Хочешь прикоснуться?

— Прости, я… Прости, но твои ноги… Очень красивые. Прости, это звучит странно, и я… — Ты извинился трижды за последние десять секунд. — Прости. — Четырежды. Ты хотел бы посмотреть ближе? Чонин очень редко ходил босым. Даже из душа он почти всегда выходил в белоснежных носочках, не давая и шанса извращённым фантазиям хёна. Кто бы вообще мог подумать? Чан громко сглотнул, краснея пуще прежнего. Оправдываться и извиняться дальше не было смысла. На большее его не хватило бы. Глядя прямо в глаза хёну, Чонин подцепил край носка, который только что при нём и надевал. Он внимательно следил за тем, как взгляд Чана приковало к его ступне. Любопытно. Чонин стянул с себя носочки и вытянул ноги перед собой. Носки были привычны, как нижнее бельё или футболка, сняв которые, Чонин вмиг ощущал себя обнажённым. А в том, как Чан смотрел, было что-то щекотливое, возбуждающее, и словно бы… Запретное? — Хочешь прикоснуться? — голос Чонина чуть дрогнул, и он опустил глаза в пол. — Почему ты всегда в носках? Даже дома? — вопросом на вопрос, чтобы тут же не сорваться расцеловывать самые красивые, самые изящные ступни в мире. — Я стесняюсь. Вот так просто. Без каких-то условий и подводных камней. — Или боишься кого-то вроде меня? — Чан склонил голову набок, щурясь в попытке понять его. Чонин потянул себя за мочку и перевёл взгляд в сторону. — Да, мне и сейчас неловко. Но это же не значит… — Мне можно только смотреть? — Чан быстро перебил, чтобы Чонину не пришлось искать каких-то оправданий собственному любопытству или желанию. Не все мы поступаем потому что уверены в чём-то, и всё однажды случается впервые. — Я не… А ты хотел бы что-то ещё? Чан сделал себе пометку о том, что босой Чонин, когда нервничает, поджимает пальчики ног. — Хотел бы. Прикоснуться. Поцеловать. Облизать. Сделать массаж. Сделать тебе приятно. Если ты захочешь, конечно же. У Чонина вдруг закружилась голова, и он зажмурился, чтобы преодолеть собственную слабость. Потому что от одной мысли о том, что хён может… Становилось жарко и тесно в своей одежде. — Хо-хорошо. Т-ты можешь. Сделай то, что хочешь. Я не буду против всего, что ты называл. Чан дрогнул. Правда можно? Бери, когда дают, и не забывай благодарить, Чан-и. Он медленно опустился на колени перед Чонином и осторожно взял одну ножку в руки, поглаживая большими пальцами подъём стопы. Чонин вздрогнул уже от первого прикосновения и спрятался в локте, чтобы не заскулить от унижения. — Йен-и, милый, тебе страшно? Чонин замотал головой, не показывая глаз. — Тогда что именно тебе не нравится? Что я на коленях или что я трогаю твою ступню? — Ты… — Чонин выглянул из-за руки и тут же спрятался обратно. — Мне нравится. Мне… неловко. — И ты доверяешь мне настолько, что готов закрыть глаза, когда я делаю с тобой… Это, — Чан опустил губы на нежнейшую кожи ступни. Чонин моментально распахнул глаза и уставился на это. На то, как его хён касается губами его ног. Его хён. Целует его там. Это было выше его сил, и Чонин откинулся на спину, пряча лицо в ладошках. — Да, я доверяю тебе, хён, — приглушённое, смущённое, но, главное, — без сомнений. Чонин отдавал себе отчёт в том, что с этого момента Чан становился его зоной непредсказуемости. Чонин не чувствовал себя в безопасности до конца, отдаваясь на милость другого человека, — но почему от этого так сладко тянуло внизу, и хотелось самому связать себе руки и больше никогда не произносить и слова поперёк? Чан делал всё, что обещал: целовал, лизал, сжимал, массировал и шептал что-то, недоступное оглушённому мозгу Чонина. Перегруженный мешаниной ощущений, он сдерживался из последних сил, чтобы не начать извиваться под гнётом острых прикосновений. Это было слишком, слишком, слишком… Но прекратить никак, никак, никак… Хныканье вдруг прорвалось даже сквозь ладони, за которыми Чонин пытался спрятаться от ответственности, от ненужных чувств и собственной совести. Получалось плохо, и он уже почти скулил, когда мучительно медленно губы Чана поднимались к щиколотке. Чану было уже мало. Он облизывался на то, что казалось недосягаемым. Его место — здесь, у ног. Тогда почему так невыносимо хочется его губ, рук, ключиц… — Что ещё я могу трогать? — Всё, — Чонин не думал и секунды. — Я… Я доверяю тебе. — И ты хочешь этого? Чтобы я прикасался ещё? — Чан замер. Этого просто не могло быть. — Хочу. Одно слово, и тормоза сорваны к чертям. Не могло. Этого не могло быть. — Мхх… Чан… Чан умел так много. Он хотел так много. Его было так… много. — Я не хочу просить от тебя многого. Но я могу приспустить?.. — рука замерла над пупком. Чан продолжал юлить, испытывая терпение, поэтому Чонин сам сдёрнул топорчущуюся ткань снизу и сбросил футболку. Если он будет об этом слишком много думать — не решится никогда. Делать сразу, как только мысль пришла в голову — и вот он уже полностью раздет перед хёном. А тот смотрит, смотрит, смотрит, словно видит впервые, мажет взглядом и не знает, на что бросаться первым. Чонин повернул бы вспять многие свои поступки и слова, сделанные вот так, но это — никогда. Он разделся бы перед ним ещё сотню раз, ещё тысячу — предложил бы посмотреть на ноги, и ещё чёрт знает сколько умолял бы его никогда не вставать с колен и смотреть вот так, снизу вверх, голодно, жадно, по-звериному, совсем не как заботливый хён. Как человек, который готов взять его прямо здесь, подчинить своей воле, или просто довести своим невыносимым языком прямо там, касаясь лишь его ног. А что, если Чан будет лизать выше? Если однажды возьмёт его в рот? — Только руками, хён… Пожалуйста, сегодня — только руками… Сегодня?.. — А могу я тоже?.. — Чан кусал губы и страшно потел. — Пожалуйста… Горячая плоть касалась друг друга так, как никогда раньше, а в местах соприкосновений летели искры. Чонин обхватил их поверх ладоней Чана — не таких больших, но таких сильных и чертовски умелых. Чан сдался первым в угоду сильного желания излиться, но Чонин не отпускал его, пока они не смешали семя на своих руках. Очень сладко, так, как никогда раньше, Чан дарил сладость своих стонов только ему. Сейчас они были здесь только друг для друга. Одно дыхание на двоих. Одно желание. Одно обещание — «в следующий раз».