калейдоскоп

Кухня в арендованной квартире пахла деревом и ночной прохладой из приоткрытой двери на балкон. Никто не спешил, не дёргал, не заглядывал через плечо. Впервые за долгие месяцы у них были только тишина, луна за окном и шорох сигаретной бумаги. Хонджун сосредоточенно склонился над столом. Перед ним лежала небольшая шишка, которую он аккуратно, почти ювелирно, крошил ножом на гладкой поверхности. Крошево рассыпалось золотисто-зеленой пыльцой, и Ким смешал её с табаком — ловко, равномерно, старательно, будто готовил зелье. Сонхва сидел напротив, подперев щёку ладонью. Длинные темные волосы падали на лицо, но он не убирал их — ему нравилось наблюдать за младшим сквозь эту полупрозрачную завесу. Пак молчал, но в его глазах горело искреннее, почти детское любопытство. — Ты прямо как алхимик, — тихо усмехнулся Сонхва. — Лучше, — не поднимая головы, ответил Хонджун. Он взял тонкую бумажную гильзу, ловко свернул из неё трубочку и уже начал наполнять смесью. Пак аккуратно отсыпал немного травы из своей самокрутки обратно в общую кучку — так, чтобы получилась совсем лёгкая доза. Пальцы чуть дрожали от волнения, но он старался не подавать вида. — Мне поменьше, — тихо сказал Сонхва, и в его голосе проскользнула неуверенность. — Я… раньше не пробовал. Боюсь, станет плохо. Хонджун поднял на него глаза, и в них мелькнуло удивление, быстро сменившееся пониманием и чем-то тёплым, почти нежным. — Тогда давай, — кивнул он. — а себе я возьму больше, я уже курил. Знаю свою норму. Хонджун забрал себе то, что убрал Сонхва, и усмехнулся: — Первый раз? Смотри, Хва-я, потом не жалуйся, что слишком хорошо. — Не пожалею, — ответил старший, и в его улыбке уже не было страха — только любопытство и доверие. Хонджун на секунду замер, глядя на него исподлобья. В его взгляде смешались удивление и что-то более тёмное, собственническое. Но он ничего не сказал — только кивнул и продолжил. Сонхва снова откинулся на спинку стула, наблюдая дальше, как Ким аккуратно распределяет смесь пальцами, как подравнивает края, как подносит гильзу к губам и — Сонхва затаил дыхание — проводит языком по клейкому краю бумаги. Влажный, чуть слышный звук. Длинный розовый язык скользит по тонкой полоске, оставляя блестящий след. У Пака что-то сладко ёкнуло под рёбрами. Хонджун свернул косяк плотно, без единой складки, покрутил в пальцах и довольно хмыкнул. Потом взялся за второй — для Сонхва. И снова это движение: кончик языка, медленный, почти чувственный обвод края, прежде чем приклеить. Сонхва смотрел не отрываясь. Ему казалось, что Хонджун делает это нарочно медленно. Или это у самого Сонхва от предвкушения уже начинало плыть в голове? — Готово, — блондин протянул один косяк старшему. Их пальцы соприкоснулись на секунду дольше, чем нужно. — Спасибо, Джуни, — тихо сказал Сонхва, пряча улыбку в уголках губ. — Не за что. Пойдём на балкон? Пак кивнул, и они вышли в ночь. Сеул под ними шумел далёким муравейником, а здесь, на высоте, было тихо, свежо и так интимно, что каждый вздох казался чужим секретом. Они сели на мягкие пуфики, стоявшие на балконе, прислонившись спинами к холодному стеклу. Хонджун щёлкнул зажигалкой — маленький оранжевый огонёк осветил его лицо, резкие скулы, светлые брови. Он затянулся первым. И сразу же расслабился, запрокинув голову и выдыхая дым в небо. Сонхва закурил свой. Сделал глубокую затяжку — меньшую, чем у Хонджуна, но опытную, плавную. Дым не обжёг горло, а лишь мягко растёкся по лёгким, и через несколько секунд Пак почувствовал, как напряжение в плечах тает, будто его никогда и не было. — Хорошо, — выдохнул он сквозь дым. — Бля, правда хорошо. — Я же говорил, — улыбнулся Хонджун. Он тоже затянулся, задержал дыхание, и в его глазах зажглись те самые медленные, тягучие искры. Сатива начинала петь в крови. Сонхва почувствовал, как мир теряет резкость. Контуры пуфиков, огней Сеула, даже лица Хонджуна — всё стало мягче, словно кто-то накинул на реальность тонкую кисею. Время замедлилось. Каждое движение младшего — поднесение косяка к губам, выпускание дыма — превращалось в красивый, плавный жест. Они курили молча, но молчание это было плотным, электрическим. Сонхва смотрел, как Хонджун облизывает губы, как сжимает пальцами фильтр, как его кадык двигается при глотке. И чувствовал, как внизу живота разливается тепло, не имеющее ничего общего с травой. Хонджун докурил первым. Он затушил окурок в банке с водой и повернулся к Сонхва. Тот как раз делал последнюю затяжку — глаза закрыты, длинные ресницы дрожат, на губах застыла полуулыбка. — Хва-я, — позвал Ким тихо, почти шепотом. Сонхва открыл глаза. Они были влажными, бездонными, с огромными зрачками. — Сонхва, — повторил младший. — иди сюда. Он сам пододвинулся на своём пуфике, придвигаясь вплотную — так близко, что их колени соприкоснулись. Сонхва даже не успел пошевелиться, а Хонджун уже обхватил его за затылок, притягивая к себе, не оставляя выбора. — Это так странно, — выдохнул старший, когда их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Я никогда… не чувствовал ничего подобного. Алкоголь просто расслабляет или кружит голову. А это… будто я