Ситх, падаван и бардак в голове

*Со стороны Индиры*

      Индира поняла, что что-то пошло не так, когда в первый раз захотела почесать нос.       Рука — крошечная, розовая, с ноготками размером с рисовое зёрнышко — дёрнулась вверх и шлёпнула по лицу с грацией пьяного краба. Нос остался непочесанным. Вместо этого пальцы попали в глаз. — "Мой глаз", — поправил он себя мысленно, — "То есть её глаз. То есть наш. Господи, как же это бесит."       Тело не слушалось. Вообще. Оно лежало в колыбели — тёплой, мягкой, пахнущей чем-то травяным — и отказывалось выполнять элементарные команды. Поднять руку? Получите судорогу. Повернуть голову? Шея держит ровно полторы секунды, потом безвольно заваливается набок. Сфокусировать взгляд? Ха-ха.       Мир выглядел как размытое пятно света и теней. Иногда пятно приближалось — это кто-то наклонялся над колыбелью. Иногда издавало звуки — низкие, бубнящие, неразборчивые. Он пытался вслушаться, но слова рассыпались на слоги, как плохо собранный код. — "Язык незнакомый. Логично. Я же на куличиках. В теле младенца-девочки, ну, или младенца-мальчика, смотря откуда смотреть."       Последний пункт (про девочку) он повторял про себя с упорством мантры. Не помогало. Им кстати дали имена и поняли они это, только потому что обращались к ним именно этими словами в основном. Индира и Морган. Но возможно это просто какие-то слова на местном диалекте, означающие например, ребенка или ещё что-то.       Рядом — не физически рядом, а внутри, в той точке сознания, которая раньше была целой — пульсировало второе тело. Морган. Его брат-близнец, его вторая половина, его же собственные вторые глаза и вторые уши. Морган сейчас тоже лежал в колыбели, в соседней комнате, и тоже пытался пошевелить рукой. Безуспешно. — "Ну хоть не один такой криворукий", — подумал он, — "Вернее, криворукая. Тьфу."       Морган в ответ транслировал волну усталого согласия. Без слов — связь пока не позволяла передавать мысли чётко, только эмоции и образы. Сейчас это было похоже на два компьютера, соединённых древним dial-up модемом: связь есть, но скорость такая, что проще крикнуть в соседнюю комнату.       Собственно, они и кричали. Часто. Громко. С завидной регулярностью.       Потому что это работало. — Опять, — вздохнула женщина, склоняясь над колыбелью Индиры. Голос у неё был усталый, но не злой, — Ну чего ты, маленькая? Мокрая? Голодная?       Индира заорала громче. Не потому, что хотела есть. Просто он не понимал ни слова и это был единственный доступный способ коммуникации. Крик означал: "Эй, я тут! Я существую! Обратите на меня внимание, пока я не сошёл с ума от скуки и невозможности почесать чёртов нос!"       Женщина — её звали Элис, он узнал это позже, когда научился разбирать слова — взяла его на руки. Тепло. Мягко. От неё пахло мылом и чем-то сладким, вроде ванили. Она начала покачивать, что-то напевая. — "Уровень комфорта: повышен", — отметил он, — "Враги: нос, гравитация, собственные конечности. Союзники: Элис, крик, вторая половина души."       Элис была не матерью. Мать он видел редко — та появлялась раз в несколько дней, бледная, с тёмными кругами под серыми глазами. Но это если он правильно ее увидел. Смотрела на детей странно: не с любовью, а с каким-то болезненным любопытством. Как на эксперимент, который удался, но оставил шрамы. — "Ритуал её вымотал", — догадывался он, — "Родить двоих детей, в которых запихнули разорванную душу жертвенного младенца... или младенцев? Я так и не понял, сколько их было. Короче, неудивительно, что она выглядит как зомби."       Отец не появлялся вообще. Или появлялся, но он не мог его разглядеть — зрение всё ещё было как у новорождённого котёнка: пятна, тени, иногда яркий свет, от которого хотелось зажмуриться.       Зато слуги были постоянно. Элис — главная няня, полная женщина с тёплыми руками и тихим голосом. Ещё был старик по имени Варен — он приходил реже, в основном когда нужно было перенести детей куда-то или проверить, всё ли в порядке с "сосудами". Так их называл отец. Сосуды. Как будто они были не детьми, а контейнерами для чего-то ценного. — "Технически так и есть", — признавал он, — "Мы — контейнеры для половины души неудачливого программиста, который упал с крыши. Ирония судьбы: всю жизнь работал с контейнерами — Docker, Kubernetes, вот это всё — а теперь сам стал одним из."       