внутри – целая вселенная

Девочки приехали в детский лагерь на вторую смену. Разбор детей, расписание мастер-классов, вечерняя дискотека. Но главное, что случилось в первый же день – расселение. – Так, девочки, – Женя с планшетом в руках выглядела как генерал на поле боя. – У нас всё как обычно - номеров мало, поэтому места экономим. Саша, ты с Аленой. Я с Настей. А вы, – она перевела взгляд на Лизу и Тасю, – вы вдвоем. Горели кивнула, поправляя лямку рюкзака. Ей было все равно. За четыре года в группе она знала Тасю ровно настолько, чтобы поздороваться и иногда передать микрофон на репетиции. Тася – тихая, смущается перед камерой, всегда извиняется, если случайно заденет локтем. Горе же привыкла быть своей среди пацанов, одевалась в худи на размер больше и никогда не лезла в чужие переживания. Номер триста двенадцатый оказался типичным лагерным: две кровати, тумбочка, старый ковер на полу и огромное окно во всю стену. Горели кинула рюкзак на кровать у окна и сразу ушла в ванную умываться с дороги. Когда она вышла, вытирая лицо полотенцем, Тася уже разбирала вещи. На кровати лежал плюшевый дракончик. Ярко-зеленый, с глупой мордой и крыльями из флиса. Тася аккуратно пристроила его на подушку, поправила хвост. Лиза хмыкнула про себя. «С игрушками спит», – отметила она, но ничего не сказала. Мало ли, у каждого свои причуды. Первый день прошел в суете. Знакомство с отрядом, собрание с вожатыми, обед. Горе вела себя привычно: громко смеялась, хлопала по плечу вожатых-парней, ругалась с Женей по-дружески. Тася все время держалась рядом с Сашей, улыбалась детям, но была какой-то… фоновой. Все изменилось после отбоя. Горе засиделась в коридоре, обсуждая с Аленой завтрашний план по постановке. Вернулась в номер около двенадцати. Свет был выключен, но в углу горел маленький ночник – Тася привезла его с собой. Сама Тася сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в телефон. На экране играла какая-то старая песня. – Ты чего не спишь? – спросила Горели, падая на свою кровать. Тася вздрогнула и быстро выключила звук. – Извини, я не слышала, как ты вошла. Задумалась. – Да забей, – Горе закинула руки за голову. – Я тоже долго не засыпаю. Привыкла уже по ночам музыку писать. Повисла тишина. Обычно Лиза не вступала в разговоры просто так, но сейчас, в темноте, когда не нужно было смотреть в глаза, ей вдруг стало неловко от того, что они сосуществуют в одной комнате как два незнакомца. – Слушай, – сказала она, глядя в потолок. – Мы ж два года в одной группе, а я реально нихрена про тебя не знаю. Ты всегда такая… тихая. Тася не ответила сразу. Горе уже подумала, что она обиделась, но потом услышала тихий смех. – Я просто... – Начала Тася. – Не то чтобы боюсь. Стесняюсь. Вы все такие крутые, у вас все получается. Женя болтливая, Саша – всегда спокойная и рассудительная, Алена вообще космос. А я… я часто не понимаю, как со мной разговаривать. – Ну ты же с нами общаешься, – удивилась Горе. – Общаюсь. Но внутри всегда кажется, что я лишняя. Что мои мысли никому не интересны. Я привыкла больше слушать, чем говорить. Горели повернула голову в сторону Таси. Та сидела, прижимая к груди того самого зеленого дракона. В свете ночника было видно, что её темно-русые кудри растрепались, а глаза блестят. – А чего ты боишься? – спросила Лиза. Она вдруг поняла, что хочет услышать ответ. Не из вежливости, а по-настоящему. Тася помолчала, потом вздохнула. – Всего. Что меня не поймут. Что то, что я чувствую – это слишком много для окружающих. Я иногда так переживаю за кого-то, так волнуюсь, что у меня внутри все кипит, а снаружи я сижу и молчу. Потому что если начну говорить, вдруг подумают, что я странная. Или что лезу не в свое дело. – Например? – Горе приподнялась на локте. – Например, я вижу, что у тебя бывает такое лицо… – Тася запнулась. – Ну, когда