плыву. Будто время замедлилось. И всё стало… ярче? Или не ярче, а… важнее, что ли. Голос у него был тихий, слегка удивлённый, как у ребёнка, который впервые увидел снег. — Дыши, — мягко сказал Хонджун, проводя большим пальцем по его скуле. — Это только начало. Потом будет ещё интереснее. — Мне уже интересно. — прошептал Сонхва, и его губы сами собой растянулись в пьяной, расслабленной улыбке. — Очень. Хонджун сделал глубокий вдох — не от косяка, а просто так, будто набирался смелости. А затем, глядя прямо в глаза Сонхва, выдохнул остатки дыма из своих лёгких — прямо в приоткрытый рот Пака. Пак втянул дым, и в тот же миг Хонджун накрыл его губы своими — жадно, мокро, отчаянно, так, будто хотел выпить его целиком. Старший вслепую схватился за плечи блондина, отвечая на поцелуй, вдыхая смесь табака, марихуаны и самого Хонджуна. — Джуни, — простонал он куда-то в уголок рта блондина. — Джуни, это слишком хорошо… — Недостаточно хорошо, — прошептал Хонджун и переключился на его шею. Он целовал висок, скулу, спустился ниже — к тому месту за ухом, где билась сонная артерия. Поцелуи становились жарче, откровеннее, переходя в легкие укусы. Сонхва тихо ахнул, когда Ким оттянул зубами тонкую кожу на шее, тут же зализал, снова прикусил, оставляя невидимые во тьме, но явно ощутимые следы. Сонхва чувствовал, как тело наливается ватой — невесомой, послушной. Он никогда не был таким податливым, таким своим в руках Хонджуна. А руки блондина уже скользнули ниже, накрыли ягодицы Пака сквозь тонкие домашние штаны. Сжали. С силой, собственнически, притягивая старшего к себе так тесно, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. — Хонджун, там же… — попытался возразить старший, но возражение потонуло в новом поцелуе. — Никого нет, — выдохнул Ким ему в губы. — Никого. Только мы. И я хочу тебя всего. Прямо сейчас. Слова упали в пропитанный марихуаной воздух тяжёлым, сладким обещанием. Сонхва не успел ответить — Хонджун легко, будто весил тот не на десяток килограммов больше него самого, подхватил старшего под бёдра. Длинноволосый инстинктивно обхватил его талию ногами, цепляясь за плечи. — Держи меня крепче, — выдохнул Сонхва, и в его голосе не было страха — только просьба, только разрешение. Всё тело казалось невесомым, будто трава растворила гравитацию вместе с остальными правилами. Он прижался щекой к виску Хонджуна, чувствуя, как бьётся чужой пульс, и прошептал: — Как ты можешь быть таким сильным, когда у меня подкашиваются ноги? — Потому что я держу тебя, — ответил блондин, легко поднимаясь с пуфика. — А ты просто лети. И Сонхва закрыл глаза, позволяя себя нести — сквозь полумрак гостиной, мимо забытых косяков, туда, где их ждала фиолетово-розовая спальня. И пока они шли сквозь полумрак гостиной к спальне, Сонхва не смотрел по сторонам. Он прижимался к горячему телу Хонджуна так тесно, как только мог, — ноги обхватывали талию блондина, руки сцепились у него за шеей. Старший водил губами по его скуле, по уголку губ, по шее, целовал жадно, но медленно — каждое движение тонуло в тягучей, сахарной вате времени. С закрытыми глазами всё вокруг плыло: пол под ними казался мягким, стены — далекими, а сам Хонджун — единственным твёрдым, реальным, что осталось в этом мире. Дым в голове давно смешался с эйфорией, и Сонхва ловил себя на том, что не чувствует собственного веса — только тепло чужих рук, только ответный, чуть сбившийся ритм дыхания младшего, только этот бесконечный, растянутый на вечность путь в спальню. Они вошли в комнату, и воздух стал другим — тягучим, интимным. Из небольшой колонки на тумбочке лился трек «Double Fantasy» The Weeknd — текучий, томный, идеально вписывающийся в эту фиолетово-розовую полутьму. Светодиодная лента горела вдоль спинки кровати и мерцала где-то под ней, окрашивая простыни в цвета заката и ночного неба одновременно. Хонджун аккуратно, но без колебаний уложил Сонхва на кровать. Темноволосый тут же потянул блондина за собой, не давая отстраниться. Пак обхватил лицо Хонджуна обеими руками — ладони горели, пальцы дрожали от нетерпения — и принялся целовать его настойчиво, почти требовательно. Сначала в губы — глубоко, с языком. Сонхва скользил языком по языку младшего, вылизывал нижнюю губу, чуть прикусывал её и оттягивал, зубами чувствуя мягкость и влажность. Хонджун в ответ тихонько замычал — низко, гортанно, уткнувшись лбом в лоб старшего. Его светлые брови сошлись к переносице, лицо стало одновременно расслабленным и сосредоточенным, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не сорваться в пропасть слишком быстро. Но руки уже жили своей жизнью: одна скользнула по талии Сонхва, вторая легла на поясницу. Пальцы слегка сжимались, гладили, снова сжимались — в такт музыке, в такт дыханию, в такт этому бесконечному, растянутому на вечность поцелую. Сонхва не думал — он просто двигался, подчиняясь телу и этому фиолетово-розовому мареву. Одним плавным, тягучим движением он перекатился на кровати, увлекая Хонджуна за собой, и оказался сверху. Теперь он нависал над блондином, коленями упираясь в матрас по бокам от его бёдер. Пак чуть приподнялся, поёрзал, устраиваясь поудобнее — и почувствовал, как под ним напряглись бёдра младшего. Хонджун выдохнул сквозь зубы, и этот звук потонул в тягучей мелодии. Сонхва резко, почти грубо, схватил край футболки Хонджуна и одним рывком стянул её через голову. Ткань полетела на пол, и старший на секунду замер, рассматривая то, что обычно видел лишь мельком, урывками. Светодиодные ленты подсвечивали кожу блондина снизу — делали её тёплой, живой, словно фарфоровую. Дыхание Сонхва сбилось, стало частым, почти паническим — но не от страха, а от переизбытка всего: эйфории, желания, этой сладкой тяжести в голове. Он наклонился и принялся целовать шею Хонджуна — жадно, оставляя один за другим яркие засосы на кадыке, на бьющейся жилке, там, где шея переходит в плечо. Одной рукой гладил его грудь: очерченную, подкаченную, с твёрдыми мышцами под горячей кожей. Ладонь скользнула ниже — по животу, где проступали слабые очертания пресса и выраженные косые мышцы, тянущиеся к поясу штанов. Затем по сильным рукам, по бицепсам, которые напряглись под его пальцами. Всё происходило как в замедленной съёмке, и одновременно слишком быстро. Каждое прикосновение отдавалось мурашками, каждый вздох Хонджуна короткий, сбитый звучал у самого уха. Буквы выглядели так, будто их вывели жирным маркером — чёткие, угловатые, с лёгкими неровностями, которые пальцы чувствовали как шершавость на коже. А буква O смотрела на него смайликом: две маленькие точки-глаза и изогнутая линия улыбки. Фиолетово-розовый свет скользил по этим чернильным дорожкам, делая их то почти чёрными, то отсвечивающими синевой. Пак замер на секунду, рассматривая каждую линию, каждый угол. Потом прижался губами к первой букве — N — не целуя даже, а просто дыша на неё, чувствуя под кожей чужой пульс. Провёл кончиком языка по вертикальной черте, обвёл диагональ, вжался сильнее. Кожа Хонджуна под языком была солоноватой, горячей, а чернила казались чуть шершавыми. — O, — прошептал он, задерживаясь на смайлике. Он обвёл языком сначала один глаз-точку, потом второй, провёл по изогнутой линии улыбки, чувствуя, как под языком мышца дёргается от щекотки и возбуждения. — Улыбаешься мне, да? Следующая — 1. Сонхва провёл языком по тонкой вертикальной палочке, задержался на кончике. L — две линии, он вылизал их снизу вверх. I — короткая, острая, он едва коснулся её зубами. K — сложная, он выцеловывал каждый штрих, каждое пересечение. E — дважды, сначала одну, потом последнюю. M — последняя, с двумя горками и дугой. Он выцеловывал каждый знак медленно, благоговейно, возвращаясь к смайлику снова и снова — обводил языком глаза, улыбку, снова глаза, будто пытался заставить эту улыбку стать настоящей. Иногда останавливался и просто тёрся щекой о предплечье, закрывая глаза, вдыхая запах табака, марихуаны и самого Хонджуна. — Ты даже не знаешь, — прошептал он в кожу, касаясь губами цифры «1», — как давно я хотел сделать это. Обцеловать каждую буковку. А затем легонько прикусил кожу над последней буквой — и тут же втянул это место губами, всасывая, оставляя сначала укус, а следом яркий, влажный засос. Хонджун выгнулся под ним, издав сдавленный, низкий стон, и его пальцы вцепились в волосы Сонхва — не отстраняя, а наоборот, притягивая ближе, прося не останавливаться. Старший улыбнулся в его руку и перешёл к следующей букве — пока не выцеловал каждый знак, пока не оставил на каждом свой след, пока татуировка не стала мокрой, блестящей, пахнущей только им. А затем вернулся к груди и животу — оставил ещё несколько засосов на ключицах, на грудине, на тонкой коже над поясом. Каждый след был маленькой меткой, и Сонхва чувствовал, как под его губами трепещут мышцы Хонджуна, как каждый новый засос заставляет блондина выдыхать сквозь зубы и сильнее сжимать пальцы на его затылке. Хонджун плавился. Он лежал, запрокинув голову, светлые волосы разметались по фиолетовой простыне. Глаза закрыты, брови сведены к переносице — не от боли, а от перегруженности ощущениями. Грудь ходила ходуном, дыхание сбилось, с лёгкими всхлипами на выдохе. Обычно во время прелюдий он вёл сам — брал инициативу, задавал ритм, контролировал каждое движение. Но сейчас это было ново. Сонхва сверху, Сонхва, который целует его так, будто изучает заново, Сонхва, который не спрашивает разрешения, а просто берёт. И Хонджуну это нравилось. Тонуть, сдаваться, чувствовать себя желанным и ведомым — абсолютно незнакомое ощущение, и от того ещё более острое, чем сатива на балконе. — Хва... — выдохнул он чуть слышно, и голос сорвался, потому что Сонхва снова накрыл его губы своими — мокро, громко. Влажные, чавкающие звуки их поцелуев смешались с текучей мелодией The Weeknd, а между ними пробивалось только сбитое, рваное дыхание двоих, уже не различить, чьё. Пак чуть приподнял бёдра и потерся задницей о пах Хонджуна. Тело младшего под ним напряглось, бёдра дёрнулись навстречу, и Сонхва не сдержал тихого, почти удивлённого стона. Один этот скользящий, медленный толчок отозвался где-то глубоко внизу живота сладкой судорогой. Он повторил движение — уже осознанно, потираясь о твёрдое, чувствуя жар даже через ткань штанов. Из горла вырвался ещё один