Глава 1
6 апреля 2026 г., 21:00
С первого же мгновения она стала для него непредвиденным осложнением. Эльфийка с Якорем в центре ладони и меткой Джуна, гордо выписанной на лице. Ещё одна помеха в череде прочих — и он как может пытается вписать её существование в свои планы. Учит её контролировать Метку, подталкивает принять роль, назначенную ей равно религиозными подвижниками и противниками. Он всегда эффективно справлялся с неожиданными затруднениями, всегда знал, как обернуть их на свою пользу. С Элланой Лавеллан не будет иначе.
Вот только, она продолжает переворачивать его ожидания в последующие месяцы. Она проявляет любознательность, соперничающую с его собственным и большую мудрость, чем он ожидал бы от её народа. Тогда он пытается направить её по пути, наиболее выгодному его собственной миссии. И только он позволял себе поверить, что всё вновь под контролем — она срывалась прочь с тропы, прокладывая свою собственную, с упрямством, которое в иной раз вызвало бы раздражение, но вместо этого заставляло его лишь качать в изумлении головой.
Она всё преобразила. Исковеркала его планы. Изменила мир. Будто она не была частью общего полотна — но самим ткацким станком. И изо всех возможных сил он старался устоять, не позволить полностью захватить себя этому очаровательному созданию, что могло бы уложить к своим ногам весь Тедас, если бы только пожелало.
Она довольно рано проявляет к нему интерес, и он понял природу её любопытства едва поднёс её ладонь к тому первому разрыву. Её глаза искрятся восхищением, и, вопреки его надеждам, со временем оно не проходит. Напротив, она начинает находить всё больше причин для встреч. Она приходит поговорить, расспросить о разном. Она приносит ему пирожные с кухни и чай, который "точно-точно не оградит его ото снов". Она дополняет одалживаемые у него книги заметками и безделицами, заткнутыми между страниц, копиями самых выразительных рисунков Сэры и рекомендациями к чтению от Дориана. Вопросами на полях, засушенными цветами между полюбившимися главами. И не вынимает их, когда возвращает книги ему. И настойчивость этих жестов не гнетёт, не тяготит — но отзывается искрой чего-то, что он не испытывал уже давно.
Их первый поцелуй случился нежданно. Необдуманно. Импульсивно. Возможно, не с её стороны, но с его уж точно. А второй... Он не стал бы врать, не говорил бы, что не ловил себя на мыслях о первом разе чаще, чем следовало бы. И когда она ловит его за руку, он оборачивается и целует её. Целует так, будто это было самым важным, что он делал. Её существо притягивает его, сама её суть. Ритм её смеха, теплая яркость её духа — стали физическими путами. Узами, сковавшими его с миром, к которому он поклялся не привязываться.
И тогда он даёт себе новую клятву: что поцелуями всё и ограничится. Что он просто позволит себе это счастье, осколки того, какой жизнь могла быть — цельной и светлой. Не блёклую имитацию, только лишь и возможную в этом мире, замутнённом и оторванном от всего, что имело смысл. И с ней он чувствует себя цельным. Она крепка под его руками, устойчива духом и вынослива. Ярка, вопреки миру, что взрастил её. Её смешок скользит вздохом на его губах. Её бесконечные вопросы выматывают его до спёртого дыхания — и всё это время она придвигается всё ближе, веря, что он не видит. Но понимает и видит всё. Её намёки без какой-либо попытки в скрытность, её глаза, тёмные и ищущие, её пальцы, вскользь касающиеся её пальцев, чувственные даже в своей деликатности.
Возлечь с ней было бы опасно. Возлечь с ней означало бы, что он сдался слабости, которой считал себя неподверженным до сих пор. Кроме того, оставался вопрос последствий. И того факта, что она не знала, кто он на самом деле.
Он не будет так рисковать. Не воспользуется её расположением, пока она не знает всей правды. Но каждый раз, когда она прислоняется к его столу, он воображает, как уложил бы её на столешницу. Каждый раз, когда она бросает на него взгляд по-над бивуачным костром, он воображает, как пригласил бы её прогуляться, полностью сознавая, что бы это подразумевало. Но едва он представляет её под собой, с рассыпанными в траве волосами, его решимость слабнет.
Два года их партнёрству. Два года медленно расцветающей дружбе, переросшей в нечто, сильно большее, чем он мог ожидать. И сильно дальше вышедшее из-под его контроля. И хотя он уже давно предчувствовал нечто подобное, он совершенно не готов, когда она наконец озвучивает своё приглашение.
