Свинец, шлюха и бабло

"Черноброва сердцепала Марципана ее губы Ее талия каркас Ее кожа как атлас Бедра съели дармоеды Крылья выдрала судьба Опускайся перед писарем, белокурая пизда" Черт побери, что творится в этом городе! Город встречает тебя запахом. Не тем слащавым ароматом кофе и выпечки из туристических буклетов. а густым, едким коктейлем из низкого прилива, жареного лука с тележек уличных торговцев и дешевого табака, смешанного с потом. Это запах старой кожи, которая уже никогда не станет новой, запах облупившейся краски на фасадах и прогорклого масла из забегаловок, где подают яйца пашот круглые сутки. Ты идешь по мостовой, и она стонет под ногами. Брусчатка здесь помнит копыта лошадей, которые возили уголь и молоко, а теперь по ней шаркают подошвы тех, кому некуда спешить. Старые улочки это вены города, но они забиты холестерином нищеты. Дома наклоняются друг к другу, как пьянь, готовые рухнуть в объятия смерти..! или шлюхи... Над головой клочья неба, серого, как плохо отстиранная простыня. В этом небе нет солнца, есть только свет, который пробивается сквозь грязь витрин, вывесок «Room for rent» и рекламы виски, который здесь никто не пьет из-за дороговизны. Дорого и невкусно, все перелили и взболтали мафиозники, о них позже. И люди. Боже, люди здесь как из помойки. Это не оскорбление, это медицинский факт. Они рождаются в грязи, живут в ней и умирают, даже не пытаясь отряхнуться. Женщины с лицами, похожими на старые карты местности глубокие морщины, словно овраги, следы неудачных.. Ээ всего! Мужчины с кадыками, дергающимися в такт нервному тику. Они курят, привалившись к стенам, выпуская дым в потолок нависших козырьков. Они не смотрят на тебя. Они смотрят сквозь тебя, оценивая: сколько мяса на костях, есть ли бумажник в заднем кармане и стоит ли марать руки. Хотя, черт возьми, это правда. Зачем приукрашивать? Город не обижается на правду, он переваривает её, как несварение желудка. Он привык, что его называют помойкой. В конце концов, на помойках растут самые живучие цветы чертополох и крапива. Осторожно кусаются! Как местные дети.. Ближе к центру сам порт. Куда без него то.. Это уже не вены, это открытая рана города. Стоит повернуть за угол табачной лавки, где слепой старик торгует газетами недельной давности, как ветер меняет направление. Вместо сырости подворотен соль и мазут. Порт живет своей жизнью, монотонной и пульсирующей одновременно. Корабли приходят и уходят, как дни в календаре, который никто не переворачивает. Именно здесь, у причалов, где вода похожа на жидкий асфальт, копошатся они. Грязные мигранты. Не потому, что они от природы таковы, а потому что этот город смывает с них всё человеческое, оставляя лишь животный инстинкт выживания. Они спят в картонных коробках под мостами, моются в фонтанной воде, которую пьют голуби, и говорят на такой смеси языков, что сам дьявол сломал бы язык. Их много. Их слишком много для этого полумертвого города. Они приплыли за мечтой, а нашли эту реальность. Теперь они таскают ящики с тухлой рыбой, крадут кошельки у таких же нищих и продают себя, если есть что продавать. Пахнут они так, как пахнет надежда, когда её долго варят в собственном соку: кислым, затхлым, безнадежным. Евреи. беглая лемита из бывшей российской империи, кого не загнали в остлость те лопатят как проклятые где попадется, забудьте о стереотипах! Евреев тут пресекают еще до любого нациста в помине Итальянцы. Громкие, жестикулирующие, с руками в муке или в крови третьего не дано. Они открыли три ресторана на набережной, где подают пасту с таким количеством чеснока... Ужас!! Но за кулисами ресторанов,подпольные карточные игры, шепотки и взятки портовым чиновникам. У итальянцев есть кодекс чести, но эта честь не стоит и ломаного цента, когда речь идет о контрабандном пармезане или оружии. Ирландцы. Эти держат бары и полицейские участки. Странное сочетание, да? Но только на первый взгляд. Ирландец в полиции — лучший коп за деньги, потому что он знает. Знает то что тебе я не расскажу.