Не для продажи

Ветер следует за движениями её ладоней. Откликается в кронах деревьев, шелестит аккомпанементом её странной песне. Капли прошедшего дождя скользят по её голым плечам, когда руки описывают полный круг. Запах леса и озоновой свежести накрывает прибойной волной, Лаума остаётся в нём чередой лёгких ноток — ландыш, фиалка, бергамот. Лаума пахнет лесом, которым дышит каждый день. Луной, которая россыпью лучей лижет ей кожу. И немного — тёплой оленьей шерстью. У неё изящное тело танцовщицы. Не пустынной танцовщицы, которая змеёй будет скользить по обжигающему песку, прежде чем вонзить клыки, нет — когда танцует Лаума, лунный диск будто задерживается на небе, чтобы посмотреть подольше. Босые ноги плывут по сырой земле, Лаума поднимает лицо к россыпи звёзд. Глаза у неё закрыты, дыхание спокойное, светлая кожа серебрится бликами, которые мерцают на голых ключицах. Сквозь пальцы струится свет, и лес приветственно поднимает ветви, подхватывая странный танец. Нефер знает, что наблюдать за этим не должна. «Таинство молитвы, закрытая церемония, не прерывай, не смотри, не приходи». Но длинные тени поляны прячут от любопытных глаз и Лауму, и её саму, а уединение в таком краю — редкая роскошь. Даже знай Лаума, что она здесь, оставлять песню на полуслове нельзя. К тому же сама Нефер ничего не поймёт. Лишь насладится зрелищем. Ритуалы — чушь для оголтело верующих. Благословения — обман для тех, кому больше не на что надеяться. Подношения — благородная жертва для той, кто в ней не нуждается. Но временами, как в эти долгие минуты под лесной кроной в лунном свете, Нефер готова поверить, понадеяться и принести эту жертву. Позволить Лауме солгать её разуму, только бы луна искупала её тело в своём свете ещё раз. У Лаумы изящное тело танцовщицы, но танцует она лишь раз в году. Голос льётся между деревьями тихим эхом, пальцы ловят капли, ноги кружат по поляне плетёным узором. Радостное, почти вдохновенное спокойствие собирается в пригоршни на её лице, и Нефер рефлекторно задерживает дыхание, когда руки Лаумы сжимаются на груди. Однажды Нефер спрашивала. Лаума так и не сумела сказать ей, почему для подлунной молитвы необходимо сбрасывать одежду. Её не должно здесь быть, но Нефер не чувствует себя преступницей. Той, кто оправдывает свою репутацию — да, возможно. Той, кто пользуется обстоятельствами — разумеется. Но если уж на то пошло… ни одной из их редких встреч под луной не должно было случиться. А они случались жадной, нетерпеливой чередой, и Нефер со временем будто позволила себе потерять бдительность, голову и сердце. Тот бы над ней посмеялся. Нефер может лишь облизывать сухие губы и впиваться пальцами в плечи. Лаума плывёт по поляне липовым листком, который подхватил плавный летний ветер. Её тело — единственное белое пятно на фоне чёрных стволов и росчерков звёзд, купающееся в щедрых лунных лучах. Песня пронзает лес, обрывается звонкой нотой и затихает далёким эхом в костях Нефер. Лаума замирает с воздетыми к небу ладонями, с рогами, налитыми силой, с тяжело поднимающейся грудью. Нефер не отводит взгляда. Её не должно здесь быть. — Ты можешь выйти, — раздаётся вдруг голос. Не тот, которым Лаума пела — другой, привычно мягкий, лишённый потусторонней силы. — Всё закончилось. Нефер цокает языком, отталкивается от дерева. Каблуки вгрызаются в мокрую землю, как когти. — Если знала, почему не прогнала? Лаума оборачивается. Даже сейчас, когда всё закончилось, она кажется неуловимо изменившейся. Так лёгкая тень набегает на лицо, так привычная комната обретает другой настрой в сумерках. — Когда ещё мне доведётся удовлетворить твоё любопытство, — губы Лаумы улыбаются, обнажённой она