***
— Пойдем, — говорит она однажды вечером, пользуясь заминкой в беседе. Инквизиция укрепляет позиции в Изумрудных Могилах, и вот уже несколько долгих дней они проводят преимущественно в пути. Он предощущал её шаг на сближение — в ней проступила дерзость, вызов, не оставляющий возможности продолжать их игру в осторожные намёки — и всё же эта тихая фраза застаёт его врасплох. Она даже не прикасается к нему, но её вкрадчивый голос ощущается лаской на коже, — Хочу показать тебе кое-что. Со всех сторон костра в них устремились взгляды украдкой. Дориан прикрыл улыбку книгой. Кассандра проводила их взглядом, куда менее тайным, но никто не проронил и слова, когда он поднялся на ноги и последовал за Элланой прочь от костра. Солас не был ни глух, ни слеп. Он знал о круживших по крепости слухах. Но не обращал на них внимания — что тогда, что сейчас. Она ведёт его прочь от стоянки, вниз по крутому склону — петляя, пробегая пальцами по покрывающим холм цветам — и прочь с хоженой тропы. Лесной полог над ними становится всё гуще, свет костра позади всё тусклей, голоса их спутников всё приглушённей. Между ними повисает тишина, приветливая, комфортная. Продукт их крепнущей многие месяцы дружбы, многих часов, проведенных наедине без какой-либо нужды в словах. Но Солас видит настороженность в напряженной линии её плеч, в беспокойстве её рук. При всей её неоспоримой отваге — она волнуется. — Обнаружила это место сегодня, когда разведывала округу. — она отводит с пути нависающую ветвь, выступает на небольшую прогалину. На ней обнаруживаются руины, останки, разбросанные в траве, да единственная арка между двух опутанных лозами каменных колонн. — Красиво да? — она оборачивается к нему. — Не то, чем оно когда-то было, конечно. Но как по мне, в руинах есть свое очарование. Следы истории. — Она улыбается, — ты бы наверняка увидел эту историю, войди ты здесь в Тень. Он не отвечает, переводит взгляд к древним камням. К этому скелету погибшего строения, должного простоять века, к осязаемому напоминанию его ошибок. Её рука сталкивается с его рукой, и он возвращает глаза к её лицу. Знакомые филигранные черты подёрнуты тенью, в линию губ закралась неуверенность. Валласлин почти невиден в полутьме, но он там — ещё одно напоминание. Как эти руины — очередное напоминание о том, к чему его народ привели его деяния. И пусть она носит эти символы с порожденной невежеством гордостью — он не может даже помыслить, что ошибкой было бы её существо. Её улыбка меркнет на долю, и он понимает, что молчит уже какое-то время. — О чём думаешь? Он задумывается рассказать ей. Рассказать всё. Всю правду, и всё, что она повлечёт за собой; всё, что она будет означать. Для неё. И для него. В этот момент, он почти страшится, что действительно расскажет. Хотя бы затем, чтобы облегчить ношу, которая давит на него, тяжелее с каждым следующим шагом, с каждым следующим вдохом, который, кажется, никак не наполняет лёгкие. Он хочет, чтобы она знала. Кажется, она-то поймёт. Кому, как ней ей? Но вот она, глядит на него так спокойно, как будто мир вокруг — не изломанный труп, жалкая тень того, чем он мог быть. И в её спокойствии он находит спокойствие и для себя, так и не произнося того, что хотел в действительности сказать. Вместо этого он склоняется к ней, чтобы поцеловать, подаётся вперед, чтобы запустить пальцы в её осенние волосы, ощущая в темноте её улыбку на своих губах. Она стягивает его тунику в кулаке, и из её груди раздаётся довольное мычание, голова подаётся к нему под удобным углом. Они исполняли этот танец много раз, и она выучила каждое па, каждую черту его существа. Вот только, она не знает его — не знает всего о нём — и эта мысль едва не отталкивает прочь. Едва, ибо долг и здравый смысл говорят ему бежать. Бежать сейчас, когда он ощущает её прикосновения, её оголенную кожу, теплую и мягкую под его руками, мышцы её живота, дрогнувшие в растущем восторге, его собственные ищущие пальцы, проскользнувшие под её рубаху. Он давно так сильно не ослаблял свою оборону, не подпускал кого-либо так близко. Но вот она целует его в шею, вновь находит его губы со следующим вздохом — и в её движениях нет сомнений, лишь уверенность, её желание не ищет оправданий своей искренностью. Он понимает: её последний раз был не так давно, как его. Хотя она возится с застежками его брюк неловко, нетерпеливо — и так рьяно, как он и не видел никогда — и это восхищает. Восхищает даже сильнее, чем звук, срывающийся с её разомкнутых губ, когда она принимает его внутрь — протяжный, невольный