Ситх, падаван и бардак в голове

      В последнюю секунду жизни он успел подумать: "Вот это удачно".       Асфальт приближался со скоростью, которую обычно называют «несовместимой с жизнью». Восьмой этаж, неудачный карниз, мокрая черепица — всё это было плохой идеей с самого начала. Он это знал. Но кто ж слушает?       Тело встретило землю с влажным хрустом, который не услышал уже никто, кроме вороны на фонарном столбе. Та наклонила голову, каркнула, решила, что сегодня обед сам себя не найдёт и улетела.       А потом наступила тишина.       Не та тишина, когда в ушах звенит от удара. Абсолютная. Без дыхания, без пульса, без глупой мысли «а может, отмажут». Его не стало. Просто — “клип” — выключили.       Но сознание — зараза такая — не погасло.       Он висел в пустоте. Ни тела, ни рук, ни ног, только точка зрения без источника. Вокруг — ни звёзд, ни тьмы, ни даже той приятной ваты в сознании, которую обещают в описаниях клинической смерти. Он попытался возмутиться — и обнаружил, что возмущаться нечем. — “Серьёзно?” — мысль возникла сама собой, без голоса. — “Я рассчитывал на туннель, свет, хотя бы чертей с вилами. А тут — пустота, как в холодильнике после зарплаты.”       Пустота не ответила. Она была вежливой. В отличии от него.       Потом все вокруг скрутило и сдавило.       Он не понял, откуда пришла боль — ведь тела-то нет. Но она пришла. Будто его — всю эту бестелесную сущность — взяли за разные концы и начали выкручивать, как мокрую тряпку. Он попытался закричать — и не смог, потому что рта больше не существовало. — “Вот это я вписался”, — мелькнуло паническое. — "Только умер — и уже пытают. Видимо, карма была хуже, чем я думал.”       Пространство — если это можно было назвать пространством — сморщилось, сложилось гармошкой, а потом разорвалось. Прямо перед ним (перед чем? ну, в любом месте этого пространства, но он не обратил на это внимания) возникла червоточина. Он узнал её по картинкам из интернета. Ну, почти. Только там их рисовали красивыми воронками, а эта была похожа на анус вселенной, который решил, что пора бы уже выпустить газы. — “Класс”, — подумал он, пытаясь не выть от боли, хоть и нечем. — “Меня засасывает в космическую жопу”.       Засасывало. Медленно, неумолимо, с ощущением, что его размазывают по стенкам тоннеля, которого не существует. Он попробовал уцепиться — не за что. Попробовал пнуть — нечем. Червоточина хлюпнула с мерзким, довольным звуком, и он провалился.       Дальше было только хуже.       Он летел сквозь что-то, что одновременно было везде и нигде. Мимо проносились обрывки — лиц, слов, криков. Он успел уловить: «…во имя древнего договора…», «…кровь невинных…», «…семь жизней за одну…». Голоса звучали на языке, которого он не знал, но каким-то образом понимал. Как субтитры в плохом переводе. — “Ритуал?” — догадался он. — “Меня втянуло в чей-то ритуал? Я что очередной покойник-неудачник!?”       Идея была настолько оскорбительной, что он попытался возмутиться. В этот момент червоточина сделала кульбит, и его разорвало.       Не фигурально. Буквально.       Ощущение было такое, будто кто-то взял его душу, вцепился зубами посередине и рванул в разные стороны. Он бы заорал, если бы мог. Вместо этого он просто… распался. На две равные половины. Каждая — живая, каждая — сознающая, каждая — орущая от боли на частоте, которую не слышат даже киты. — "Да ёбаный в рот!" — заорала левая половина. — "Согласен!" — заорала правая.       Их разносило в разные стороны. Он видел двумя половинками, чувствовал двумя половинами, и каждая из них знала, что где-то есть другая. Близко. Родная. Кровная. Разорванная.       Потом тьма сгустилась и стала плотнее.       