кажется… не беззащитной и не хрупкой, наоборот — слишком сильной для этой холодной ночи. Возможно, слишком сильной для Нефер. Она сцеловывает улыбку с губ Лаумы так, как умеет — бесцеремонно и категорично, потому что в тихом лесу никому другому эта улыбка больше не принадлежит. Будь Нефер хорошим человеком, набросила бы на оголённые плечи собственный плащ и увела домой: согревать стылые кости травяным чаем, треском огня в камине и… что ещё обычно делают для тех, кого любят. Но Нефер далека от хорошего человека. Ей думается, что Лаума догадывалась об этом, впуская её в своё сердце. Поцелуи на вкус как лунный свет, губы на губах — лепестки ландыша. Пальцы Лаумы, ещё недавно собиравшие серебристые лучи по поляне, ложатся Нефер на затылок, и она приникает ближе. Тёплая, несмотря на ночной ветер. Сильная, несмотря на мягкие изгибы талии. И только бешено бьющееся за грудью сердце даёт понять, что пара торопливых поцелуев в тенях Лауму не устроит. — Раз уж ты пришла сама, у меня должен быть шанс проявить гостеприимство, — бормочет она сбитым дыханием в поцелуй. Нефер ласково усмехается: — Шанс, моя дорогая, у тебя есть всегда. Но одеваться, чтобы затем снова раздеться, будет утомительно. Когти на перчатках царапают тонкую талию, Лаума вздрагивает. На мгновение её открытый взгляд с бездонными зрачками кажется диким, как у загнанного зверя — и Нефер готова дать руку на отсечение, что в мыслях у неё бегут судорожные «но ведь» и «нам не стоит». А затем она приникает к губам Нефер снова, и возражения, надо думать, растворяются с первым тихим стоном в поцелуй. Лаума ложится в траву сама, такая доверчивая и с душой нараспашку, что по костям скребёт жадностью. Луна играет серебром по её груди, вмиг потерявшей спокойное дыхание, и Нефер, седлая бёдра, с удовольствием собирает это серебро губами. Попробовать на вкус тело жрицы сразу после молитвенного танца — язык говорит, что от обычной кожи Лаумы оно не отличается. И лишь тяжесть, собирающаяся в низу живота, вкрадчиво шепчет Нефер, что это совершенно другое. Напитанная силой, Лаума сейчас намного мощнее, чем она, и всё же раскрывает бёдра, обнажает шею, сама направляет вереницу поцелуев к груди. Доверяет. — Зря ты так поддаёшься, моя дорогая, — шепчет Нефер в изгиб её плеча. — Я ведь могу и воспользоваться. Лаума тяжело мотает головой: — Всё, что ты сделаешь, — сведёшь меня с ума. Волосы стелются под ней покрывалом, голос сухой и странно низкий. Нефер кладёт ладонь на её грудь и медленно сжимает хватку, позволяя когтям до болезненных точек впиться в кожу. И мурлычет в распахнутые глаза: — Я могу больше. Царапины от росчерка ладонью взбухают на поднявшейся груди. Лаума порывисто стонет, Нефер накрывает её губы, и вибрации отдаются в горло звуком слаще ритуальной песни. Она может кусаться до отметин, может грубеть и оставлять следы: Лаума сносит всё так безропотно и покорно, будто в жертву себя приносит. Но в тёмном взгляде глубоких глаз Нефер никогда не видит жертву. Только удовольствие. Она кладёт коготь на губы Лаумы — уже припухшие от поцелуев, блестящие серебром, на вкус отдающие кофе и можжевельником. С острой улыбкой обводит контуры, вцепившись глазами в глаза. Лаума болезненно сглатывает, её пальцы блуждают по открытому треугольнику спины Нефер, и эти осторожные прикосновения на грани чувствуются как поглаживания ветвей. Может, жрица и опора своему народу из неё хорошая, но в постели… сама очаровательная невинность. Нефер собирает губами её выдохи по пульсирующей линии на шее. Однажды сама Лаума пожаловалась ей, что чувствует себя мышью в кошачьих когтях — а она тогда рассмеялась и посоветовала не сопротивляться, чтобы кошке