Сборники с Genshin Impact

Рассвет над Порт-Осмосом был похож на разлитую ртуть — серый, тягучий, без единого проблеска тепла. Мы шли по мостовой вдоль канала, и от воды поднимался запах разложения, перемешанный с цветением поздних кувшинок. Аль-Хайтам шагал впереди, как всегда, чуть расслабленно, но с той идеальной геометрией движений, которая делала его похожим на механизм, которому позволили носить человеческую кожу. — Жертва не была отравлена, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос — низкий, ровный, почти скучающий. — Паралич наступил до смерти. Значит, искали не боль, а беспомощность. Я шёл за ним, записывая детали в блокнот. Убийство в закрытой оранжерее. Тело, застывшее с мольбой на лице, глаза — два высохших озера. Местная стража разводила руками, бормоча про «проклятие семян». Аль-Хайтам же просто снял очки, протёр линзы и сказал: «Это не проклятие. Это ботаника». Оранжерея встретила нас влажным жаром. Стебли растений здесь были толщиной в руку взрослого мужчины, и некоторые из них пульсировали — медленно, как вены на виске умирающего. В центре, под куполом из мутного стекла, рос цветок, которого я раньше не видел. Его лепестки были цвета старой бронзы, а из сердцевины торчал початок, покрытый маслянистой чёрной пыльцой. — Cerebrum mori, — тихо сказал Аль-Хайтам. — Мозгосмертник. В период спорации выделяет агент, который у некоторых людей... запускает обратный процесс мышления. Сначала эйфория. Потом — дереализация. Потом — чистое, незамутнённое зрение зверя. — То есть, — я подошёл ближе, чтобы рассмотреть пыльцу, — жертва просто... забыла, что человек? — Хуже, — он резко схватил меня за запястье, оттаскивая назад. Но было поздно. Порыв ветра из разбитой форточки качнул соцветие, и чёрное облако взметнулось вверх, ударило мне в лицо. Горячее. Сладкое. С запахом грозы и миндаля. Я успел услышать его рык — впервые за всё время знакомства настоящий, живой звук, похожий на треск рвущейся стали. А потом мир сложился пополам. Очнулся я в том же положении — стоя на коленях, но не помнил, как опустился. В голове росло что-то чужое. Как будто кто-то взял мои воспоминания, эмоции, все «почему» и «зачем», свернул их в трубочку и засунул глубоко в позвоночник, оставив черепную коробку пустой. А в пустоте этой поселилась вибрация. Я поднял глаза. Аль-Хайтам стоял в трёх метрах, зажав нос и рот платком. Его глаза — обычно спокойные, как у человека, решившего все уравнения мира — сейчас были расширены. Но не от страха. Нет. Зрачки сократились до точек. Так смотрит голодный шакал, когда выбирает, с какой стороны вскрыть живот добыче. — Акио, — голос его звучал сквозь вату. — Ты слышишь меня? — Да, — прошептал я. Горло жгло. — Что... что со мной? — Ты вдохнул споры. У тебя есть примерно час, пока они не перестроят твою лимбическую систему. Я отведу тебя в больницу. Ты будешь идти молча и не дышать глубоко. Он протянул руку. Я попытался встать — и тут же рухнул. Потому что гул в голове превратился в вой. А вой этот вдруг обрёл смысл. Он кричал мне на языке, которого я не учил, но понимал каждое слово: «Посмотри на него. Смотри, как стоят его мышцы. Смотри, как он сканирует тебя взглядом. Он не хочет тебе помочь. Он хочет понять, как ты работаешь. Разобрать. Изучить. Уничтожить. Враг». Я