стон, приглушённый, прямо в губы Хонджуну. Блондин застонал в ответ — громче, откровеннее, вцепившись пальцами в бёдра старшего, направляя его движения, но не перехватывая контроль. Тогда ладонь Сонхва легла на горло Хонджуна — широко, уверенно. Пальцы сомкнулись с боков, слегка придушили ровно настолько, чтобы перехватить дыхание. Хонджун запрокинул голову ещё выше, выдохнул хрипло, почти беззвучно, и в этом жесте было только одно: «дальше, пожалуйста, дальше». Сонхва убрал руку с горла — не резко, а плавно, проведя пальцами по ключицам, будто извиняясь за секундную жёсткость. И снова двинул бёдрами, теперь уже в такт музыке. Тягучий бит «Double Fantasy» задавал ритм, и Пак ловил его телом: медленно скользил ягодицами по паху Хонджуна, потираясь о твёрдый член через ткань штанов, и тихонько подпевал — не словами, а протяжным, пьяным «м-м-м», срывающимся с губ вместе с улыбкой. Он улыбался — расслабленно, отрешённо, с припухшими от поцелуев губами. Глаза блестели в фиолетово-розовом свете, зрачки расширены, взгляд чуть расфокусирован. Улыбка была пьяной, но не от алкоголя — от сативы, от эйфории, от Хонджуна под ним. Не прекращая этого медленного, дразнящего движения, Сонхва перекрестил руки на подоле своей футболки и одним плавным рывком стянул её через голову. Ткань полетела на пол, рядом с футболкой Хонджуна. Теперь они оба были обнажены по пояс, и старший на секунду замер, ощущая кожей прохладный воздух комнаты, который тут же сменился жаром от чужого тела. Хонджун не выдержал. Он резко сел — так, что их тела почти соприкоснулись, — и его руки вцепились в ягодицы Сонхва. Сильно, собственнически, сминая мягкую плоть сквозь тонкую ткань. Блондин притянул парня к себе, вжимая его в своё тело, и впился губами в его шею — жарко, голодно, оставляя влажные следы, прикусывая кожу, тут же зализывая. Сонхва в ответ выгнулся, запуская пальцы в светлые, пахнущие табаком волосы Хонджуна, и погладил его по голове — медленно, успокаивающе, хотя сам дрожал от каждого прикосновения к шее. — Ах... — выдохнул Пак, и звук получился тягучим, почти певучим. Хонджун спустился ниже. Его губы скользили по ключицам Сонхва, затем по груди — он целовал, лизал, покусывал, заставляя старшего выгибаться дугой. А руки продолжали сжимать ягодицы, притягивая бёдра Сонхва к себе, задавая тот самый ритм — в такт музыке, в такт их общему дыханию. Сонхва тихонько постанывал — прерывисто, высоко, почти жалобно. Он прикусывал нижнюю губу, пытаясь сдержать звуки, но ничего не выходило. Брови свелись к переносице, глаза закрылись — он не видел, но чувствовал каждое движение языка Хонджуна на своей груди, каждое касание горячих ладоней. Дышал часто, через нос, короткими, шумными выдохами, и с каждым разом погружался глубже в это ватное, невесомое состояние. Сознание плыло. Время остановилось. Остались только прикосновения, музыка и Хонджун — жадный, но бережный, ведущий, но в то же время позволяющий Сонхва оставаться сверху. Старший гладил его по голове, перебирал пряди, чувствуя, как блондин мурлычет что-то неразборчивое прямо ему в грудь. — Джуни... — прошептал Сонхва, и в его голосе не было ничего, кроме благодарности и желания. — Джуни, мне так хорошо... Хонджун поднял голову, посмотрел на него снизу вверх — с расширенными зрачками, с припухшими губами — и усмехнулся той самой своей хитрой, но сейчас почему-то мягкой улыбкой. — Ещё не всё, малыш, — хрипло сказал он. И снова припал к его груди. Хонджун опустил голову ниже и взял губами сосок Сонхва — сначала один, почти невесомо, просто касанием. Старший вздрогнул, пальцы сильнее сжались в светлых волосах. Блондин обхватил сосок ртом, втянул, пососал — медленно, чувствуя, как тот твердеет под языком. Оттянул губами, отпустил, снова втянул, уже с лёгким прикусом. С губ Сонхва сорвался высокий, почти удивлённый стон — такой, каких Хонджун никогда от него не слышал. Голова старшего запрокинулась сама собой — и он тихо застонал, чувствуя только влажное тепло рта на груди, лёгкую боль от укуса, которая тут же таяла в сладкой тянущей волне где-то внизу живота. — Ах... Джун... — выдохнул он, голос дрожал. Хонджун переключился на второй сосок — первый остался под пальцами, поглаживающими в такт движениям языка. Он посасывал, оттягивал, слегка прикусывал, и с каждым разом Сонхва выгибался, подаваясь грудью навстречу, будто просил ещё. Из горла рвались прерывистые, сбитые стоны — высокие, почти жалобные, смешиваясь с музыкой и их общим дыханием. Всё тело Сонхва стало одной сплошной нервной точкой. Ощущения от груди расходились пульсирующими волнами: тепло поднималось к шее, к лицу, опускалось в пах, заставляя бессознательно тереться о живот Хонджуна. Голова — пустая и полная одновременно: ни одной мысли, только эйфория, только «хорошо, слишком хорошо, не останавливайся». Дышал он ртом, короткими, частыми вздохами, но каждый новый поцелуй Хонджуна выбивал этот воздух обратно стоном. — Хва-я, какой ты чувствительный сегодня, — прошептал блондин, отрываясь от груди. Голос низкий, хриплый, с ноткой удивления и удовольствия. — Тебя так мажет? Сонхва не ответил — только кивнул, прикусывая губу, чтобы