побыстрее стало скучно. За всю свою жизнь Нефер сказала очень мало глупостей, но это была одна из них. Какая может быть скука, когда Лаума звуками реагирует на каждое прикосновение к её телу? Царапиной на груди — резкое мычание, зубами по ключице — острый выдох, языком вокруг тёмного соска — звонкий стон. Живот скрадывает судорогой, когда Нефер спускается по нему, и бёдра Лаумы вздрагивают в ответ на небрежный мазок по внутренней стороне. — Я ещё ничего не сделала, дорогая, — улыбается Нефер, повторяя когтями тот путь, что уже проделала губами. Руки Лаумы забиваются в её волосы, глаза смотрят как два бездонных озера. Так забавно — ночь холодная, а её кожа горячее сумерского песка. — Ты же знаешь, что сделала, — шепчет Лаума сквозь шумные выдохи. Тело бьёт нетерпеливой дрожью, губы кусаются, но она никогда не надавит сама. Будто спугнуть боится. Нефер прячет усмешку в слабом укусе на бедре: следа не останется, но провокации достаточно, чтобы Лаума оттянула волосы на долю сильнее. В жесте чудится просьба, и на этот раз Нефер позволяет себе поддаться. Одно широкое, мажущее движение языком точно между ног. И Лаума немедленно срывается на длинный стон. Нефер отстраняется, показательно под её умоляющий взгляд облизывает губы. И смеётся: — Вот теперь — сделала. Лаума на вкус как вытяжка из тропических лотосов — сладкий сок с терпкостью давленых листьев. Нефер разводит её бёдра шире, цепляется пальцами до отметин. Пробует неторопливо — сначала губами, затем языком, пока кровь под руками бешено гонится сквозь горящее сердце Лаумы. Она зажимает себе рот ладонью, будто испуганная собственной смелостью в голосе, и рвущиеся стоны с радостью подхватывает эхо между деревьями. Нефер отрывается от неё лишь затем, чтобы с мокрой улыбкой шепнуть: — Умница, дорогая, — и бёдра отзываются на шёпот болезненной судорогой. Лаума под ней заходится новой сдавленной песней, и Нефер не без удовольствия слизывает это возбуждение сквозь шум в собственных ушах. В её голове информация о каждом встречном хранится в тонких каталогах на бесконечных книжных полках. Одной ночи с Лаумой хватило, чтобы прибавить в её папку милым росчерком: теряет голову от похвалы. И единственное, о чём Нефер может пожалеть, — нигде и никогда, кроме таких моментов, ей эта информация не пригодится. Лаума сама вынуждает её запоминать строчку за строчкой, помечая самые сокровенные её тайны грифом «не для продажи». Как ей нравится, когда зубы царапают тонкую кожу на бедре, а когти сжимают ягодицы до кровавых полос. Как ахает прерывисто, когда губы смыкаются на клиторе мокрым поцелуем. Как она загорается, когда язык змеёй толкается внутрь. Как её потряхивает, когда Нефер вжимает лицо до перехваченного дыхания, вылизывая стенки. Лишь когда натяжение в волосах становится неприятным, а Лаума тонко всхлипывает сквозь пальцы: — Если ты сделаешь так ещё раз, я… — Нефер поднимает голову. Губы влажные, причёска растрёпана, колени изваляны в земле. Лаума сейчас, распластанная по траве и обласканная луной, с блестящими глазами и затихшими стонами в горле, выглядит куда красивее. Нефер наспех проводит ладонью по губам, выдыхает: — Нет, моя дорогая, ещё рано, — и поддевает её за колено. — Перевернись. Удивлённый вздох прячется за волосами. Лаума перетекает на живот с небывалой тяжестью, её ноги дрожат, когда Нефер обводит кончиками когтей линию ягодиц. До темноты в глазах хочется оставить царапины и на них, но в этой точке, когда возбуждение Лаумы настолько явное, что проведи меж бёдер пальцами — останется влага… боль её только отвлечёт. А в душе Нефер, обычно занятой лишь своими проблемами, иногда есть место бескорыстию. — Молодец, — шепчет