Их тут пресикают с легкой руки рабского отношения чаехлебов, Британия так их задрала, что после страшного голода они.. Негры наизнанку. Они поют грустные песни о свободе, запивая их виски, который не платит пошлины. Их кулаки тяжелы, а обидчивость легка. Задеть ирландца значит, нажить врага на всю жизнь, а уж если он ваш друг... что ж, тогда вы будете пить до рассвета и делить последнюю рубашку. Или шлюху Много их. Не перечесть. Город похож на плавильный котел, хотя так и есть.. в котором кто-то забыл выключить огонь. Все смешалось: акценты, цвета кожи, запахи еды. Китайцы торгуют фейерверками в подвалах, поляки чинят водопровод и ругаются на девственность Марии, негры играют в кости прямо на асфальте, рискуя попасть под новый «Форд». На улицах играет джаз. Он льется из открытых окон подвальных клубов, где толстые негритянки поют блюз о бросивших их мужчинах. Труба плачет, кларнет стонет, а ударник выбивает ритм, похожий на сердцебиение города. Этот джаз пропитан табаком и дешевым ромом. Он кружит голову, как карусель в парке аттракционов, где вместо веселья черт побери куда!! И под этот самый джаз мостят дороги. Грохот отбойных молотков вплетается в саксофон, создавая какофонию прогресса. Новые дороги для новых машин. Для «Фордов». Для блестящих, пахнущих кожей и пластиком автомобилей, которые никогда не заезжают в грязные переулки, где обитают мигранты. Они проносятся по центру, оставляя за собой шлейф выхлопных газов и зависти. Город продает свою старую душу за асфальт и бензин. Мостовые, помнящие подковы, заливают битумом, чтобы было удобно катить на резине. Но есть тот, кто не видит ни дорог, ни машин, ни джаза. Этот человек сидит в пыли и дисциплине. Его зовут Доннато Солленнино. Тридцать лет, бухгалтер. Или простой трудоголик. Или то и другое сразу. Он живет в документах, отчетах и бесконечной усталости, которая стала для него такой же привычной, как дыхание. Окна его кабинета выходят в кирпичную стену. Если повернуть голову на девяносто градусов, можно увидеть кусочек неба, но Доннато не поворачивает. Его мир это стол, заваленный бумагами, горы накладных, пропасти ведомостей, пещеры счетов да фактур. Очки в дешевой опеке оставляют красные полоски на переносице. Под глазами мешки, в которых можно было бы носить уголь. Он не глава мафии. Он даже не рядом с этим. Мафия, местная, портовая, уличная это монстр с тысячью щупалец. Где-то там, наверху, сидят доны в костюмах от Brioni, пьют амаро и решают судьбы. А здесь, внизу, в пыли, сидит Доннато. Он просто винтик. Но самый важный винтик в механизме легализации грязных денег. Он бухгалтер. Но не просто бухгалтер. Он тот, кто превращает кровавые деньги в чистые, словно мокрая слеза. Он проводит «операции по стирке» так виртуозно, что даже федеральные агенты пожали бы плечами. В его голове сложные цифры складываются в простые истины: столько-то ушло на взятку капитану порта, столько-то на адвоката для попавшегося курьера, столько-то на шлюх и нелегальный алкоголь. Ах да, шлюхи и алкоголь. Две китовые опоры, на которых держится этот гребаный город. Алкоголь льется рекой. Его пьют все от мигрантов до полицейских. Сухой закон? Не не слышали. Нелегальный виски делают в подвалах хлебозаводов, разливают в бутылки