Варен, в отличие от Элис, не пытался сюсюкать. Он просто делал свою работу: проверял, ровно ли дышат, не посинели ли губы, не появилась ли сыпь. Но однажды — Индире было около двух месяцев — он задержался у колыбели дольше обычного. Просто стоял и смотрел. А потом еле слышно что-то пробормотал, но Индире вот вообще не понравилось его выражение лица. Нахмуренные куцые брови, поджатые губы и тяжелый взгляд карих глаз.       Индира замерла от непонятного страха. Морган, который в этот момент бодрствовал в соседней комнате, тоже застыл.       Но Варен больше ничего не сказал. Вздохнул, поправил одеяльце и вышел.       С этого дня Индира стала смотреть на него внимательнее. Насколько позволяло зрение, которое постепенно улучшалось. К трём месяцам он уже различал лица. К шести — мог следить взглядом за движущимися предметами. К году — видел почти как взрослый.       И с каждым днём мир становился всё более... двойным.       Это трудно описать. Представьте, что вы смотрите фильм на двух мониторах одновременно. На одном — вид от первого лица: руки Элис, протягивающие ложку с кашей. На втором — вид от первого лица, но другой: потолок, потому что Морган лежит на спине и пялится вверх. Вы видите и то, и другое. Слышите и то, и другое. Чувствуете вкус каши и ощущение ткани под затылком.       И всё это — вы. Один человек. В двух телах.       Первые полгода он думал, что сойдёт с ума. Не метафорически — всерьёз. Разум метался между двумя точками восприятия, не в силах решить, какая из них «главная». Он путал руки: пытался поднять правую руку Индиры, а поднималась левая рука Моргана. Он путал голод: чувствовал, что Морган хочет есть, и начинал плакать за него, хотя сам был сыт.       Элис списывала это на «близнецовую связь». Клан — на «побочный эффект ритуала». Никто не догадывался, что связь не просто сильная — она абсолютная.       К году он более-менее приспособился. Научился разделять потоки. Левая половина сознания отвечала за Индиру, правая — за Моргана. Как два окна в операционной системе. Можно переключаться, можно сворачивать одно и фокусироваться на другом, можно держать оба открытыми и следить краем глаза. — "Многозадачность прокачана до максимума", — мрачно шутил он про себя. — "Бывший тимлид оценил бы".       Ходить они начали почти одновременно. Морган — на день раньше. Индира — на день позже, но зато сразу сделала три шага и шлёпнулась на задницу с выражением крайнего недоумения на лице. — "Почему. Оно. Не. Слушается", — мысленно шипел он, глядя на свои (её!) пухлые ножки, которые отказывались двигаться синхронно с командами мозга, — "Я же знаю, как ходить! Я делал это тридцать лет! Ну, двадцать восемь. Остальные два — ползал. Но суть та же!"       Тело не знало. Телу был год. Тело только училось управлять мышцами, и ему было глубоко плевать на прошлую жизнь какого-то там программиста.       Морган, кстати, испытывал те же проблемы. Они тренировались параллельно — один в детской под присмотром Элис, вторая в соседней комнате под присмотром другой служанки. И каждый раз, когда Морган падал, Индира вздрагивала. Каждый раз, когда Индира набивала шишку, Морган начинал хныкать.       Элис качала головой: — Надо же, как чувствуют друг друга. Никогда такого не видела. — "Ты даже не представляешь", — думал он, потирая ушибленное колено, — "Мы не просто чувствуем. Мы — одно целое. Только очень неудачно разделённое".       Говорить учились тоже синхронно. Первое слово Моргана было "нет". Первое слово Индиры — "дай". Вместе они звучали как идеальная формула потребительского отношения к жизни. — "Нет, дай", — повторил он про себя, — "Неплохой девиз. Надо запомнить".       К двум годам они уже болтали короткими фразами. На том языке, на котором говорили в клане. Он до сих пор не знал, что это за язык — в прошлой жизни он слышал что-то похожее в фэнтези-фильмах, но точно не английский, не русский и не китайский. Какой-то смешанный. Или местный диалект. — "Ладно, выучу. Языки мне всегда давались... нормально. Терпимо. С горем пополам. Ладно, хреново они мне давались. Но тут выбора нет — либо учишь, либо сидишь немым идиотом".       