она, оглаживая изящный изгиб спины. Ни единой травинки, ни следа лесной грязи, будто лунные ванны и правда оказывают на Лауму целительный эффект. Одно удовольствие любоваться. — Посмотришь на меня? Лаума оборачивает голову за плечо, и ладонь Нефер давит между лопаток, вынуждая склониться ниже. Нефер пропускает между пальцами атласные пряди волос, добирается до макушки, где в корнях прячутся основания рогов. — Хорошо, — мурлычет Нефер, — смотри дальше. Тяжестью золота перчатка звенит по траве, лесной холодок добирается до голой ладони. И вместе со сжатым на роге кулаком Нефер толкается пальцем внутрь. Лаума топит голос в плече, но глаз не отводит. Огромные, цвета чистого неба, заполненные ярким желанием — Нефер вгрызается в них, как в самую простую книгу, на страницах которой выписан каждый пульсирующий удар в груди. Если в трезвом рассудке, вдали от источника собственной жадности она ещё раз задастся вопросом, зачем всё это делает… пожалуй, ради этого. Ради того, как Лаума смотрит, когда тоже хочет чего-то для себя. Нефер даёт ей это аккуратным изгибом изнутри, новым медленным толчком, подушечкой большого пальца на клиторе. Спина Лаумы бежит змеистой волной, когда она пытается податься навстречу, и Нефер тянет за рог на себя. Склоняется по позвонкам, улыбается лезвием: — Похвально, но не надо делать за меня мою работу. — Ты… — новый толчок вынуждает Лауму осечься, давление на макушку — задрать голову. Ей не больно, знает Нефер. Пожалуй, в такие ночи, когда её рога наполняются серебристым сиянием, даже наоборот. — Ты всё делаешь… только так, как хочется тебе, да? — Дорогая моя, сколько лет ведёшь со мной дела — против моей же воли иногда, напоминаю, — Нефер задумчиво мажет ладонью между её ног, и от опустевшей полноты Лаума обличающе кусает губу. — Неужели поняла только сейчас? К одному пальцу прибавляется второй; с затаённым восторгом Нефер наблюдает, как Лаума до неприличия изогнутой спиной позволяет им медленно погрузиться внутрь. Хватку на роге приходится ослабить, Нефер, не дожидаясь ответа, шепчет: — Не сжимайся, иначе мне вообще не пошевелиться. Лаумы хватает на слабый извинительный смешок. Затем Нефер толкается до конца, смешок сбивается на стон — глубже, ярче, пронзительнее. И это будто даёт отмашку, спускает невидимый тормоз, будто: да, этого ей хватит. И Нефер даёт себе самой наконец получить то, зачем пришла. Лесное эхо мешает звуки в странную, по-своему красивую песню. Прятать стоны Лаума больше не может, и с задранной головой они застилают поляну, сбитые рваным, быстрым ритмом толчков. Слышать мокрые шлепки там, где недавно звучала ритуальная песня, кажется почти кощунством, но едва ли саму Лауму сейчас заботят такие вопросы. Вынуждая её почти распластаться грудью по траве, Нефер сбито выдыхает ей на ухо: — Вот так, моя дорогая. Всё правильно. Ты умница. Крупная дрожь бьёт кожу под ней, Лаума давит сквозь стон: — Скажи… ещё. — Умница? — хмыкает Нефер. Сжатые стенки становятся правильным ответом, она позволяет себе остановиться, чувствуя пальцами судорожную пульсацию. — Ну, давай. Ты справишься. Она изгибает фаланги в дразнящей щекотке, и Лаума бессознательно вторит ей тетивой спины. Сводит ноги, сжимается так, что даже Нефер, привыкшая к любой боли, ощущает в пальцах досадливое покалывание. Длинный стон обрывается судорожными вздохами, и Лаума вдруг замолкает — в звенящей тишине и шелесте ветра остаются только её широко распахнутые глаза и приоткрытые, искусанные губы. Ещё одна строчка, для которой Нефер хватило первой же ночи и одного взгляда в её лицо. Оргазм Лаума встречает молча, будто слишком потерянная и выбитая из реальности волной ощущений. Сердце