. Анна села напротив, и её рюкзак — старый, потёртый, чужой на фоне этой роскоши — казался издевательством, насмешкой над её положением, над её жизнью, над её попытками сохранить себя.  Самолёт взлетел, и Анна почувствовала, как её тело вжимается в кресло, как земля уходит из-под ног, как Лондон приближается, как её клетка меняет форму, но не исчезает. Джей откинулся на спинку, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты взяла только рюкзак? — спросил он, и в его голосе не было удивления — только тихая, почти грустная констатация. — Мои вещи, — ответила Анна, и её голос был твёрдым, как лезвие. — Не твои. Мои. Джей кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.  — Знаешь, кто я? — спросил он, и его голос стал тише, почти шёпотом.  — Бизнесмен, — сказала Анна. — Миллиардер. Похититель. Тиран.  — Всё это, — усмехнулся Джей. — И ещё кое-что. Я — виконт. Элорди — не просто фамилия. Это титул. Мой отец был графом, мой дед — герцогом. Наша семья владеет землями по всей Англии. Замками, поместьями, лесами. Тем, что осталось от старой аристократии. Анна смотрела на него, и мир вокруг неё снова рушился. Виконт. Аристократ. Владелец земель. Она думала о том, как он появился в её жизни — в толстовке, с доберманом на набережной Дувра. Как он казался простым, почти обычным. И как эта простота была маской, за которой скрывалась власть, древняя, как сама Англия. — Ты поэтому так уверен, что я не сбегу? — спросила она, и её голос дрожал. — Потому что у тебя есть деньги, земли, титул? Ты думаешь, это меня остановит? — Нет, — сказал Джей, и его глаза потемнели.  — Я уверен, потому что ты любишь меня. Потому что без меня ты умрёшь от тоски. Потому что мы с тобой — одно целое, Анна. Как бы ты ни пыталась это отрицать. Он замолчал, и в салоне повисла тишина, нарушаемая только гулом двигателей. Анна смотрела в окно на облака, которые казались ей ватными замками, в которых живут принцы и принцессы, и думала о том, что она никогда не была принцессой. Она была беглянкой. Жертвой. Женщиной, которая полюбила своего палача. Джей открыл ноутбук и начал работать, и его лицо снова стало холодным, деловым, чужим. Анна сидела напротив, прижимая к груди рюкзак, и готовилась к Лондону, к новой клетке, к новой попытке сбежать — или остаться. Она ещё не решила. Самолёт разрезал облака, и за иллюминатором синело бескрайнее небо, но Анна не видела его — она смотрела на стюардессу. Та появилась из задней части салона, неся поднос с шампанским и фруктами, — высокая, стройная, с длинными каштановыми волосами и улыбкой, которая была слишком яркой, слишком профессиональной, слишком сладкой. Анна заметила, как её глаза скользнули по Джейю — не мельком, а задержались, как задерживаются на витрине с драгоценностями. И Джей ответил. Едва заметно, уголками губ, той самой асимметричной улыбкой, от которой у Анны когда-то подкосились колени. Этого хватило. Одного этого движения — и мир внутри Анны рухнул, как карточный домик, как стеклянный шар, упавший с высоты. Она не поняла, что произошло. В какой-то момент она просто сидела, прижимая рюкзак, но потом повернулась к Джею и прошипела: — Ты что, издеваешься надо мной? — фыркнула Анна, и стюардесса вздрогнула, попятилась, исчезла за шторкой так быстро, будто её сдуло ветром. Джей поднял глаза от ноутбука, и его лицо ничего не выражало — только лёгкое, едва заметное удивление.  — Анна, спокойно, — сказал он, как говорят с ребёнком, который закатил истерику в супермаркете. — Не смей мне указывать! — закричала она, и её кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. — Ты флиртуешь с ней у меня на глазах! Ты улыбаешься ей  — Ты преувеличиваешь, — сказал Джей, закрывая ноутбук, и его голос стал твёрже. — Я просто ответил на приветствие. Это называется вежливостью. Анна шагнула к нему, и её глаза горели яростью, чёрной, густой, копившейся неделями.  — Вежливостью? Ты назвал это вежливостью? Ты смотрел на неё так, как будто хотел трахнуть её прямо здесь, на этом чёртовом самолёте, при мне! Джей встал, и его рост — на  две головы выше её — навис над ней, как скала, как стена, как судьба.  — Ты ведёшь себя как ревнивая дура, — сказал он, и в его голосе прозвучало раздражение. — Сядь. Успокойся. Мы поговорим, когда приземлимся. — Не успокоюсь! — закричала Анна, и слёзы — не те, светлые, а горькие, злые — брызнули из её глаз. — Ты держишь меня в клетке, заставляешь удовлетворять себя при тебе, а сам флиртуешь со стюардессами! Ты обесчестил меня, Джей. Ты обесчестил меня и продолжаешь меня обесчещивать! Она ударила его в грудь — не больно, не сильно, а отчаянно, как бьют по стене, которая не поддаётся. Джей схватил её за запястья, прижал к себе, и его лицо оказалось в дюйме от её лица.  — Заткнись, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, опасным. — Заткнись, или я сделаю то, о чём ты пожалеешь. — Что ты сделаешь? — прошипела Анна, глядя ему прямо в глаза. — Ударишь меня? Запрешь в туалете?  — Я трахну тебя, — сказал Джей, и его пальцы сжали её запястья сильнее. — Прямо здесь. Прямо сейчас. При этой чёртовой стюардессе, которая только что вышла. Я возьму тебя грубо, без нежности, без просьб. И ты будешь кричать, Анна. Но не от боли. От удовольствия. Потому что твоё тело не умеет врать. И ты кончишь, даже если будешь ненавидеть меня за это. Анна замерла, и её дыхание перехватило. Она чувствовала его запах — что-то пряное, мужское, — и её тело предательски откликнулось, расслабилось в его руках, поддалось, как будто ждало этого приказа.  — Ты не посмеешь, — прошептала она, но в её голосе не было уверенности. — Ты сам сказал — до свадьбы ни-ни.  — Я сказал, что не трону тебя, если ты сама не захочешь, — ответил Джей, и его губы почти касались её губ. — Но сейчас ты хочешь. Твои зрачки расширены. Твоё дыхание участилось. Я чувствую запах твоего возбуждения, Анна.  Он поцеловал её — не нежно, не ласково, а жёстко, жадно, впиваясь в её губы, как в последнюю каплю воды в пустыне. Анна застонала в поцелуй, и её руки, освобождённые от его хватки, вцепились в его волосы, притягивая ближе, требуя большего. Его язык проник в её рот, и она почувствовала вкус вина и мяты. Его рука скользнула под её свитер, сжала грудь, и Анна выгнулась навстречу, забыв о стюардессе, о самолёте, о Лондоне, о побеге, о ненависти. Она помнила только его — его руки, его губы, его дыхание, его обещание взять её прямо здесь, грубо, без нежности, и она хотела этого. Она хотела этого больше всего на свете. Но Джей отстранился. Медленно, тяжело дыша, с закрытыми глазами, с дрожащими руками. Он отпустил её, сделал шаг назад и прислонился к стене, проводя ладонью по лицу, как человек, который только что избежал катастрофы. — Чёрт, — прошептал он, и его голос был хриплым, сломленным. — Чёрт, Анна. Ты не представляешь, как трудно с тобой. Анна стояла, прижимая ладонь к своим припухшим губам, и её тело всё ещё дрожало от желания, которое он разбудил и не утолил.  — Почему ты остановился? — спросила она, и её голос был тихим, почти обиженным.  — Потому что я дал словом уже один раз не смог сдержаться, — сказал Джей, не открывая глаз. — Потому что если я возьму тебя сейчас, я никогда не смогу остановиться. И потому что ты будешь ненавидеть меня за это завтра. А я хочу, чтобы ты ненавидела меня не за это. Он открыл глаза и посмотрел на неё — с тенью отчаяния на дне зрачков.  — Сядь, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Анна села. Взяла свой рюкзак, прижала к груди и уставилась в окно, где облака плыли мимо, белые, пушистые, равнодушные. Она чувствовала, как её губы горят от его поцелуев, как её тело пульсирует от неутолённого желания, как её сердце колотится где-то в горле.  — Я не прощу тебе стюардессу, — сказала она, не глядя на него.  — Я и не прошу прощения, — ответил Джей. — Я просто сказал, что ответил на приветствие. Они летели дальше в тишине, которая больше не была наполненной — она была пустой, холодной, как зал ожидания в аэропорту, где она когда-то ждала рейса до Лондона, чтобы сбежать от него. Анна смотрела в окно и думала о том, что любовь — это клетка. И что она сама выбрала эту клетку. Сама в неё вошла. Сама закрыла за собой дверь. И теперь не знала, хочет ли она из неё выйти. Она смотрела в иллюминатор на облака, которые медленно плыли под крылом самолёта, и думала о том, что только что произошло. Её губы всё ещё горели от его поцелуя, её тело всё ещё пульсировало от неутолённого желания, а в голове крутился один и тот же вопрос, как заезженная пластинка: почему? Почему она так отреатрировала? Почему взгляд Джея на другую женщину — просто взгляд, просто вежливая улыбка — заставил её кровь вскипеть, а разум помутиться? Анна провела пальцами по виску, где пульсировала тупая боль, и попыталась быть честной с собой. Это была не ревность. Ревность — это когда боишься потерять того, кого любишь. Это было что-то другое. Более тёмное. Более примитивное. Ярость собственницы. Бешенство тигрицы, у которой пытаются отнять её детёныша. Но он не был её детёнышем. Он был её палачом. Её тюремщиком. Её любовником. Её всем. — Ты хочешь знать, почему ты так отреагировала? — голос Джея разорвал тишину, и Анна вздрогнула, потому что он прочитал её мысли — или потому что её лицо было открытой книгой, которую он научился читать с первой их встречи. Она не ответила. Продолжала смотреть в окно, но теперь видела не облака, а его отражение в стекле — бледное, призрачное, прекрасное.  — Я скажу тебе, — продолжил Джей, откидываясь в кресле и расстёгивая ещё одну пуговицу на рубашке. — Потому что ты любишь меня. Несмотря на всё. Несмотря на похищение, на клетку, на псарню, на хлыст. Несмотря на то, что я чудовище. Ты любишь меня так, как не любила никого. И эта любовь делает тебя уязвимой. Она лишает тебя брони, которую ты строила годами. Анна хотела возразить, сказать, что он ошибается, что она не любит его, что она просто запуталась, сломалась, потеряла себя. Но слова застряли в горле, потому что он был прав. Он всегда был прав.  — Ты хочешь знать, что я чувствовал, когда увидел тебя впервые? — спросил Джей, и его голос стал тише, почти шёпотом, как у человека, который рассказывает сокровенную тайну. Анна молчала, но её сердце забилось быстрее, и она знала — он слышит его, чувствует, как она сжимает край кресла побелевшими пальцами. — Это была не набережная Дувра, — сказал он, и его глаза уставились в потолок, где плясали блики солнца. — Это был вокзал. Ты сидела на пластиковой скамейке, в мятой джинсовке, с красным носом и растрёпанной косой. Ты не плакала, хотя внутри у тебя всё разрывалось. Ты просто сидела и смотрела на табло прибытия, как будто ждала, что оно покажет тебе другую жизнь. Я шёл за кофе, когда я увидел тебя, мир остановился. Не метафорически. Буквально. Сердце пропустило удар, потом забилось так, что я испугался, что оно выскочит из груди. Я стоял в тени и смотрел, как ты дрожишь от холода, как сжимаешь свой старый рюкзак. Я не знал, кто ты. Не знал, как тебя зовут. Не знал, почему ты одна в чужом городе. Но я знал одно: если я пройду мимо, то потеряю что-то важное. То, что искал всю жизнь. Анна почувствовала, как слёзы — не злые, не горькие, а светлые, как первый снег — навернулись на её глаза. Она не обернулась, продолжала смотреть в окно, но теперь видела не отражение, а ту ночь — холодную, мокрую, отчаянную. И его — выходящего из тени, в толстовке, с доберманом, который скулил и тёрся о её колени.  — Я прошел мимо — продолжал Джей, и его голос стал ниже, вибрирующим, как струна, на которой играет невидимый музыкант. — Ты подняла голову, и я увидел твои глаза. Они были зелёными, как море в шторм, и в них было столько боли, что у меня перехватило дыхание. Я поодаль стоял, как дурак, и знал: я не смогу тебя отпустить. Даже если ты захочешь уйти. Даже если ты возненавидишь меня. Даже если это уничтожит нас обоих. Ты стала моей в ту секунду, когда я увидел тебя. А я стал твоим. Только ты ещё не знала этого. Джей замолчал, и в салоне повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом, такая наполненная, что Анна слышала, как бьётся его сердце — в унисон с её сердцем, как единый ритм, как судьба, как приговор.  — Судьба привела тебя ко мне, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь, как клятва, как проклятие. — Я не верю в случайности. Я не верю в совпадения. Рекс сбежал в ту ночь не потому, что захотел погулять. Он сбежал, потому что чувствовал — ты нужна мне. Ты нужна этому миру, который без тебя стал серым и плоским. Я искал тебя всю жизнь, Анна. Я объездил полмира, встречал сотни женщин, но ни одна из них не заставляла моё сердце биться быстрее. А ты просто сидела на вокзале, замёрзшая, одинокая, разбитая, и ты была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо видел. Анна медленно повернулась к нему. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она смотрела в его серо-голубые глаза, в которых горел тот самый огонь — холодный, голодный, собственнический, — и видела там не только желание. Она видела боль. Видела страх. Видела надежду. Видела любовь. Тёмную, больную, запретную, но любовь.  — Ты похитил меня, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты лишил меня сознания. Ты держал меня в клетке. Ты заставлял меня делать то, чего я не хотела.  — Я знаю, — сказал Джей, и его рука легла на её колено — осторожно, почти невесомо. — И я буду помнить об этом каждый день. Но я не жалею. Потому что если бы я не сделал этого, ты бы ушла. Ты бы исчезла из моей жизни, как утренний туман. Анна смотрела на его руку, лежащую на её колене, и чувствовала, как его тепло проникает сквозь ткань джинсов, как оно разливается по её телу, как оно согревает то, что замёрзло давно, ещё в Дувре, на той мокрой скамейке.  — Я не знаю, смогу ли я тебя простить, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Я не знаю, смогу ли я остаться. Я не знаю, смогу ли я уйти. Я ничего не знаю, Джей. Я потеряла себя. Я не знаю, кто я без тебя.  — Ты — моя, — сказал он, и это было не приказом — констатацией факта, как гравитация, как время, как смерть. — И я — твой, Анна. Мы оба потеряны. Но вместе мы можем стать чем-то новым. Чем-то, что не сломается. Чем-то, что не потеряется. Чем-то, что будет длиться вечно. Он поднял руку и вытер слёзы с её щеки — нежно, почти благоговейно, как вытирают слёзы с лица святой. — Свадьба через две недели, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Джей закрыл глаза, и его лицо исказилось — не болью, а облегчением, как у человека, который нёс непосильную тяжесть и наконец сбросил её. Он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, сухим поцелуем, от которого у неё перехватило дыхание. Самолёт коснулся земли мягко, почти невесомо, как перышко, падающее на бархатную подушку. Анна почувствовала, как колёса ударились о взлётную полосу, и её тело качнулось вперёд, возвращаясь из облачной невесомости в реальность лондонского аэропорта. За иллюминатором моросил дождь — мелкий, холодный, тот самый английский дождь, который она так ненавидела и по которому так скучала. Джей сидел