стон, взмывающий под самый лесной полог; свершение чего-то, давно желаемого. — Солас... И это так просто — так невероятно просто быть просто Соласом, когда она всхлипывает его имя в его плечо, обхватывает его ногами за талию. И он забывает, что когда-либо был кем-то ещё — что ему всё ещё должно быть кем-то корме простого Соласа — и он полностью отдаётся её неистовым объятиям, молчаливому требованию придвинуться ближе, теснее. И он полностью отдаётся процессу, теряя контроль над собственными действиями, так что внезапное освобождение едва не срывает проклятье с его губ. А затем он видит её восторженную улыбку в сгущающихся сумерках. После, она принимает на себя тяжесть его веса, прижимая ладони к его спине, будто боясь, что он отстранится, хотя сейчас он не смог бы и пошевелиться, даже если бы от этого зависела его жизнь. В тяжёлой одышке её грудь вздымается и опускается синхронно с ним, но ее вздохи разбавляет смех, мягкий и приятный, щекочущий его ухо. — Нам надо возвращаться, — говорит он чуть более резко, чем хотел. Но если она и отмечает эту его спешку, то вероятно толкует её как попытку в скромность, ибо лишь улыбается шире, наблюдая как он торопится вновь натянуть брюки. — Если примчишься в лагерь так, там поймут, что произошло. Он одаривает её издевательским взглядом и — вопреки самому себе, вопреки пониманию, что он перешёл черту, которую теперь никогда не провести снова — улыбкой. — Подозреваю, там и так всё поняли. Эллана склоняет голову на бок, — Тогда удивительно, что Кассандра так и не выскочила из кустов защищать мою честь от твоего надругательства. Солас посмотрел на неё тогда, сидящую в траве, с выглядывающими из-под ослабленной рубахи плечами, со сваленным рядом в кучу плащом. И уже трудно помнить, что не следовало заходить так далеко, когда она глядит на него так. Умиротворенно, как если бы готова была сидеть так часами, в счастливом безразличии к собственной полу-наготе, и к тому что то, что они только что делали, явственно читается в каждой черте её выразительного лица. И тем более трудно это помнить с тем, как реагирует его собственное тело — со спокойствием, поселившимся в сердце после долгих недель мучительной тяги, преследовавшей его каждый осознанный миг. Она застегивает рубаху, и он подает ей руку, помогает встать. — Тогда порадуемся, что она не позволила своим инстинктам взять над ней верх. — Вопреки обыкновению он старается не задумываться о своём проступке. — Ну не знаю, — в её голосе проступает дерзкая весёлость, ставшая редким явлением с постоянно маячившей угрозой Корифея, — При том, как она чуть ли не проглотила последнюю книгу Варрика, думаю, есть шанс, что она будет не слишком строга к тебе. В это может быть трудно поверить, но она тот еще романтик. Солас лишь качает головой, погруженный в свои мысли. Но она продолжает улыбаться весь обратный путь, до самого лагеря, погружённого в тяжёлое молчание, которое говорит громче, чем приглушенный кашель Дориана или широко распахнутые глаза Кассандры. Эллана отвечает лишь более широкой улыбкой, бесстыдной, граничащей с двусмысленностью. И устраивается между ними, как будто не произошло ничего необычного, беззастенчива и комфортна в своих решениях, так что и Солас почти чувствует себя также. В глубине души он подозревает, что привязывается, тогда как никаких привязанностей не может себе позволить. Но удержать в голове эту проблему сложно при том, как её голос возвращает его, приковывая его сердце к настоящему моменту. И она выглядит счастливой. Как будто её ноша стала чуть легче на плечах, её щёки всё ещё подёрнуты румянцем. Наверняка, так она выглядела раньше, когда сидела у костра со своим кланом. Сегодня она не Инквизитор, и тот факт, что это его заслуга, приносит Соласу равно удовлетворение и тревогу. И немалую долю осознания. Но он хранит молчание вопреки любопытным взглядам и старается не задумываться о том, что будет после. Какими будут грядущие дни, и как они повлияют на выбор, который ему предстоит свершить. Взгляд, которым она одаривает его прежде, чем нырнуть в свою палатку, западает в память, оседает в сердце словно предостережение. Предостережение даже более тяжкое, чем волчья челюсть на шнурке на его шее.***