замер. Враг. Да. Конечно. Почему я сразу не понял? Этот человек никогда не проявлял эмоций. Всегда был на шаг впереди. Он не спасал меня — он изучал мою реакцию на яд, чтобы потом записать в свой чёртов конспект. — Акио, вставай, — повторил он, и в голосе впервые проскользнула нотка, которую раньше я бы назвал тревогой. Но сейчас я слышал в ней притворство. Ложь. Уловку. «Он подойдёт ближе. Он коснётся тебя. И тогда — переломит шею. Два пальца. Ты знаешь его силу». Аль-Хайтам сделал шаг. Потом второй. Его лицо — красивое, чужое, непроницаемое — наклонилось ко мне. Я видел каждую пору на его коже. Каждый волосок. И в уголках его губ — микроскопическое движение. Жест, который мой больной разум расшифровал как предвкушение. — Не трогай меня, — выдохнул я. Он остановился. Удивлён? Нет. Скорее, зафиксировал аномалию. — Акио, это яд говорит в тебе. Ты должен довериться мне. Довериться. Смешно. Зверь внутри меня оскалился. — Я сказал, — мой голос сел до шёпота, но в нём звенело что-то первобытное, — отойди, тварь. Он не отошёл. Он, блядь, наклонился ещё ниже, схватил меня за подбородок, запрокинул голову, заглядывая в глаза. И в этот момент — я не знаю, что сработало: его хватка, запах его кожи или просто финальный щелчок переключателя в моём мозгу — но я перестал быть собой. Мир схлопнулся до одной задачи: убить. Удар пришёлся в солнечное сплетение. Аль-Хайтам не ожидал — я видел это по микросекундному замешательству, когда он отлетел к стене оранжереи, сбив плечом стеллаж с горшками. Глина разлетелась осколками. Земля посыпалась на пол. Он поднялся медленно, как будто давая мне шанс опомниться. Дурак. Шансов не было. В моём мире остались только цели. Тёплые, лёгкие, ломкие цели, которые хрустят, если сжать. — Акио. — Он вытер разбитую губу. Кровь. Алая, яркая, пахнущая медью. Запах ударил в ноздри, и внутри меня что-то застонало от удовольствия. — Я не хочу делать тебе больно. Я бросился на него. Не как человек — как пантера, как молния, как само безумие, облёкшееся в плоть. Аль-Хайтам уклонился, но я успел зацепить его предплечье ногтями. Полоса из четырёх глубоких царапин, секундное замешательство — и вот я уже снова в воздухе, локтем бью его по рёбрам. Треск. Настоящий, мокрый треск. Он закашлялся, отступая, а я наступал, и с каждым моим шагом в голове звучал хор: «Кости. Сломай кости. Открой его. Посмотри, какой он внутри. Такой же красный. Такой же мягкий. Убей. Убей. УБЕЙ». — Прекрати, — прохрипел он, перехватывая мою руку в миллиметре от своего горла. Его пальцы — стальные капканы — сжали моё запястье. Я зарычал. Реально зарычал, низко, горлом, как волк в капкане. — Ты сильнее, чем кажешься, но ты не сможешь победить меня в таком состоянии. Он попытался скрутить меня. Болевой приём. Всё правильно — чисто, выверено, без жестокости. Но зверь не знает болевых приёмов. Зверь знает только зубы. Я извернулся, вцепился ему в плечо — и укусил. Сквозь ткань, сквозь кожу, до мышц. Кровь хлынула мне в рот, горячая, солёная, живая. Аль-Хайтам вскрикнул. Коротко, сдавленно — первый звук, который он издал за всю нашу совместную работу, который не был просчитан. — Ты... — выдохнул он, и в его глазах мелькнуло что-то, что я никогда там не видел. Не страх. Обида? Разочарование? Или просто сожаление о том, что сейчас ему придётся сделать.

