Глава 2
11 мая 2026 г., 21:00
Она произносит эти слова с достойным уважения спокойствием, учитывая при том, как дрожат руки, прижатые к бокам — чтобы удержаться и не обхватить живот. Боялась, что, вдобавок к тому, что она только что сообщила Соласу, подчёркивать это физическим жестом будет уже слишком. Разговору, которого она страшилась последние два дня, всего пару минут, и уже всё идёт не по плану. И это после того, как она несколько часов мучительно размышляла, как лучше подойти к теме — с осторожностью. Никаких резких движений, чтобы не спугнуть его, не пустить его в бегство.
Спланировала, как же.
Бегство. С удивительной настойчивостью вдруг снова вспоминается Тула. Юная охотница, младше даже Элланы, была очарована сыном человеческого купца как-то раз, когда клан переходил владения Вайкома. Позже парень заявил, что не прикасался к ней, и Тула уехала жить в эльфинаже Стракхевена вместе с младенцем. Стала поучительным примером остальной молодёжи клана.
Никогда не позволяй отяжбить себя ребенком тому, кто скорее сделает ноги, нежели остепенится, — звенят в голове слова Хранительницы, и Эллана собирается с духом. После продолжительного изучения кладки под ногами, поднимает к Соласу глаза.
— Ты... очень молчалив. — она старается не проявлять своего волнения в голосе, но это сложно в этой давящей тишине.
Солас открывает рот. Закрывает снова. Наконец выдает, — Да. — и ни следа его привычного красноречия. Он качает головой, но она не знает, на что. — И ты уверена, что...
— Я собиралась подтвердить это с помощью целителя. — отвечает она раньше, чем он успевает договорить. — Но хотела сообщить тебе прежде, на случай если поползут слухи. Болтунов в крепости хватает, я не хотела, чтобы ты узнал это от кого-то так... — она захлопывает рот, понимая, что её начинает нести, с усилием вдыхает через нос. Она и не рассчитывала, что это выйдет деликатно, но тараторить так, будто она какая-то соплячка, застуканная за аравелями с чьей-то рукой в штанах... — Но если хочешь моего мнения, то... да. Думаю, да.
Он начинает ходить взад-вперёд. Она никогда не видела, чтобы он ходил взад-вперёд. Пожалуй, самое близкое к встревоженности, что она видела в его исполнении было, когда его друг — тот дух — звал на помощь. Но даже тогда он не делал такого. Не было этого почти рыскания в его беспокойном вышагивании, не было боязни остановиться, как будто, замри он на месте, ему придётся мириться с тем, что она сказала.
Она запрещает себе даже глянуть вниз, на свой живот, хотя её тянет и подначивает. Ей было плохо всю прошлую неделю, и она списывала это на приступ недомогания после того проливного холодного дождя, что настиг их на обратном пути из Орлея. Ей в голову не пришла даже мысль, что это может быть что-то ещё, пока не наступила пора менструации, но кровь не пошла. Но даже тогда — она выжидала. Четыре полных дня выжидала, охваченная гнетущим подозрением, что именно произошло. Затем пришло отрицание. Затем — тихий, ползущий ужас. Она давно не бездумный молодняк, которому необходимо предостережение. Но при всей ответственности на её плечах, она ведет себя ненамного лучше такого молодняка. Может быть, в будущем о ней начнут рассказывать истории: Эллана Лавеллан, лидер Инквизиции, которая умудрилась залететь во времена величайших потрясений, которые только видел этот мир последние столетия, подвергнув риску всю миссию и всё, над чем работала, ради того, чтобы покувыркаться в траве.
Ей следовало быть более осторожной. Она ведь всегда была осторожной, всегда всё продумывала наперёд. Ей отлично известны методы предотвратить подобное. Но с Соласом они долго не заходили в своей близости достаточно далеко, чтобы эти методы понадобились. Даже той ночью на той лесной поляне она не ожидала, что он всерьёз примет её негласное предложение. Но он принял, и это было — лучше, чем она могла вообразить. После долгих месяцев и многочисленных намеков с её стороны, она уже начинала задумываться, не бросить ли ей всякие попытки этой авантюры.