из-под чего угодно от молочных до тазиков и продают втридорога. Шлюхи заполняют ночные улицы. Они красят губы кровью «Макса Фактора» и стоят под фонарями, как живые напоминания о том, что любовь здесь товар, а ласка валюта. И все эти деньги: грязные, липкие, воняющие потом и страхом: стекаются к Доннато. Он считает их. Он проверяет переписи. Он находит ошибки. Он разгребает эти Аугевы конюшни десятилетиями накопившейся лжи. Тяжело ему.. Ни денег ни славы.. Всю жизнь хотел быть маыилзником и стрелять, и посмотрите где он.. У параши. Пока что не тюремной. Начальство попускает как шалаву без пизды. Рядовые его попускают как последнюю суку. И это самое обидное, знаете ли. Самые злые и глупые шестерки, те, кто таскает ящики с оружием и выбивает долги кастетами, смотрят на Доннато сверху вниз. «Очкарик», цедят они сквозь зубы. «Считалочка». Они отдают ему отчеты мокрыми руками, роняют кофе на балансовые ведомости и никогда не говорят «спасибо». Для них он прислуга. Потому что они не понимают, что без его циферок их кулаки стоят ровно столько же, сколько кулаки без пальцев ноль. Обидно. Черт побери, как же обидно! Вложить свою жизнь в пыль и дисциплину, не спать ночами, сверяя цифры до седьмого знака после запятой, исправлять чужие ошибки, подчищать чужое дерьмо и получить в награду плевок от какого-то амбала с бычьей шеей. Но у Донна нету времени на обиды. Он стискивает зубы. Он чувствует, как скрипит эмаль. Он поправляет очки, которые сползли на кончик носа, и снова склоняется над столом. Лампа бросает желтый круг на стол. Вокруг тьма. В городе за окном воет полицейская сирена и снова играет джаз на этот раз медленный, похоронный марш. Доннато работает до последнего. Он работает, пока не начинает двоиться в глазах. Пока черные цифры на белом фоне не начинают плыть, как тараканы. Он ищет. Он проверяет отчеты о прибыли от нелегальных азартных игр. Он сверяет счета от поставщиков «левого» спирта. Он считает, сколько было потрачено на девочек для федерального судьи в прошлую пятницу. Но у каждого неудачника есть тот, кто будет хоть иногда его проверять. Не из жалости, нет. В этом городе жалость такая роскошь, которую могут позволить себе только мертвые. Просто иногда вселенной становится скучно, и она посылает тебе ангела.. Или последнюю чертиху. Но в случае Доннато вселенная, видимо, была в особенно скверном расположении духа, потому что даже черт у нее вышел тот еще. Человек, которому было не совсем плевать, ворвался в его жизнь без стука, без приглашения, без единого грамма такта. В офис резко врываются потоком воздуха. Дверь распахивается с такой силой, что газетные вырезки срываются со стены, а стопка свежих накладных, которую Доннато выверял последние полтора часа, взлетает в воздух, как стая белых перепуганных птиц. Листы кружатся над паркетом: старым, скрипучим, в пятнах от кофе и чернил. Они падают медленно, нехотя, словно понимают, что обратно на стол им уже не скоро. Это она. БЛЯЯЯЯЯТЬ Шлюха. Шлюхааа.. Хехе ШЛЮХА Нет, слово слишком грубое, слишком плоское для такого явления. Она не просто шлюха, она целое неразделимое событие. Катаклизм. Небольшое, но очень эффектное землетрясение в отдельно взятом кабинете. Пожар отдельных, именно самых важных, документов. Красивая как черт. Настоящее фламинго в этой грязи. Слишком смелая для женщины, слишком красивая для мужика хотя кто ее разберет? В этом городе уже давно никто не уверен ни в чем, кроме запаха собственного пота. Она заполняет собой все пространство, хотя физически занимает не так уж много места. Но ее присутствие давит на стены, на стекла, на лампу, которая начинает мигать, будто испугалась. С ее появлением воздух в комнате меняет химический состав. Он становится гуще, слаще, опаснее. Кто ее знает... Элеонора? Эйноя? В бумагах, которые хранятся в сейфе под полом, выведено дрожащим почерком какого-то клерка: «Элеонора София фон унд цу...