***

Дальше было кровавое месиво из движений. Аль-Хайтам перестал сдерживаться. Удар в челюсть — мир пошёл рябью. Подсечка — я падаю на спину, стеклянный горшок разбивается под лопатками, осколки впиваются в кожу. Он сверху, коленом на груди, пытается заломить мне руки. Но я не чувствую боли. Вообще. Никакой. Где-то на периферии сознания я понимаю, что это ненормально, что осколки должны жечь, а вместо этого я чувствую только эйфорию, граничащую с религиозным экстазом. Я вырываюсь. Моя ладонь находит разбитый горшок. Черепок с острым краем. Я втыкаю ему в бедро. Глубоко. Он дёргается, но не кричит — только выдыхает сквозь зубы, и этот звук похож на шипение паровоза. Кровь заливает его брюки. Мои руки. Пол. — Акио... — шепчет он, отползая. Настоящий Аль-Хайтам, Великий Секретарь, Человек-Логика, отползает от меня на четвереньках, оставляя за собой кровавый след. — Ты убьёшь меня. Ты правда убьёшь. И в этот момент я слышу в его голосе то, что заставляет зверя внутри меня замереть на секунду. Он не боится смерти. Он боится того, что не сможет меня спасти. Но эта секунда длится ровно мгновение. Потом гул возвращается, и я бросаюсь на него снова. Я не помню, сколько это длилось. Десять минут? Полчаса? Вечность? Очнулся я от того, что в лёгкие хлынул воздух — холодный, резкий, с запахом озона и горелого. Кто-то разбил стеклянный купол оранжереи, и внутрь ворвался ветер с канала. Я лежал на спине, и всё тело пульсировало единой огромной раной. Каждое ребро отзывалось при дыхании. Левая рука была вывернута под неестественным углом. Глаз заплыл. А надо мной стоял Аль-Хайтам. Он держался за стену. Его лицо было белым, как бумага, и всё в крови — моей и его. Бедро перетянуто жгутом из собственной рубашки, но ткань насквозь пропиталась тёмным. Он шатался, но стоял. Он всегда стоял. — Ты вернулся, — сказал он. Просто. Констатировал факт. И я понял, что гул в голове исчез. Ушёл, оставив после себя чудовищную пустоту, в которую хлынуло осознание. Каждого движения. Каждого удара. Каждого моего наслаждения от того, как хрустят его кости под моими руками. — О боже, — прошептал я. Голос не слушался. — О боже, Хайтам... что я... — Ты не виноват, — перебил он, и в его тоне не было снисхождения. Только усталая правда. — Споры Cerebrum mori подавляют префронтальную кору. Ты действовал на чистой лимбике. Это был не ты. — Я чуть не убил тебя. — Ты пытался, — он попытался улыбнуться — и скривился от боли. — У тебя неплохо получалось. Я не думал, что ты способен на такую жестокость. Мой просчёт. Он опустился на колени рядом со мной. Потрогал мою сломанную руку — осторожно, профессионально, оценивая повреждения. Я смотрел на его пальцы — те самые, которыми он час назад отбивал мои удары, и на которых теперь запеклась моя кровь. — Прости, — выдавил я. — Прости, прости, прости... — За что? — он поднял на меня глаза. И я увидел в них то, что никогда не замечал раньше. Не холод. Не расчёт. А что-то живое, глубоко запрятанное, почти испуганное собственной хрупкостью. — За то, что показал мне, каково это — быть беспомощным? Я редко это чувствую. Возможно, мне было полезно. — Ты серьёзно? — я попытался рассмеяться — и закашлялся кровью. — Ты философствуешь, когда я почти откусил тебе плечо? Аль-Хайтам молчал несколько секунд. Потом медленно, с трудом наклонился и коснулся лбом моего лба. Жест настолько нехарактерный для него, что у меня перехватило дыхание. — Ты ничего не откусил, — сказал он тихо. — Только оставил следы. Они заживут. А вот если бы я не справился... если бы я позволил тебе... — он замолчал. Его дыхание было неровным, горячим на моей щеке. — Ты бы не простил себе этого. А я бы не пережил твоей смерти. Я закрыл глаза. По лицу текло что-то мокрое — не только кровь. — Ты меня боялся? — спросил я шёпотом. — Я боялся не тебя, — ответил он, отстраняясь. Взял мою здоровую руку, прижал к своей груди — там, где сердце колотилось часто и сбивчиво. — Я боялся этого. Того, что мой пульс ускоряется не от угрозы. А от того, что ты можешь умереть у меня на руках, и я ничего не смогу сделать, потому что моя логика не вылечит ни твой яд, ни мою... привязанность. Он произнёс это слово так, будто выплюнул занозу. — Привязанность, — повторил я, чувствуя, как сознание снова начинает меркнуть, но теперь уже от потери крови, а не от яда. — Как нежно. Ты бы сказал «любовь»? Аль-Хайтам не ответил. Он просто сел рядом, прислонился спиной к разбитому стеллажу, взял мою голову к себе на колени и закрыл глаза. — Выживи, — сказал он. — Потом я тебе всё объясню. С цитатами, ссылками и статистической значимостью. — Ты ужасный человек, — прошептал я, проваливаясь в спасительную темноту. — Знаю, — донёсся его голос уже откуда-то издалека. — Но теперь ты знаешь, на что я готов ради тебя. Даже если ты пытаешься меня убить. А потом пришла тишина. И в этой тишине, пахнущей кровью, разбитой глиной и умирающими цветами, я впервые понял, что такое быть спасённым монстром, который научился чувствовать.