Теперь же она начинает задумываться, не лучше ли было поступить именно так.
Она прижимает пальцы к вискам, но это не помогает успокоить бурлящие мысли, и она возвращает внимание к Соласу. Он обращён к ней, но его взгляд застыл где-то вдалеке.
— Ты... — она обрывает себя, не до конца уверенная, что хочет спросить. "Ты злишься?" "Разочарован?" "Напуган до смерти, как и я?" Наконец она формулирует так, чтобы не проявлять сразу собственных страхов, — О чём думаешь, Солас?
Он качает головой, как будто отрицая, что о чем-то размышлял, хоть она и видит тени проносящихся мыслей в его глазах. И в лучшие дни его сложно прочесть, но она научилась видеть приметы. Она знала его достаточно долго, чтобы отмечать мельчайшие перемены в выражении его лица, приобрести какое-то подобие понимания хода его мыслей. Но прямо сейчас прочесть его не удается. То, что она застала его врасплох более чем очевидно, но кроме этого — она не может даже предположить.
Наконец он встречает взглядом её взгляд, и кажется, что он вот-вот ответит что-то — как вдруг дверь ближайшей башни распахивается с оглушительным в тишине скрежетом створки о камень. Показывается посыльный, походкой нервной и торопливой, наверняка с поручением доставить кому-то сообщение. Эллана выжидает, когда он пройдет дальше, к кабинету Каллена, но он вдруг останавливается напротив.
— Леди посол просит вас к себе, ваша милость.
Нельзя вообразить более неподходящего момента, и отчаяние наверняка читается на её лице, потому что выражение посыльного перекашивает. Но она старается говорить вежливо, хотя и хочется кричать, — Это не может подождать?
Он сглатывает, перебегает взглядом между ними двумя, осознавая, что помешал чему-то. — Она сказала, что это важно, — добавляет он, явно выбирая с чьим недовольством ему меньше хотелось бы столкнуться — весёлой до последнего леди Посол или самой леди Инквизитор.
Она понимает, что скорее вернётся к насущному разговору, если просто покончит с этим сообщением, но присутствие Соласа за спиной давит грузом, а его затягивающееся молчание — давит тем сильней. Конечно, это краткое отвлечение может помочь прояснить мысли, ведь только что она была на грани того, чтобы просто выпалить все свои опасения.
— Просто... скажи Жозефине, что я скоро буду.
Посыльный кивает и удаляется — скорее даже ретируется — прочь. Когда дверь захлопывается, они остаются наедине, не считая завывающего ветра и тишины, которая с каждым мигом становится всё более гнетущей.
Ей хочется сказать что-то, но она не знает, что. Извиняться за случившуюся заминку кажется излишним, и она решается на что-то менее... неловкое.
— Мне... следует узнать, что у неё за дело. — она не глядит ему в глаза. Не может рискнуть, ибо вдруг страшится того, что может в них увидеть. Приподнимает руку, чтобы коснуться его руки, но трусливо останавливает себя, роняет руку вниз. — Я... Увидимся позже? — спрашивает она, и спешка проявляется в её торопливых словах. — В моих комнатах?
Где-то, где будет чуть больше уединения, где будет надежда на разговор без прерываний. В своих покоях она будет чувствовать себя менее уязвимой, и если нестабильные эмоции возьмут над ней верх, поблизости не будет лишних ушей и глаз, лицезрящих крушение её тщательно поддерживаемого самообладания. Леди Инквизитору не положено проявлять слабость, и уж тем менее полезно будет для морали, если её застанут рыдающей на крепостной стене.
Она не дожидается ответа, паника будто толкает её прочь. Уходя, она не рискует даже оглянуться.
Но она спиной чувствует его взгляд, весь путь своего побега. Едва не переходя на бег на последних шагах к двери.