напротив, уже полностью в деловой маске — чёрный костюм, безупречный галстук, лицо, ничего не выражающее. Только глаза — серо-голубые, как зимнее море, — смотрели на неё с той самой смесью собственничества и нежности, которая заставляла её сердце биться быстрее. Они вышли из самолёта, и холодный воздух ударил в лицо, влажный, пахнущий асфальтом и выхлопными газами, и Анна глубоко вдохнула, чувствуя, как Лондон возвращается в её кровь, как город, где она родилась, где потеряла себя, где надеялась когда-то найти. У трапа их ждал чёрный Rolls-Royce с затемнёнными стёклами и водителем в униформе, который открыл дверцу, не глядя на них, как будто они были призраками. Джей жестом пригласил её сесть, и Анна скользнула на кожаное сиденье, прижимая к груди свой старый рюкзак — единственное, что осталось от её прошлой жизни. Машина выехала из аэропорта, и Лондон открылся перед ними во всей своей серой, дождливой, прекрасной красоте. Они ехали через весь город — от Хитроу до центра, и Анна смотрела в окно, как зачарованная, видя знакомые улицы, которые когда-то были её домом. Мимо проплывали спальные районы с кирпичными домами, где когда-то она гуляла с Лили в парке, мимо офисных зданий из стекла и бетона, где она проходила собеседования, мимо маленьких кафе, где пила кофе, мечтая о лучшей жизни. Дождь стучал по крыше машины, и дворники ритмично скользили по лобовому стеклу, и этот звук был таким родным, таким успокаивающим, таким лондонским. Джей сидел рядом, и его рука лежала на её колене — тяжёлая, горячая, уверенная. Он не говорил, и она была благодарна ему за это молчание, потому что слова сейчас были лишними. Она чувствовала, как Лондон медленно отпускает её прошлое, как город прощается с ней, как она прощается с собой — той, которая была до Джея. Они проехали мимо Гайд-парка, где деревья стояли голыми, подставляя ветру свои чёрные ветви, мимо Букингемского дворца с его позолоченными воротами, мимо Трафальгарской площади, где толпы туристов прятались под зонтами, фотографируя львов и колонну Нельсона. Анна смотрела на них и чувствовала себя чужой, пришельцем из другого мира, где не было дождя, не было туристов, не было нормальной жизни — был только он, его клетка, его любовь. Rolls-Royce свернул на Стрэнд, и перед ними выросло величественное здание отеля «Савой» — белое, с башнями и флагами, развевающимися на ветру, похожее на замок из сказки, в которую не верят взрослые. Анна слышала о «Савое», но никогда не была здесь. Этот отель был для неё символом другой жизни — той, где живут богатые, знаменитые, те, кто может позволить себе всё. Те, кто не считает деньги, не боится завтрашнего дня, не дрожит от холода на вокзалах. Швейцар в цилиндре и длинном пальто открыл дверцу, и Анна ступила на красную дорожку, чувствуя, как её старые джинсы и потёртый рюкзак выглядят смешно на фоне этой роскоши. Внутри было ещё величественнее. Мраморные полы, хрустальные люстры, зеркала в позолоченных рамах, в которых отражалась она — маленькая, потерянная, чужая. Пахло деньгами, цветами и дорогим парфюмом, и этот запах кружил голову, смешиваясь с запахом её собственного страха и надежды. Джей подошёл к стойке ресепшена, и портье — идеально выбритый, в идеальном костюме — узнал его, конечно, узнал, потому что такие люди, как Джей, не стоят в очередях. — Мистер Элорди, ваш номер готов. Королевский люкс, как вы и просили. Джей кивнул, взял ключ-карту и повернулся к Анне. — Идём, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно, как будто он понимал, что она чувствует себя здесь чужой. Они поднялись на лифте — отдельном, только для гостей королевского люкса, с зеркальными стенами и мягким ковром под ногами. Анна смотрела на их отражения — высокого мужчину в чёрном костюме и маленькую