ты думаешь, что никто не видит. Ты всегда бодрая, громкая, а иногда, если смотреть внимательно, видно, что тебе очень грустно. И я хочу подойти, спросить, как ты. Но мне страшно. Вдруг ты скажешь «отъебись» или подумаешь, что я лезу. Горе не придумала, что ответить. Она правда думала, что никто не замечает. Она же Горели, она железная, она справляется сама. Но Тася… Тася смотрела. Все это время. – Ты поэтому всегда извиняешься? – спросила Горели тихо. – Наверное, – Тася улыбнулась, но улыбка вышла грустной. – Я просто хочу, чтобы всем было хорошо. Чтобы никто не думал, что я… мешаю. Лиза села на кровати, свесив ноги. Она смотрела на Тасю и не узнавала её. Не было той скромной девочки, которая всегда стояла в сторонке. Перед ней сидел человек с огромным, тяжелым, добрым сердцем, которое боялось сделать шаг. – Тася, – сказала Горе. – Ты правда думаешь, что ты лишняя? Тася пожала плечами, уткнувшись носом в плюшевого дракона. – Я не думаю. Я знаю, что это не так, но чувствую. Это глупо, да? – Не глупо, – твердо ответила Лиза. – Я тоже… я тоже часто чувствую себя не на своем месте. Думаю, что если я не буду громкой и пацанкой, то меня не воспримут всерьез. А внутри я вообще… я вообще боюсь всего. Боюсь, что наши треки никто не послушает, боюсь, что я недостаточно хороша. Но я просто не показываю этого. Тася подняла голову. В её глазах был интерес, смешанный с удивлением. – Я не знала. – Вот и я про тебя не знала, – Горели хмыкнула. – Сидим тут, две дуры, в одном номере, четыре года мимо друг друга прошли. Они замолчали. Тишина была уже не неловкой, а какой-то… теплой. – А дракон? – спросила Горе, кивнув на игрушку. – Почему он? Тася посмотрела на дракончика и улыбнулась уже нормально, светло. – Это Степан. Я его с собой везде беру. Знаешь, когда всё слишком сложно, я ему рассказываю, что случилось. Он всегда на моей стороне. Даже когда я неправа. – Можно я его подержу? – неожиданно для себя спросила Лиза. Тася удивилась, но протянула дракона. Горе взяла Степана в руки. Игрушка оказалась мягкой, набитой чем-то приятно тяжелым. Она вдруг подумала, что, наверное, в этом что-то есть – держать что-то, что всегда тебя примет. – Я тоже себе такого заведу, – сказала она серьезно. – Или у тебя украду. Тася засмеялась. По-настоящему, звонко, запрокинув голову. Лиза смотрела на неё и думала: как же она раньше не замечала, что у Таси так забавно торчат кудри, когда она смеется? И что у неё ямочки на щеках. – Слушай, – сказала Горе, возвращая Степана. – Давай договоримся. Если я увижу, что у тебя состояние паршивое, я спрошу сама. А если ты увидишь мое недовольное табло – ты подходи. И плевать, что я там отвечу. Я отвечу нормально. Обещаю. Тася прижала дракона к груди и кивнула. – Обещаю. Горели легла обратно, натянув одеяло до подбородка. Она чувствовала странное тепло в груди. Раньше она думала, что близость – это когда много общих тем, тусовок, когда можно вместе выпить кофе и смеяться с тупых мемов. А сейчас поняла, что близость – это когда кто-то видит твою уязвимость, которую ты прячешь даже от себя, и не использует это против тебя. – Тась, – сказала она уже сквозь сон. – М? – А у тебя еще есть какие-нибудь тараканы? Ну, кроме дракона и вселенской скромности? Тася помолчала, потом сказала: – Я пишу стихи. Никому не показываю. – Покажешь когда-нибудь? – Может быть, – в голосе Таси слышалась улыбка. – Ну вот, – пробормотала Горе, закрывая глаза. Через минуту она услышала, как Тася выключила ночник. В темноте раздался тихий шорох – это Степана переложили на подушку, рядом с головой хозяйки. Горели улыбнулась в темноту. Завтра предстоял долгий день с детьми, постановками и беготней. Но сейчас, в этом маленьком номере триста двенадцать, ей было спокойно. Рядом с человеком, которого она узнала за один вечер больше, чем за четыре года.