***
Она преодолевает залу, избегая обычных приветствий и долгих взглядов, провожающих её мимо. Ужасающая мысль преследует её по пятам: что они знают, все знают, о чём она думает, что прячет. И она с резкостью, едва не граничащей с грубостью, проскальзывает мимо собравшейся знати и агентов, прямиком к деревянным дверям в противоположном конце. Первые двери отрезают гомон залы за её спиной, и Эллана невольно вздыхает, толкая вторые двери и проходя в знакомый кабинет. Золотой свет камина и тихое поскрипывание пера по бумаге встречают её прежде, чем она переступает порог. Жозефина поднимает на неё глаза со своих бумаг, и её лицо расцветает улыбкой, прогоняющей следы усталости. Не смотря на внушительный объём обязанностей леди посол всегда находит время, и, при взгляде на неё, у Элланы возникает необъяснимое желание поделиться проблемами с кем-то непричастным. С кем-то, кто даст совет. Вместе с экзотичным, приносящим тихое удовлетворение угощением. С кем-то, вроде Джози. "Ты здесь не для этого" — Хотела меня видеть? — Ах, да. — она откладывает перо и достает лист пергамента из ближайшей стопки, протягивает ей. Эллана старается не обращать внимания на то, как дрожит рука, когда она принимает его. Если Джози что и заметит, она ничего не расскажет. — Вас приглашают принять участие в банкете на этой неделе. Иной раз я бы не посчитала это важным, но господа необычайно настойчивы и, к сожалению, нам пригодилась бы их поддержка, если мы хотим продвинуть своё влияние в Неварре. Они ожидают ответа к завтрашнему дню. Ответить позже будет воспринято как оскорбление. Эллана глядит на приглашение, на элегантное тиснение и восковую печать, пробегает глазами содержание — но слова не собираются в предложения. И лишь бормочет, — Очаровательные люди. Джози выдает нечто среднее между вздохом и смешком. — Вам надо послушать, что о них рассказывает Кассандра. Я лично их не встречала, но судя по их письмам, не думаю, что её раздражение преувеличено. Эллана пытается улыбнуться в ответ, но при всём её навыке играть роли, притворяться перед Джози сложно. — Что ж, можешь ответить, что я буду. Банкет — это всяко лучше зачумленных болот. Жозефина улыбается, — Я бы не была так скора в суждениях, ваша милость. Эллана лишь качает головой, — Оставлю написание ответного письма тебе. Она возвращает приглашение, понимая, что не прочла и слова, и с гнетущим волнением осознает, что теперь, когда с этим делом покончено, её вновь ждёт разговор. Её ладони запотевают при мысли о реакции Соласа — или скорее о её отсутствии. Но всё же, единственно, что она ему высказала, было лишь предположением. Возможно, он был не в состоянии полностью принять новость с тем, что остаются всё же некие сомнения в её положении. Она только собралась уходить, как вдруг разворачивается на пятках обратно. — Мне нужен целитель. Темные брови Жозефины приподнимаются, лицо преображается искренним изумлением. Не успевает она открыть рот, Эллана добавляет, — Маг. Кто-то... надёжный. Она знает, Жозефина не станет лезть с расспросами. Но при всём неоспоримом профессионализме, дружба, которую они взрастили за эти два года, не позволяет Джози отмахнуться без того, чтобы хотя бы не спросить, — Всё в порядке? Эллана мешкает. Было бы так легко просто рассказать. Так легко поделиться всем, здесь и сейчас. Но ей нужно время, чтобы собраться с мыслями. Чтобы снова поговорить с Соласом. Да и к тому же, ей нужно всё подтвердить, убедиться, что это не какое-то несчастливое стечение обстоятельств, но в самом деле необычайно настойчивая брюшная инфекция. — Пока не знаю. Джози отвечает кратким кивком, который говорит, что попытки Элланы в лёгкость неубедительны ни на йоту. Но ничего не добавляет, как если бы просьба была обычным будничным делом, вроде смены постельных принадлежностей из-за раздражающих перьев в подушках. И