Он учил. Жадно впитывал каждое слово, каждый оборот. Элис хвалила: — Какая умная девочка! И мальчик тоже умный. В папочку пошли. — "В папочку, который принёс в жертву кучу младенцев и разорвал мою душу", — мрачно думал он. — "Да, просто образец для подражания".       Внешне, конечно, ничего не показывал. Улыбался. Гулил. Играл в "ладушки". Делал вид, что он — обычный ребёнок, просто немного со странностями.       Странности замечали. Элис однажды сказала Варену: — Они никогда не ссорятся. Ты заметил? Другие дети в их возрасте уже игрушки отнимают, а эти... будто знают, что у них всё общее.       Варен хмыкнул: — Потому и общее. Одна душа на двоих. Ссориться с самим собой — последнее дело.       Индира, которая в этот момент строила башню из кубиков (а Морган в соседней комнате строил точно такую же, зеркально повторяя движения), замерла. Опять. Опять этот старик говорит то, чего говорить не должен. — "Откуда он знает?" — мысль заметалась между двумя сознаниями, — "Он чувствует как-то? Причастен к ритуалу? Или просто старый, мудрый и наблюдательный?"       Ответа не было. Варен больше ничего не добавлял. Просто смотрел иногда — долгим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось спрятаться.       Ближе к трём годам он начал понимать расклад сил в клане.       Семья была большая — несколько десятков человек, все связаны кровными узами и древними клятвами. Они жили в огромном особняке, построенном вокруг храма, который несколько стражников назвали ситхским. Храм был скрыт под землёй, вход замаскирован под обычный винный погреб. Но он чувствовал его — тёмную пульсацию, холодную и голодную, которая шла оттуда. — "Место местной силы", — определил он, — "Тёмной силы. Прекрасно. Просто замечательно. Я в секте. Или в клане психованных. Или кто они там".       Он не знал канона. Не смотрел фильмы, не читал книги. В прошлой жизни он был программистом, а не гиком. "Звёздные войны" для него были "это те, где лазерные мечи и "Люк, я твой отец". Всё. Остальное — тёмный лес.       Поэтому он не знал, что ситхи — это плохо. Не знал, что джедаи — это хорошо. Не знал, что где-то там, в далёкой-далёкой галактике, есть Орден, который мог бы ему помочь.       Он знал только одно: его клан — опасные люди. Отец — опасный человек. И если они узнают, что в их "сосудах" живёт сознание взрослого чужака из другого мира... — "Лучше не проверять".       Он старался быть незаметным. Милым. Послушным. Не привлекать внимания. Индира улыбалась, когда от неё ждали улыбки. Морган играл, когда от него ждали игры. Оба — идеальные дети.       Но внутри кипело. — "Три года", — думал он по ночам, лёжа в колыбели (уже почти из неё вырос, но новую кровать ещё не поставили), — "Три года я в этих телах. Три года пытаюсь не сойти с ума от раздвоения. Три года делаю вид, что я милый ребёнок, а не взрослый мужик, который хочет выпить пива, посмотреть сериал и почесать нос без посторонней помощи".       Нос, кстати, чесался. Он попытался почесать его рукой Индиры. Рука послушалась. Прогресс. — Маленькая госпожа не спит? — в дверях появилась Элис с ночником, — Давай-ка я тебя укрою.       Она подошла, поправила одеяло, погладила по голове. Тёплая ладонь. Добрая. — Спи, звёздочка. Завтра важный день. Господин хочет представить вас совету семей. Будут смотреть, как вы растёте. — "Совету семей?" — насторожился он, — "Это что-то новенькое". — И не бойся, — добавила Элис тише, — Варен говорит, вы особенные. Он говорит, вас надо беречь. Мы с ним присмотрим за вами. И за братиком твоим тоже.       Она ушла. Индира осталась лежать в темноте, глядя в потолок. Морган в своей комнате тоже не спал — смотрел в такой же потолок, думал те же мысли. — "Варен и Элис", — отметил он, — "Союзники? Возможно. По крайней мере, они не смотрят на нас как на сосуды".       Засыпал он долго. Связь между телами гудела, передавая общее беспокойство. Завтра что-то произойдёт. Что-то важное.       Он просто лежал, смотрел в потолок двумя парами серых глаз и думал: "Хоть бы завтра дали нормальную еду. А то эта каша уже вот где".