не застонать снова. Хонджун аккуратно, но уверенно перевернул их — Сонхва на спине, блондин нависает сверху, опираясь на локти, не давя всем весом. В фиолетово-розовом свете его лицо почти невозможное: глаза блестят, губы припухшие, на скулах румянец. Взгляд сверху вниз — столько голода, смешанного с нежностью, что у старшего перехватывает дыхание. Руки Хонджуна скользнули по бокам Сонхва, добрались до резинки штанов. Одной рукой приподнял бёдра старшего, второй стянул и штаны, и бельё за один плавный, неспешный жест — будто снимал с драгоценности упаковку. Ткань упала на пол, и Сонхва остался полностью обнажённым. Ни капли стыда — только лёгкая прохлада воздуха на коже и жадный взгляд Хонджуна, который медленно прошёлся по нему снизу вверх. Блондин наклонился и поцеловал живот — пупок, дорожку вниз от пупка, проводя губами по каждой твёрдой линии мышц. Язык скользил по коже, оставляя влажный след, и с каждым сантиметром он опускался всё ниже, а Сонхва замер в предвкушении, часто дыша и вцепившись в простыни. — Расслабься, — прошептал Хонджун, поднимая глаза на старшего. Улыбнулся — той самой пьяной, мягкой улыбкой. — Я же сказал: ещё не всё. Поцелуй во внутреннюю сторону бедра, совсем близко. Сонхва подался всем телом вперёд, издав протяжный, полный муки и ожидания стон. Он ловил каждое движение губ Хонджуна на своей коже — на внутренней стороне бедра, там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Губы блондина скользили медленно, почти лениво, оставляя влажные дорожки. Язык проводил рядом с пахом — так близко, что Сонхва чувствовал тепло дыхания на самом чувствительном месте, но касания всё не было. Из горла старшего вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал — тонкий, протяжный скулёж. Не стон даже, а жалобное, полное муки «пожалуйста», которое не оформилось в слово, но было слышно в каждой дрожащей ноте. Он выгибался, бёдра сами собой приподнимались, тянулись навстречу, но Хонджун каждый раз отстранялся ровно на миллиметр, продолжая дразнить поцелуями то одно бедро, то другое. Его пальцы впивались в мягкую кожу ягодиц, удерживая Сонхва на месте, не позволяя ускорить темп. Сонхва кусал губы, но скулёж всё равно прорывался — прерывистый, высокий, с каждым вдохом становясь отчаяннее. Голова металась по подушке, длинные волосы разметались, прилипали к влажным вискам. Глаза были закрыты, но даже сквозь веки он видел фиолетово-розовые вспышки — или это просто плыло сознание от переизбытка ощущений. Он хотел касаний. Прямо там. Так сильно, что каждое нервное окончание кричало об этом. Каждое движение языка Хонджуна по бедру, каждый его выдох у паха заставляли Сонхва мелко дрожать, выгибаться, сжимать простыни до побелевших костяшек. Он был абсолютно открытым, абсолютно уязвимым — и абсолютно счастливым от этого. А Хонджун смотрел на него снизу вверх — на запрокинутое лицо, на дрожащие ресницы, на прикушенную губу, из которой всё равно вырывались эти тонкие, жалобные звуки. И внутри у него всё сжималось от нежности и торжества. Он соскучился. По такому Сонхва — распятому на простынях, потерявшему контроль, дрожащему от каждого прикосновения. По этому голосу, который просит, даже не формулируя слов. По этому запаху — терпкому, возбуждающему, смешанному с травой и потом. Последние недели были слишком загруженными, слишком быстрыми, слишком публичными. Они не оставались наедине так, как сейчас, — чтобы никто не входил, не звонил, не дёргал. И это ожидание, вся эта долгая череда дней, когда можно было только смотреть, касаться украдкой, ловить взгляды через зеркала танцевального зала — оно стоило того. Стоило, чтобы видеть Сонхва таким. Разбитым от желания. Плывущим от эйфории. Своим. — Хва-я, — прошептал блондин, и голос его сел, стал хриплым, почти грубым. — Какой же ты красивый, когда умоляешь. Он провёл языком по всей длине — от самого низа, медленно, с нажимом, — и Сонхва вскрикнул, выгибаясь дугой, вцепляясь пальцами в светлые волосы, не давая отстраниться. — Джуни, пожалуйста, — выдохнул он, и в этом «пожалуйста» было всё: и боль от долгого ожидания, и благодарность, и отчаянное, животное «не останавливайся». Хонджун наконец сдался. Он взял член Сонхва в рот — медленно, сначала только головку, обводя языком, привыкая к тяжести и вкусу. Старший выдохнул так, будто ему вернули воздух, которого он был лишён целую вечность. Пальцы утонули в светлых волосах, не сжимая, а просто поглаживая, благодаря. Блондин расслабил горло — привычное, давно изученное движение, мышцы поддались, и он взял глубже. Член скользнул по языку, упираясь в мягкое нёбо, и Хонджун замер на секунду, привыкая, давая себе время. Стенки горла сжались сами собой — непроизвольно, влажно и плотно обхватывая Сонхва. Из груди старшего вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал: высокий, почти девчачий стон — громкий, чистый, неприлично звонкий в тишине спальни. Он раздался эхом, смешался с фиолетовым светом и тягучей мелодией, повис в воздухе, растворяясь медленно, как дым на балконе. — Ах... Джун... — выдохнул Сонхва, и голос сорвался на полуслове. Хонджун двигался плавно, без рывков — опускался, поднимался, снова опускался, каждый раз стараясь взять чуть глубже. Слюни стекали по подбородку, по шее, но ему было всё равно. Он прикрыл глаза, сосредоточившись только на одном: сделать Сонхва приятно. На ощущение члена на языке, на тяжесть, на то, как старший дрожит, как его пальцы гладят по голове — не направляя, не толкая, а просто поглаживая, будто говоря «ты молодец, ты такой хороший». Сонхва дышал ртом, его грудная клетка поднималась и опускалась часто-часто, как после бега. Каждое движение языка Хонджуна отзывалось сладкой тянущей волной где-то глубоко внизу живота, и с каждым разом эта волна нарастала, становилась плотнее, горячее. Он чувствовал, как подкатывает — медленно, неумолимо, как прилив, который нельзя остановить. — Джуни, стой, — выдохнул он, отстраняя блондина за плечи. — Стой, я сейчас... Хонджун послушно отстранился, поднял голову. Его лицо было мокрым — слёзы от напряжения, слюни, губы припухшие, красные. Глаза блестели и были слегка расфокусированы — он тоже плыл. Сильнее, чем обычно. От травы, от близости, от того, как Сонхва скулил под ним. Сонхва приподнялся на локтях, притянул его за затылок и поцеловал — глубоко, не обращая внимания на вкус собственной смазки на губах блондина. Затем обхватил руками его шею и потянул на себя, заставляя снова нависнуть сверху, вжимаясь в него всем телом. — Так, — прошептал он прямо в губы Хонджуна. — Так лучше. Хочу видеть твоё лицо. Хонджун нависал над ним, опираясь на локти, их тела соприкасались от груди до бёдер. Он тяжело дышал, прикусывал губу, и его зрачки были такими расширенными, что фиолетовый свет почти не отражался. Голова кружилась — всё плыло: комната, музыка, лицо Сонхва внизу. Он чувствовал себя невесомым, растворённым, счастливым. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Хонджун, утыкаясь лбом в плечо старшего, — как я хочу быть внутри тебя. Сонхва выгнулся, провёл ладонями по его спине, сжимая лопатки, и прошептал в ответ, так тихо, что слова почти потерялись в музыке: — Тогда не жди. Хонджун замер на секунду, ловя его взгляд. В фиолетовом свете глаза Сонхва горели — влажные, бездонные, с расширенными зрачками. Блондин облизнул пересохшие губы и выдохнул так, будто решился на что-то, о чём думал давно, но боялся сказать первым. — Я хочу… — голос сорвался, стал хриплым, почти шёпотом. — Я хочу сначала тебя вылизать. Хочу, чтобы ты сидел на моём лице. Можно? В глазах Сонхва что-то вспыхнуло. Не просто желание — дикий, голодный огонь, от которого у Хонджуна внутри всё перевернулось. Старший не ответил словами — только усмехнулся пьяной, опасной улыбкой и резко толкнул блондина в плечо. Они перекатились — одним тягучим, сбивчивым движением, сцепленные телами, путаясь в простынях. Сонхва снова оказался сверху, коленями зажал бёдра младшего, а руками вцепился в его лицо — грубо, жадно, притягивая к себе. Поцелуй вышел таким, от которого у Хонджуна перехватило дыхание. Мокрый, хлюпающий, неприлично громкий — язык Сонхва врывался в рот, вылизывал нёбо, сплетался с его языком, оттягивал губу, кусал. А ладонь старшего снова легла на горло — слегка сжала, не давая вдохнуть полной грудью. Блондин замычал, но не сопротивлялся — только сильнее вцепился пальцами в бёдра Сонхва, притягивая его ближе. Когда они оторвались друг от друга, между их губами потянулись тонкие, серебристые ниточки слюны — они лопнули, оставляя влажные следы на подбородках. Сонхва тяжело дышал, глядя сверху вниз, и в его взгляде не осталось ничего, кроме голода. Хонджун скользнул ниже по подушке, запрокинул голову, открывая лицо. Сонхва навис над ним — сначала на секунду замер, чувствуя чужое горячее дыхание там, внизу, где всё пульсировало в такт сердцу. А потом опустился. Медленно, сначала касаясь только губами. Хонджун тут же взял его языком — широко, влажно, проводя по самому чувствительному месту. Сонхва вздрогнул, выгнулся, из горла вырвался сдавленный, высокий стон. Блондин углубился — язык скользил по коже, обводил тугое колечко мышц, надавливал, проникал внутрь, снова выходил и облизывал снаружи. Каждое движение было медленным, вязким, будто он пробовал что-то редкое и дорогое. Сонхва сидел на его лице, приподнявшись на коленях, и сам начал двигаться — подавался назад, насаживаясь на язык, терся об него, ловил каждое касание. Ощущения были острее, чем когда-либо. Обычно всё происходило иначе — быстрее, сдержаннее, с оглядкой на усталость или на то, что за стеной кто-то есть. Но сейчас не было никого. Только фиолетовый свет, только музыка, только влажный, чавкающий звук языка Хонджуна и собственные стоны, которые Сонхва не пытался сдерживать. Они лились из него легко, свободно — высокие, тягучие, почти певучие. Стон на выдохе, стон на вдохе, стон в такт движениям бёдер. Он ерзал вперёд-назад, насаживаясь на язык, чувствуя, как расслабляется мышца, как тепло разливается по низу живота, поднимается к груди, к лицу. Голова кружилась, всё плыло — и это было так сладко, что хотелось плакать. — Да… Джун… вот так… — выдохнул он, откидывая голову назад. Его пальцы вцепились в изголовье кровати, чтобы удержать равновесие, но