Эллана никогда не была так благодарна её деловому подходу. Может, если относиться к этому, как к любой другой задаче, она и станет такой. — Я обращусь к магам. Оказанное вами гостеприимство и лояльность наверняка обеспечат необходимую осторожность. — её взгляд задерживается, и Эллана видит, что Джози хочет расспросить подробней. — Мне отправить его в ваши покои или?.. — Да, то есть, в мои покои, да. Думаю, так оно будет лучше. — так оно будет в тайне. Если она обратится к магам лично, пойдут разговоры. Вопросы. Слухи, которых она сейчас не может допустить. — Благодарю, Джози. Та снова кивает, и Эллана — пока не выпалила чего-нибудь ещё, пока не проболталась о том, что так хочется рассказать, хотя бы затем, чтобы обсудить это с кем-то, кто не ответит осуждающим молчанием — отворачивается и уходит. И гораздо поспешней, чем было бы необходимо. Подспудно гложет тихий вопрос: а не она ли на деле пытается бежать? Но ответа нет, даже для самой себя — и это самое неприятное.***
Целителем оказалась женщина с тёмными с проседью волосами, стянутыми в тугой узел на затылке, облаченная в одежды, больше подходящие битвам нежели вызовам на дом. Она представляется Мартой и в отличие от многих в крепости не пытается излишне приукрасить своё приветствие Инквизитору. Хотя в суровых чертах её лица читается доброта, а в деловитости — забота. Эллана проводит её к кушетке и, когда Марта спрашивает о её недомогании, призывает на помощь ту же отвагу, которая помогла выпалить те же слова на крепостной стене ещё утром. — Я думаю, что, возможно, беременна. Она ожидала хоть какого-то удивления, но удивляется сама, когда Марта простым кивком принимает к сведению её слова и просит приподнять рубаху. Дождавшись, когда она послушается, она прикладывает руки к её животу — на удивление тёплые, но Эллана еле сдерживается, чтобы не скривиться на своём месте. — Хм-м, — выдает целительница нейтральным низким голосом. Затем добавляет, — Да. Эллана втягивает воздуха в грудь, неуверенная, что услышала правильно, — Да? Марта приподнимает бровь на её переспрашивание. — Да. — Но потом суровые черты смягчаются искренним деликатным весельем. — Не на этот ответ вы надеялись, надо полагать? Возражение поднимается в ней волной, но так и не формируется на языке. — Не... не знаю, на что я надеялась. — признаёт она. Марта пожимает плечами. — Это честный ответ. Стыдиться нечего. — она глядит Эллане в глаза. — Не все мы об этом просим. В её словах чувствуется подтекст — глубже, чем могло бы показаться — но он лишь возвращает Эллану с собственной неосторожности. И к ошеломлённому молчанию, с которым Солас принял её слова. В волнении её руки начинают дрожать, и она обнимает себя за живот. — Вы же не?.. Марта улыбается с выражением знающего терпения, — Негласность строго предполагалась, не волнуйтесь. Я не вымолвлю об этом и слова. Однако, если вы не возражаете, я бы хотела посоветовать: вам надо сообщить об этом хоть кому-то. Если вознамеритесь оставить ребенка, необходимо будет предпринять некоторые меры. Сбавить нагрузку, избегать стресса. А у вас в последнее время и того и другого предостаточно. Затем она деликатно склоняет голову в её сторону с тщательно нейтральным выражением, — Если позволите спросить, — произносит она всё также безо всякой "миледи", "Вестницы" или даже "леди Инквизитор", и это неожиданно освежает, — Вы планируете его оставить? Вопрос заставляет её вздрогнуть и вскинуть глаза, но удивление длится лишь миг. Это придётся решить, и скорее раньше, чем позже. Конечно, если она захочет, можно пойти кратким путём. Определённые травы, принятые до определённого срока. А потом... Ну что же. Она уже пробовала эти размышления раньше, ещё до того, как убедилась, но её обуревало такое волнение по поводу реакции Соласа, что толком обдумать это не выходило. Но сейчас она пытается не думать