девушку с рюкзаком — и думала о том, как странно выглядит эта пара. Безумный богач и маленькая обезьянка. Похититель и его жертва. Любовники, которые ненавидят друг друга так же сильно, как любят. Лифт остановился на последнем этаже, и дверь открылась в небольшую прихожую, где их ждала ещё одна дверь — тяжёлая, деревянная, с позолоченной ручкой. Джей открыл дверь, и Анна вошла внутрь. И замерла. Номер был огромным — не номер, а целая квартира, дворец, музей. Гостиная с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими на Темзу, где серые воды текли под дождём, а на противоположном берегу горели огни Лондона. Пол из тёмного паркета был устлан персидскими коврами, стены украшали картины в тяжёлых рамах — старые мастера, пейзажи, портреты. Мебель была старинной, резной, обитой бархатом цвета бордо и тёмно-синего. В камине, мраморном, с колоннами, горел огонь — настоящий, живой, и его языки плясали на полированных камнях, отбрасывая тени на стены. — Боже, — прошептала Анна, и это слово вырвалось из неё, как молитва, как проклятие, как удивление. Джей усмехнулся, снимая пиджак и бросая его на спинку дивана. — Это ещё не всё, — сказал он, беря её за руку и ведя дальше. Спальня была за гостиной — скрытая за тяжёлыми портьерами из тёмно-бордового бархата. Кровать — огромная, под балдахином, с шёлковыми простынями цвета слоновой кости, с подушками, которые ждали их голов. Стены были обиты шёлком, на полу лежал мягкий ковёр, в котором тонули ноги. Ванная комната была выложена чёрным мрамором с золотыми прожилками, с джакузи на двоих, с огромным зеркалом в резной раме, с полотенцами, сложенными пирамидками, с ароматическими свечами, которые уже горели, распространяя запах лаванды и ванили. Анна прошла к окну и посмотрела вниз. Темза текла внизу, чёрная, блестящая, как кожа дракона. На набережной горели фонари, и их жёлтые огни отражались в воде, дрожа, как живые. Колесо обозрения — «Лондонский глаз» — медленно вращалось вдалеке, и Анна смотрела на него и думала о том, как много раз мечтала покататься на нём с Лили. Мечтала, но не сбылось. Как многое в её жизни.  — Нравится? — спросил Джей, подходя сзади и кладя руки ей на плечи. Его пальцы были тёплыми, и она чувствовала их даже через свитер.  — Это слишком, — сказала Анна, и её голос был тихим, почти неслышным. — Слишком роскошно. Слишком богато. Слишком для меня. — Ничего не бывает слишком для моей невесты, — сказал Джей, и в его голосе не было насмешки — была твёрдая, как сталь, уверенность. — Ты достойна самого лучшего. И я дам тебе это. Всё. Всегда. Анна закрыла глаза и почувствовала, как его руки обнимают её, как его дыхание касается её волос, как его сердце бьётся у её спины — ровно, спокойно, сильно. Она была в Лондоне. В отеле «Савой». В его объятиях. И она не знала, радоваться ей или плакать. Но одно она знала точно: она была здесь. И это было началом чего-то нового. Или концом чего-то старого. Она ещё не решила. Была уже полночь, когда Анна поняла, что больше не может бороться со сном. Глаза слипались, веки тяжелели, и слова в книге, которую она так и не дочитала, превратились в размытые чёрные пятна на пожелтевшей бумаге. За окнами Лондон сиял огнями, но в комнате горел только камин, и его золотистый свет делал тени на стенах длинными, тягучими, похожими на языки пламени. Джей всё ещё сидел в кресле — в той же позе, с тем же бокалом виски, который так и остался почти полным. Он не уходил. Он просто смотрел на неё, и его взгляд был таким же тёплым, как огонь в камине, но гораздо более опасным. Анна зевнула, прикрывая рот ладонью, и отложила книгу на журнальный столик. — Я в душ, — сказала она, и её голос был сонным, почти мурлыкающим. — Не подглядывай. Джей усмехнулся — той самой асимметричной улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени, — но ничего не ответил. Просто кивнул и откинулся на спинку кресла, провожая её взглядом. Она прошла в спальню, где горели только ароматические свечи, расставленные на туалетном столике и на краю джакузи. Запах лаванды и ванили смешивался с ароматом дорогого дерева и чего-то ещё, неуловимого, что напоминало ей о Джее — можжевельник, табак, мужская сила. Анна закрыла дверь ванной, но не заперла — она давно перестала запираться от него, потому что знала: замки не остановят того, кто держит ключи от всей её жизни. Она медленно сняла свитер — через голову, и её волосы рассыпались по плечам, пахнущие дождём и самолётом. Потом джинсы — расстегнула пуговицу, потянула молнию, спустила ткань по бёдрам, по коленям, до самых ступней. Осталась в белье — чёрном, простом, хлопковом, которое она купила сама, в другой жизни, когда ещё могла выбирать. Она сняла бюстгальтер, и её грудь — тяжелая, соски затвердевшие от прохлады — освободилась из плена ткани. Потом трусики — маленький треугольник, который упал на пол, смешавшись с джинсами и свитером. Она стояла перед зеркалом, обнажённая, и смотрела на себя — на красные полосы на бёдрах, которые уже начинали бледнеть, на синяки на запястьях, на своё отражение, которое было чужим, незнакомым. Женщина в зеркале была красивой. Но это была не она. Это была его женщина. Его пленница. Его невеста. Анна включила воду. Горячая, почти обжигающая, она полилась из широкой душевой лейки, и пар начал наполнять ванную, затуманивая зеркала, делая очертания предметов мягкими, призрачными. Она шагнула под струи, и вода обожгла её кожу, смывая усталость, смывая слёзы, смывая Лондон, смывая всё, кроме пульсирующей пустоты внутри. Она закрыла глаза, подставив лицо воде, и не слышала, как открылась дверь. Не слышала его шагов на мраморном полу. Не слышала, как он остановился у душевой кабины, прислонившись плечом к стеклянной стене. Она открыла глаза, когда почувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, собственнический. Он стоял в футболке и брюках, босиком, и его фигура в полумраке ванной казалась высеченной из чёрного мрамора. Футболка была белой, тонкой, почти прозрачной от пара, и она облегала его тело, как вторая кожа. Белый цвет делал его кожу ещё более смуглой, ещё более золотистой, и Анна видела каждый мускул, каждый изгиб, каждую линию его совершенного торса. Широкие плечи, которые, казалось, могли удержать вес всего мира, плавно переходили в мощные руки с длинными, рельефными мышцами, перекатывающимися под тканью при каждом движении. Его грудь была широкой, гладкой, и сквозь тонкий хлопок угадывались тёмные соски, которые, как она знала, были такими чувствительными, что от одного её прикосновения он стонал. Татуировка ворона на левой стороне груди проступала сквозь ткань, как воспоминание, как предзнаменование, как клеймо. Его живот был плоским, твёрдым, с едва заметными кубиками пресса, которые исчезали за поясом брюк, низко сидящих на узких бёдрах. Анна видела, как его мышцы напрягаются, когда он дышит, как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как его руки — длинные, сильные, с аккуратными ногтями и едва заметной дорожкой тёмных волосков от запястья — висят вдоль тела, пальцы слегка подрагивают, как будто он сдерживает себя от желания прикоснуться к ней. Его шея была длинной, смуглой, с бьющейся под тонкой кожей жилкой, и кадык, который дёрнулся, когда он сглотнул, приковал её взгляд. Он был не просто красивым. Он был опасным. Он был прекрасным. Он был её палачом, её любовником, её всем. — Я же просила не подглядывать, — сказала Анна, и её голос был тихим, почти неслышным из-за шума воды, но она знала — он услышал. — Я не подглядываю, — ответил