бёдра продолжали двигаться — плавно, ритмично, всё быстрее. Каждое проникновение языка отзывалось судорогой внизу живота, каждое облизывание заставляло пальцы сильнее сжиматься в светлых волосах. Он чувствовал себя невесомым, растворённым — и одновременно каждая клеточка тела горела огнём. Хонджун под ним стонал — глухо, вибрируя прямо в самое чувствительное место, и от этой вибрации Сонхва окончательно потерял нить реальности. Осталось только тело, только язык, только его собственное дыхание, сбитое, частое, и эти стоны — как песня, как молитва, как единственное, что имело значение. Пальцы Хонджуна скользнули по внутренней стороне бедра, добрались до паха и мягко, но уверенно обхватили член. Сонхва вздрогнул, на секунду замер, а потом снова задвигал бёдрами — уже сбивчиво, неравномерно, потому что ощущений стало слишком много. Блондин водил большим пальцем по головке — влажной, горячей, блестящей в фиолетово-розовом свете. Слюна и предэякулят смешались, делая кожу скользкой, почти зеркальной. Каждое касание уздечки отзывалось короткой, острой вспышкой наслаждения, и Сонхва тихонько вскрикивал, сжимаясь всем телом. Он потёк ещё сильнее — прозрачная капля повисла на кончике члена, медленно стекла на палец Хонджуна, смешалась со слюной. Головка блестела так, будто её покрыли глянцем. Свет от ленты дробился в этой влаге, распадаясь на множество маленьких фиолетовых и розовых искр. Сонхва смотрел вниз — на лицо Хонджуна, на его полуприкрытые глаза, на влажные губы, которые всё ещё двигались, лаская его сзади. В этом взгляде, в этом свете, в этих искрах на собственной коже он вдруг увидел калейдоскоп. Те же дроблёные цветные стёкла, та же бесконечная смена узоров, то же чувство, что смотришь в него — а там всё меняется, переливается, никогда не повторяется, и невозможно оторваться. «Я смотрел в его глаза, но я видел лишь калейдоскоп», — пронеслось где-то на краю сознания, слишком расплывчато, чтобы оформиться в слова, но достаточно ярко, чтобы остаться. Он задвигался быстрее, почти агрессивно насаживаясь на язык Хонджуна, чувствуя, как тепло внутри разрастается, становится плотным, нестерпимым. Колени начали сводиться сами собой — бёдра дрожали, сжимали голову блондина, приближаясь к грани, за которой можно было случайно причинить боль. — Ох... Джуни, прости... — выдохнул Сонхва, вовремя приподнимаясь, ослабляя хватку. Он замер на несколько секунд, тяжело дыша, давая Хонджуну глотнуть воздуха. — Я чуть... — Всё нормально, — хрипло выдохнул тот снизу, и в его голосе слышалась улыбка. — Души меня сколько хочешь. Но сначала я хочу тебя растянуть. Он аккуратно, но настойчиво подвинул бёдра Сонхва, заставляя того слезть с лица и лечь рядом на живот. Хонджун потянулся к тумбочке, нашарил флакон смазки — движение привычное, почти автоматическое, но пальцы дрожали от нетерпения. Он вылил щедрую порцию на пальцы, давая жидкости стечь по фалангам, и повернулся к Сонхва. А тот уже знал, что нужно делать. Он встал на колени, оставаясь на животе, и откинул волосы на одну сторону, чтобы не мешали. Раздвинул бёдра широко — так, чтобы Хонджун мог видеть всё, — и прогнулся в пояснице, полностью опуская грудную клетку на простыни. Спина выгнулась плавной, почти пугающе красивой дугой. Тёмные пряди упали на щёку, приоткрывая шею и линию скулы. — Так? — тихо спросил Сонхва, поворачивая голову набок, чтобы видеть блондина одним глазом. — Идеально, — выдохнул Хонджун, и в его голосе смешались восхищение и голод. Он пристроился сзади, раздвигая коленями бёдра Сонхва ещё шире, — так, чтобы быть ближе, чтобы чувствовать каждый его вдох. Ладонь легла на поясницу: не удерживая, а просто касаясь, успокаивая, напоминая, что всё идёт как надо. Пальцы другой руки коснулись входа — влажного, расслабленного после ласк, но всё ещё напряжённого в ожидании. Сонхва выдохнул, утыкаясь лицом в сгиб локтя, и мышцы поддались — мягко, нехотя, будто разрешая. Один палец скользнул внутрь — легко, без сопротивления, потому что смазка и терпение сделали своё дело. Сонхва тихонько застонал от ощущения полноты, от того, как тепло разливается по низу живота. Второй присоединился почти сразу, и старший выгнулся чуть сильнее, вжимаясь грудью в простыни, принимая, прося ещё. Пальцы скользнули внутрь — плавно, без спешки, давая Сонхва время привыкнуть к наполнению. Каждое движение было медленным, тягучим, будто Хонджун не растягивал, а рисовал что-то на внутренних стенках, прислушиваясь к малейшему вздоху старшего. Смазка делала своё дело — никакого трения, только скольжение, только тепло, только ощущение того, как мышцы постепенно расслабляются, поддаваясь. И вот пальцы нащупали то самое место — маленький шершавый комок нервов, самый чувствительный, самый потаённый, от которого у Сонхва всегда темнеет в глазах. Он выгнулся так резко, что Хонджун на мгновение испугался — не сделал ли больно. Но из горла старшего вырвался не крик. Протяжный, полный муки и сладости стон — тот самый, который сразу развеял все сомнения. Хонджун не двигал пальцами механически. Он просто надавил — чуть сильнее, чуть дольше, — и Сонхва застонал снова, уже