что еще за перепись монархов на староанглийском» Дальше идет такая череда приставок и фамилий, что язык сломается на второй секунде. Австрийская аристократия, старая кровь, фамильное серебро и портреты предков с хищными глазами. Для всех она попросту Квер. Или Кверти. В книжках тех самых, которые Доннато ведет в столбик, она записана.. никак «вычеркнутая из австрийского аристократического семейства». Без даты рождения, без отчества, без права на возвращение. На деле: без семьи, без денег, без единого цента за душой. Попала в Америку после опалы. Что она сделала? Кого обидела? Чье сердце разбила так громко, что в Вене было слышно? История умалчивает. Да и кому какое дело? Сначала был бордель. Дорогой, с хрустальными люстрами и шелковыми простынями, где счета платят золотом, а не медяками. Там ее заметили. Связи, дороги, правильные знакомства и вот она здесь. Как новенькая. Блестящая, опасная, с идеальным немецким акцентом, который никуда не делся даже после десяти лет в этом аду. Почему Кверти? А вот почему. Ее кличку дал тот самый человек, который придумал эту раскладку на печатной машинке во время очередной шумной ночки. Сидел, пил бурбон, дымил сигарой и печатал одним пальцем, матерясь сквозь зубы. В протоколе, который потом отправился в архив, напечатано: «Querulantin» — кляузница(трудное слово нашла блин), скандалистка, та, кто идет поперек. Сократили до «Квер». Прижилось. Ей даже нравится. Наверное.. Скорее всего. Мы не узнаем потому что голова из ваты присыпаная пудрой. Тупая короче Проститутка не простая. Можно сказать, особая единица мафии. У нее нет фиксированной цены за час, у нее есть ставка за голову. Ей ставили задачи, с которыми не справился бы ни один головорез. Потому что головорез ломает двери, а Кверти открывает их ключом, который ей дали сами хозяева. Ее цель большие шишки. Те, кто не ходит по улицам без бронированных лимузинов. Те, чьи имена произносят шепотом, оглядываясь через плечо. Соблазнить. Это еще одно. Провести пару ночей совсем совсем другое. А дальше по сценарию: цианид в бокале с шампанским (быстро чисто не больно, не спрашивала) или просто вырубить и отвезти в лес своим напарникам. А там уже разговор короткий. В лесу даже деревья молчат. Ей тоже лет тридцать, но держится бодрячком. Нееет, не бодрячком. Скорее, как хорошо заточенный нож остро, опасно и с легким блеском на лезвии. На ее лице нет морщин, но есть усталость. Глубокая, как старый колодец, в которую лучше не заглядывать. Почему она вообще общается с таким неудачником, как Донн? Вопрос риторический. Если бы Доннато услышал его в свой адрес, он бы только устало пожал плечами и вернулся к отчетам. Но у Кверти есть ответ, и он железобетонный. Именно он, этот сгорбленный, замученный, вечно в чернилах очкарик, притащил ее в семью. Он сделал ее повязанной с картелем. Это он заполнил те самые бумаги, которые превратили безродную австрийскую беглянку в юридическое лицо. Фиктивное, разумеется. Но достаточно реальное для полиции, для налоговой, для тех, кто проверяет документы на въезде в штат. Он подписал ей жизнь. Буквально. Своей сухой, испачканной в пасте рукой. Она ему обязана многим. В том числе и сохранением жизни. Голод и холод они страшны, как женщины и холера. Кверти знает это лучше, чем кто-либо. Она помнит, как дрожала на причале, закутанная в чужое пальто, как продала