Джей, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который смотрит на самое желанное, что у него есть. — Я смотрю. Потому что ты моя. И я имею право смотреть на то, что принадлежит мне. Анна хотела возразить, сказать, что она не принадлежит ему, что она свободна, что она — это она. Но слова застряли в горле, потому что его взгляд говорил громче любых слов. Он смотрел на неё так, как смотрят на чудо, на спасение, на приговор. Он смотрел на её мокрые волосы, прилипшие к плечам, на её грудь, с которой стекали капли воды, на её живот, на её бёдра, на то, что скрывалось между ними. Он смотрел на неё всю — обнажённую, уязвимую, прекрасную, — и в его глазах горел тот самый огонь, холодный, голодный, который она знала так хорошо. — Ты сказал, что не тронешь меня до свадьбы, — напомнила Анна, и её голос дрожал — не от страха, от желания, которое она не могла контролировать. — Я и не трогаю, — сказал Джей, и его губы изогнулись в той самой асимметричной улыбке. — Я просто смотрю. Это не запрещено. Он провёл языком по верхней губе, и этот жест — такой невинный, такой откровенный — заставил её тело покрыться мурашками. Анна стояла под водой, чувствуя, как его взгляд обжигает её кожу, как он раздевает её снова и снова, как он видит её насквозь, как он знает каждую её тайну, каждый стон, каждую дрожь. — Ты невыносим, — прошептала она, но в её голосе не было злобы. — Знаю, — сказал Джей, и он не двинулся с места. — Иди сюда, — сказала Анна, и это был не приказ — просьба, мольба, капитуляция. Джей покачал головой, и его улыбка стала шире. — Не могу, — сказал он. — Я дал слово. И я его сдержу. Даже если ты будешь умолять. Даже если я буду умирать от желания. Он стоял и смотрел, как она моется, как её руки скользят по телу, как вода стекает по её груди, по животу, по бёдрам, как она закрывает глаза и её губы шепчут что-то, чего он не слышит. Анна чувствовала себя выставленной напоказ, но не униженной. Желанной. Красивой. Его. Она намылила мочалку и провела по плечам, по груди, по животу, и её движения были медленными, почти танцевальными, как будто она знала, что он смотрит, и хотела дать ему представление, которое он запомнит навсегда. Она наклонилась, чтобы намылить ноги, и её ягодицы приподнялись, и она услышала, как он выдохнул — тяжело, прерывисто, как человек, который борется с собой. — Ты играешь с огнём, — сказал он, и его голос был хриплым, почти звериным. — А ты боишься обжечься? — спросила Анна, выпрямляясь и глядя на него через стекло душевой кабины. Джей не ответил. Он просто стоял и смотрел, и в его глазах горел тот самый огонь, холодный, голодный, который она научилась любить. Анна смыла пену, закрыла воду и вышла из душа, не вытираясь. Капли воды стекали по её телу, и она стояла перед ним, обнажённая, мокрая, прекрасная, и смотрела ему в глаза. — Дай мне полотенце, — сказала она, и это был не приказ — просьба, игра, танец. Джей не двинулся с места. Он смотрел на неё долгую минуту, и его лицо ничего не выражало — только глаза горели, как два синих пламени. Потом он медленно снял футболку — через голову, и его тело открылось ей во всей своей красе. Смуглая кожа, блестящая в свете свечей, татуировка ворона, который, казалось, смотрел на неё насмешливым, всезнающим взглядом, твёрдые соски, которые она хотела прикусить, кубики пресса, которые она хотела облизать, дорожка тёмных волос, уходящая за пояс брюк. Он протянул ей полотенце — большое, пушистое, белое, — и их пальцы встретились, и это прикосновение обожгло её, как электрический разряд. — Спокойной ночи, Анна, — сказал Джей, и он вышел из ванной, оставив её одну, с полотенцем в руках, с огнём между ног, с сердцем, которое кричало: «Вернись». Но он не вернулся. Он сдержал слово. И она ненавидела его за это. И любила. Как всегда.