неистово колотится вокруг пальцев Нефер, упавшее из груди в низ живота, и долгие мгновения не происходит ничего, кроме её тихого, плавящего кости пожара. Затем огонь потухает. Лаума выпускает первый полноценный выдох, колени тянут её вниз, и Нефер под тихий призрак стона медленно освобождает пальцы. Ослабленная, но как никогда живая, Лаума стекает на траву усталым телом. Даже так, с влажными следами на бёдрах и нитью царапин по груди, она остаётся похожей на жрицу. Будто какую-то её часть лес с луной уже поделили между собой, и Нефер никогда её не получит. Ей и не надо. Ничего из этого ей не надо. Но зачем-то она продолжает приходить на Хийси, довольствоваться торопливыми поцелуями между стеллажами и быстрыми мазками языка под юбкой за случайным деревом. И сама ведь установила правила, будто стань это неотъемлемой частью её жизни — станет и слабостью. А хищник не может позволить себе слабость, иначе пустыня его прожуёт и выплюнет. — Ты громко думаешь, — сонно тянет вдруг Лаума. Вращая затёкшей кистью, Нефер косит на неё взгляд и натыкается на привычную заботливую улыбку. — Всё в порядке? — Устала, — машинально отрезает Нефер. — Мне… «Пора домой» так почему-то и не срывается с языка. Она осекается в досаде и не говорит ни слова, даже когда Лаума тянется к ней и с молчаливого безразличия вместо кивка укладывает голову на колени. Слишком хорошая, слишком доверчивая, слишком открытая. «Однажды, моя дорогая, это сыграет с тобой плохую шутку», — думает Нефер. Но снова не говорит. Лаума утверждает, что прекрасно понимает, кому может доверять. Но на некоторые вещи они смотрят слишком по-разному: то, что Нефер несколько раз бралась за её поручения и позволила себе приблизиться достаточно для быстрого секса раз в голубую луну, вовсе не выстраивает между ними никаких особых отношений. Только усложняет то, что уже было. — Может, мне стоит… — Лаума тактично запинается: слишком грязные слова для её благородных губ. Нефер хмыкает смешливо: — Оставь, дорогая, я пришла сюда не свои проблемы решать. — Ты можешь вернуться со мной в Анклав, — не сдаётся Лаума. Когда надо, упорства ей не занимать. — Хотя бы выпить чаю. Больше… ничего, обещаю. И в голосе мерещится сожаление. — Чай, — бормочет Нефер. В Анклаве он безвкусный и горький. — Допустим. Иначе ты расстроишься и будешь смотреть на меня своими оленьими глазами. — Мне казалось, тебе нравятся мои глаза, — Лаума поднимает голову, на щеках ни следа румянца. — Иначе с чего бы просить на тебя смотреть? Нефер усмехается. Даже у травоядного понемногу растут зубы — видно, их короткие свидания портят безвинную лунную жрицу быстрее, чем она думала. Вряд ли, конечно, в их обетах есть что-то про непорочность, но… — Тебе разве не холодно? Лаума колеблется. Если сейчас она с улыбкой скажет что-то вроде «неужели моя нагота отвлекает», Нефер действительно поверит, что испортила всю её хвалёную чистоту. — Луна сегодня дала мне достаточно сил, чтобы согреться её лучами. И, Нефер… — Лаума поднимает на неё глаза, рога тяжело качаются. — Эта церемония не предназначена для посторонних глаз. Обещай, что… — Скажи на милость, когда это я разбалтывала местные секреты? Лаума возвращает голову ей на колени, Нефер в рассеянном полузабытьи топит ладонь в её волосах. Её здесь не должно быть — но она почему-то есть. — Ты торгуешь тем, что знаешь, — возражает Лаума куда-то в её колени, — а узнала ты сегодня… Я просто хочу убедиться. Сердцу станет спокойнее. Моя бедная жрица со своим многострадальным сердцем. Нефер едва слышно вздыхает, поднимает голову к небу, и лунный диск подмигивает ей спокойным светом. — Не волнуйся, моя дорогая. Этот секрет не для продажи.