Не та пустота, что была в начале, когда он по большей части ориентировался на свои ощущения, а другая. Густая, маслянистая, пахнущая старой кровью и ладаном. Он (обеими половинами) влетел в неё как в болото. Вокруг замерцали красные огни. Каменные стены, алтарь, фигуры в чёрном — они стояли в круге, держались за руки, и у каждого на груди висела эмблема: какая-то загогулина из металла. Фанатики чертовы. — “Красиво”, — подумала одна из половин, а вторая дополнила. — “Прямо как в кино. Только в кино не разрывают душу на сувениры”.       Женщина на алтаре кричала. Она была беременна — живот округлый, огромный, по коже бегут голубые искры, будто через нее пустили ток. Один из мужчин, который в отличии от остальных был одет в более дорогую мантию, глава этого клуба по интересам наверное, держал над ней кинжал с черным лезвием. Он что-то шептал — на том же языке, что и голоса в червоточине. — …прими жертву, древний храм. Дай нам силу. Дай нам наследника.       Левая половина почувствовала, что её начинает засасывать в сторону этой женщины. Она попробовала рвануться — бесполезно. Ритуал держал мёртвой хваткой. — “А вторая половина?” — мелькнуло отчаянное. — “Куда попадёт она?”       Он не успел додумать. Боль накрыла снова — теперь не разрывающая, а сжимающая, выдавливающая, как зубную пасту из тюбика. Он сжимался, сворачивался, превращался в точку света — отчаянно яркого, сопротивляющегося. Белого как сверхновая.       А потом — щелчок.       Он вдохнул.       В первый раз в новой жизни. Лёгкие — маленькие, нежные, ещё не знающие, что такое воздух — расправились с криком. Он заорал. Не потому, что было страшно (хотя и страшно тоже). А потому, что младенцы так делают. Рефлекс.       Но сквозь этот крик он успел услышать второй крик. Рядом. Тот же тембр, та же высота. Девочка. Он не знал, почему так уверен в этом, если даже не видит ничего перед собой. Её вытащили из матери секундой позже, и она тоже дышала, тоже орала, тоже была.       Он лежал в тёплых руках повитухи. Слепой, беспомощный, с глазами, которые ещё не научились фокусироваться, и вдруг почувствовал её. Не рядом — прямо в ней. Другой конец его души пульсировал где-то в полуметре. Он видел её глазами — тоже размыто, тоже мокро, но видел. Она видела им. Они смотрели друг на друга двумя парами новорождённых глаз, и в этом было что-то неправильное. Что-то такое, для чего в галактике ещё не придумали названия. — “У меня две головы”, — отстранённо подумал он. — “Два тела. И один разум. И ни одной инструкции. Отлично. Просто прекрасно”.       Мать, ещё тяжело дышащая после родов, повернула голову к детям. Глаза у неё были серые, мокрые. — Близнецы, — выдохнула она. — Мальчик и девочка.       Глава клана посмотрел на них. В его взгляде не было нежности. Только удовлетворение и гордость за собственные действия. — Наследники, — поправил он. — Они приведут Силу в равновесие и восстановят справедливость, принеся в этот мир Тьму. Ритуал удался.       Мальчик-который-девочка (он ещё не решил, как к себе обращаться) лежал в пелёнках и понимал только одно: его разорвали на две половины, скормили древнему ритуалу, запихнули в младенческие тела — и теперь у него в запасе лет шестнадцать, чтобы не сойти с ума от раздвоения сознания.       Он всхлипнул. Вторая половина — девчачья — всхлипнула следом. Не от боли. От чистой, незамутнённой злости и бессильной ярости. — “Я умер, чтобы родиться в месте, где нет интернета, и меня уже пытают всеми возможными способами”, — подумал он. — “Ну, спасибо, ублюдки”.       В храме зажглись свечи. Ритуал был завершён. Древняя семья получила своих наследников.       А он получил две жизни, одну на двоих, и ни малейшего понятия, что с этим делать дальше.