Немало времени уходит на то, чтобы смириться с неизбежным: он должен прекратить это. Понимание это даже не формируется полностью до самого их возвращения в Скайхолд, несколькими неделями позже. Их экспедиция прошла успешно, и после долгого времени в пути и в постоянной компании — приветливая тишина его кабинета должна была принести успокоение. Но он не находит пристанища ни в книгах, ни в потоке приглушенных голосов с верхних ярусов башни — всё, о чём он может думать это она. Ощущение её тела под ним, вокруг него. Украдкие обмены взглядами в пути, и те же мысли в её голове, судя по румянцу на щеках и едва сдерживаемой улыбке. В приступе нехарактерной досады он обрушивает ладони в столешницу, разлетаются бумаги со стола, спугнутая ворона в воронятне наверху спархивает со своего насеста. Но если это кто и заметил, никто не комментирует его минутную потерю самообладания. Он обдумывает эту мысль несколько дней — как сказать ей это, как вообще начать объяснять свои доводы, какими шаткими они бы не казались. Не говоря всей правды, он может позволить себе лишь расплывчатые формулировки, и он не может не задумываться, а хватит ли ему убедительности чтобы выстоять перед её расспросами. Он видел, как она выносила приговоры, видел суровую линию её бровей, когда она принимала решения. Она ни за что не отпустит его, не спросив о причинах — не после всего, через что они прошли вместе, кем они друг другу стали. После пары поцелуев он может и смог бы её убедить, но теперь он позволил увидеть ей слишком много, подпустил слишком близко, чтобы даже попытаться притвориться, что то, что у них было, ничего не значит. И она заслуживала объяснений. Но даже не представляя, как подступиться к теме, он обнаруживает, что даже подойти к ней будет сложно. Её не оказывается ни в её покоях, ни где-либо в крепости. Сэра лишь пожимает плечами на его вопросы и просит отвалить, вспоминая мимолетно, что видела, как Эллана пересекала внутренний двор пару часов назад. В таверне никто ничего не знает, а Кассандра лишь одаривает его взглядом, который говорит, что она подозревает, зачем именно он её ищет, но он не в настроении возражать. С мулом, врывшим копыта в землю, спорить бессмысленно, так что и он оставляет Кассандру считать его бесстыдником. Вне сомнений, скоро она начнет думать о нем гораздо хуже. В конце концов, лишь Коул даёт хоть какой-то ответ, хотя он ещё более загадочен, чем внезапное отсутствие той, кого он ищет. — Надо было принять тот чай. Не думала, что он согласится. Почему я так не думала? Она всегда говорила мне думать. Суровая лицом, губы сжаты в линию. Никаких глупостей, вспомни, что было с Тулой и тем парнишкой из Вайкома! Тула. Осёдлана. Отяжбена. А он просто сбежал. — он склонил голову на бок и будто задумался над собственными словами. — Не думаю, что Тула — лошадь. Соласу нравилось считать, что он научился понимать Коула тонко и точно, но иногда недостаток контекста сводит на нет возможность вывести что-то осмысленное из его потока мыслей и впечатлений, порожденных сверхъестественной чуткостью. Он отвечает лишь, — Спасибо тебе, Коул. — прекрасно понимая, что смысла просить иного ответа нет, и Коул кратко кивает. Затем он молчит, и Солас задаётся вопросом, значит ли это, что Эллана не хочет, чтобы он её нашёл. Ведь если так, Коул бы, несомненно, знал бы об этом м поступил бы соответственно своей природе. Это подтверждает то, что он уже успел понять: она расстроена. По какой причине — остается вопросом. Может, она получила весточку от своего клана. Плохие вести? Больше он её не разыскивает, решая, что, какой бы ни была причина её тревоги, он не будет добавлять сегодня новой ноши её утомленной душе.***
Но уже на следующее утро ему не приходится её искать, она приходит к нему сама. Она выглядит уставшей, под глазами залегли круги бессонной ночи, а в избегающем контакта взгляде сквозит то, что не давало ей спать. — Пройдемся? Солас лишь кивает и, пока она ведёт его на стены, удивляется стечению обстоятельств. Это действительно подходящее место для разговора, который он планировал — уж точно более подходящее, чем средоточие случайных взглядов с уровней над ротондой. На ходу, минуя случайного часового, даже не обратившего на них внимания, он воображает, как произносит заготовленные слова, представляет себе боль, которая исказит её лицо, злость, которая сменит её знакомый и предвкушаемый при каждом разговоре смех. Но как тщательно он ни готовился, ему так и не выпадает шанса заговорить. Эллана останавливается, поворачивается к нему с выражением старательно сдержанным и тревожно чуждым на лице, которое он знал так хорошо, что мог бы нарисовать во сне. И когда она наконец говорит, все слова, что он заготовил вылетают из головы, да так быстро, что краем ума он задается вопросом, а был ли у него вообще план. — Я, вроде... э-э... Я, кажется... беременна.