о нём. Или о Якоре, или даже об Инквизиции. Она оставила в голове лишь этот вопрос, и первый немедленный ответ, что приходит на ум, без оглядки на всё остальное: — Да. — произносит она с выдохом. Марта не выражает ни одобрения, ни осуждения такого ответа, только кивает и поднимается на ноги. — Я ни в коем случае не повитуха, но, если понадоблюсь, вы знаете, где меня искать. — произносит она просто и удаляется к лестнице. Оставляет Эллану одну с ответом на один вопрос, и десятком новых вопросов на очереди. Она не знает, как долго сидит так, на том же месте. Солнце преодолело звенит и уже клонится к горам за высокими окнами, бросает длинные тени через полы комнат. Есть не хочется, и её явно хватятся за ужином, но пока что никто не пришёл с расспросами и это немного утешает. Она не уверена, что смогла бы удержать собственное лицо под контролем и не выдать всего своего внутреннего смятения. Кассандра будет волноваться. А Дориан возможно даже озвучит вопрос, и Коул, каким бы безобидным он ни был, выдаст им все нужные ответы. А Солас... И тогда заунывно заскрипела дверь, открываясь. Захлопнулась снова, и Эллане не нужно гадать, кто пришел её навестить. В конце концов, она сама его пригласила. Под тихие шаги по лестнице она пытается придумать, что теперь сказать — как вернуться к разговору, от которого она едва не сбежала утром, и как сообщить, что её опасения только что подтвердились. Но вот он преодолевает последнюю ступеньку, и по мимолетному выражению его лица, по глазам, встретившимся с её глазами, она понимает, что говорить ничего не нужно. Солас встаёт неподалеку от кушетки. Эллана не шевелится, не заботится даже заправить рубаху на место. Он бросает быстрый взгляд к её животу, и, хотя она видит, как на его лице закрепляется понимание, она не может разобрать чего-либо ещё. Не может понять, раздосадован он новостями или просто равнодушен. И что хуже: она не уверена, какой вариант был бы ей больней. В ней нарастает отчаяние, словно маленькая буря. Отчаяние из-за его продолжающегося молчания, которое душит её заживо тогда, когда ей необходима какая-то передышка. — Если ты чего-нибудь не скажешь... — начинает она, и её голос срывается, от злости ли, от сдерживаемых слез, она не знает. Возможно, смесь того и другого, учитывая, в каком она напряжении. — Я начну предполагать худшее. Я не спала два дня и меня рвало всем, что я пыталась съесть, так что тебе придется простить мне мою взвинченность. Но прошу. Скажи хоть что-то. Хоть что-то, главное не тяни это невыносимое молчание. Это будто бы вырвало его из оцепенения, так что он наконец начинает глядеть на неё, а не сквозь. И хотя теперь он смотрит прямо на неё, напряженно, она всё ещё не может понять, о чём он думает. Скажет ли он что-то хорошее — или подтвердит тот страх, что не давал ей спать двое суток. А потом — совершенно внезапно — его лицо меняется. Его брови собираются, а в глазах появляется решимость. Он наконец видит её, а не нечто неведомое вдалеке. Миг она гадает, потянется ли он к ней, но он этого не делает, и это заверение о силе её воли, которая не даёт ей сломиться. Солас вздыхает — резко и отрывисто, словно выругался — разворачивается на пятках. К окнам, к горам и небу за ними. Эллана наблюдает за его поведением, и её вдруг охватывает тревога. Будто она вот-вот вступит в битву с завязанными глазами — она не знает, чего ожидать. Наконец, когда она уже почти перестала надеяться услышать от него хоть какой-то словесный ответ, он вздыхает. На этот раз тяжко, с видимостью поражения. К этому моменту она готова уже и к такому, не в ожидании радости и ликования она невольно сдерживала своё дыхание. Но когда он начинает говорить, в его голосе звучит нечто новое, нечто, чего она никогда прежде не слышала, а слова — совершенно не те, что она могла ожидать. — Ты должна кое-что узнать.