последнее кольцо за миску супа. Доннато тогда даже не знал ее имени. Но он заполнил бланки. И она выжила. Поэтому она иногда приходит. Не из любви, не из дружбы из странного, извращенного чувства долга, которое в этом городе редкость почище алмаза. Списывая свои долги. Выписывая себе ассигнации как дополнительную зарплату. Легально? Нет. Кто будет отвечать? Она. Но отвечает она хорошим горловым тем самым, от которого у дона Бьянки размягчаются колени и каменеет лицо. Так что переживать не стоит. Кверти умеет убеждать. И не только словом. Вернемся к козе и барану. — Донни! Донничка! Донюша! Знакомый голос. Слишком громкий для этого кабинета, где привыкли к шелесту бумаги и тяжелому молчанию. Он врезается в тишину, как бритва в масло. И следом идет запах дорогой розовой воды. Не той, что продают в аптеках за два доллара, а настоящей, французской, которую привозят в чемоданах с двойным дном. Она стоит в дверях, залитая желтым светом лампы, и Доннато на секунду забывает, как дышать. На ней длинное пуританское платье. Темно-синее, почти черное, до самых щиколоток. С закрытым воротом, с длинными рукавами — сестра милосердия, не иначе. Но это только на первый взгляд. Потому что ткань облегает каждый изгиб так, что милосердием здесь и не пахнет. На голове повязка с пером. Длинные белоснежные перчатки до локтей. И пышное боа из натурального меха белого, пушистого, нелепого в этой пыли. Она похожа на привидение из лучших времен. На женщину, которая перепутала эпохи и оказалась здесь, в кабинете бухгалтера мафии, по ошибке вселенной. — Спишем мои долги, или ты сегодня не в настроении? —Голос с хрипотцой, с усмешкой, с вызовом. Она не спрашивает, она утверждает. Словно уже знает ответ. Словно для нее нет никаких «нет». Он смотрит на нее. Долго. Устало. Как смотрят на идиотку, которая не понимает, что сейчас не до игр. На его лице ни тени улыбки. Только глубокая, выжженная усталость человека, который не спал трое суток и не ел двенадцать часов. Он выдыхает. Отворачивает голову. — Нет же... — голос глухой, как из бочки. — Только подожди. Я работ.. — Ах, Донни! Хорошо, хорошо! Только сейчас. Одну секунды! — Она перебивает его. Даже не слушает. Уже достает откуда-то из складок своего нелепого платья газету. Свернутую в трубочку, замусоленную, с пятнами от кофе на первой полосе. Пересказывает. Всё подряд. Начиная от гороскопа. — "Девам сегодня стоит остерегаться финансовых авантюр, Донни! Это прямо про тебя!" — смеется, запрокидывая голову, и боа сползает с плеча, обнажая белую шею. Дальше идет светская хроника. Кто с кем спит, кто кому должен, кто вчера разбил новую машину. Она читает это так, будто речь идет о судьбах мира. Жестикулирует перчатками. Мех летает в воздухе, оседая на бумагах. И под конец ну прямо самое интересное. На последней полосе. Крупный заголовок, который она зачитывает с особым удовольствием, растягивая гласные: — А вот это, Донни, тебя точно заинтересует! «Бешеный маньяк на свободе! Четыре жертвы за неделю!» — она подмигивает. — Может, это твой начальник объявился? Ой, прости, я не хотела... Он не смеется. Он даже не моргает. Просто смотрит на нее. На это белое перо, на мех, на длинные перчатки. На женщину, которая ворвалась в его жизнь когда-то давно и с тех пор не дает ему спокойно умереть за своим столом. — Кверти, — говорит он тихо. — Убирайся. Пожалуйста. — Ага, сейчас, — она плюхается на единственный свободный стул, и тот жалобно скрипит. — Я только начала. Ты не слышал про Водолея? Очень интересно! Джаз за окном играет громче. Или это у Доннато просто начался приступ мигрени. Черт побери, что творится в этом городе.