громче, откровеннее, вцепляясь в простыни так, будто боялся упасть. Каждое касание этого маленького комка нервов отправляло в мозг взрывную волну удовольствия — дроблёную, разноцветную, как мозаика, которая переливается при каждом повороте. Перед глазами Сонхва всё плыло: фиолетовый свет распадался на тысячи искр, стены комнаты перестали существовать, остались только пальцы внутри, только это горячее, пульсирующее «здесь», которое заставляло его тело двигаться самому — подаваться назад, насаживаться на пальцы, выгибаться в пояснице всё сильнее. Он не видел лица Хонджуна. Но чувствовал его дыхание на своей пояснице, слышал его сбитые, тяжёлые вздохи — и в этом было что-то ещё более интимное, чем любой взгляд. Узор за закрытыми веками складывался в новые очертания — каждый раз другие, каждый раз идеально попадающие в ритм его собственных движений. — Джуни… — прошептал он в подушку, и голос дрожал. — Ещё… не останавливайся… Хонджун добавил третий палец — медленно, осторожно, растягивая Сонхва для себя. Двигался теперь ритмично: толчок внутрь, лёгкое сгибание фаланг, задевание простаты на обратном ходу. Сонхва стонал в подушку — высоко, откровенно, не стесняясь. Его член пульсировал и снова тёк, оставляя влажное пятно на простыне под животом. — Ещё… — выдохнул он, не поднимая головы. — Ещё немного… и я готов. Ким улыбнулся, хотя Сонхва этого не видел. Ускорил темп, задевая то самое местечко с каждым вторым толчком, наблюдая, как тело старшего изгибается, как пальцы сжимают ткань, как бесконечная смена цветных пятен за закрытыми веками меняет узор в такт его движениям. А затем свободная ладонь блондина с размаху опустилась на ягодицу Сонхва. Звук получился звонким, неприличным — шлепок растворился в тягучей музыке, но Пак вздрогнул всем телом, из горла вырвался сдавленный всхлип. И в тот же миг Хонджун вынул пальцы — резко, оставляя пустоту, которая тут же захотела быть заполненной. Он нанёс смазку на себя — одно быстрое, почти грубое движение, — и вошёл. Одним толчком. До упора. Без предупреждения. Старший вскрикнул — высоко, отчаянно, — но не от боли. От того, как резко всё изменилось, как наполнение стало абсолютным, как внутренние стенки обхватили член Хонджуна, впуская, сжимая, принимая. Блондин тут же заломил руки старшего за спину — не больно, но крепко, фиксируя, лишая возможности выгнуться или уползти. И начал двигаться. Быстро. Жёстко. С первого же толчка задавая темп, от которого у Сонхва потемнело в глазах. Каждый толчок отдавался в том самом местечке — прямо, точно, без промаха. Стоны вырывались из груди старшего сами собой — громкие, почти крикливые, разлетались по комнате, смешиваясь со шлепками тел, с влажным хлюпаньем смазки, с тяжелым дыханием блондина. Шлепки. Тело о тело. Мокрые, чавкающие звуки — смазка работала так, что каждый толчок сопровождался неприличным, тягучим хлюпом. А Сонхва стонал и стонал, уткнувшись лицом в простыни, не в силах сдерживаться. — Джун… пожалуйста… о, пожалуйста, не останавливайся… — слова срывались с губ, мокрые, бессвязные, полные мольбы. Он не просил о пощаде — он умолял не прекращать, не замедляться, не лишать его этого. Хонджун слушал — и внутри у него всё горело. Эти мольбы были тем, чего он ждал, на что надеялся, когда представлял этот вечер. Сонхва умоляет — разбито, отчаянно, сладко. Каждое «пожалуйста» врезалось в сознание блондина, заставляя двигаться ещё быстрее, ещё глубже, ещё жёстче. Они оба плыли. Эйфория от травы давно смешалась с эйфорией от близости, от каждого касания, от того, как остро ощущалось всё — даже воздух, даже собственное дыхание. Каждый удар телом о тело отзывался вспышкой цвета за закрытыми веками. Каждый всхлип Сонхва превращался в калейдоскоп — осколки фиолетового, розового, чёрного, которые никак не хотели складываться в устойчивую картинку, но от этого становились только красивее. Жарко. Невыносимо жарко. Кожа горела, ладони скользили, дыхание сбивалось. Время замедлилось — каждое движение Хонджуна Сонхва видел будто из-под воды: тягучее, плавное, но при этом неумолимое. Они двигались в каком-то своём слоу-мо, где секунда длилась вечность, а вечность умещалась в одном толчке. — Пожалуйста… Джуни… — снова простонал Сонхва, и в его голосе было всё: и благодарность, и желание, и полная, абсолютная капитуляция. А Хонджун только сжал его запястья крепче и ускорился ещё. Потому что остановиться он уже не мог. Он наклонился вперёд, утыкаясь лбом между лопаток Сонхва, — так близко, что слышал, как бьётся сердце старшего сквозь рёбра и кожу. Дышал часто, рвано, горячим воздухом обжигая мокрую от пота спину. Каждый выдох смешивался со стоном, каждое движение бёдер становилось глубже, отчаяннее. Губы нашли позвонок — поцеловали, прикусили. Сначала нежно, почти невесомо, а затем с нажимом, оставляя на коже сначала влажный след, потом отпечаток губ, потом тёмную метку — засос, который будет помнить о сегодняшней ночи ещё несколько дней. И снова — рядом, чуть ниже, ещё один. Зубы впивались в кожу — коротко, чувствительно, не разрывая, а лишь обозначая границу, где боль перетекает в наслаждение. Сонхва скулил. Не стонал — именно скулил, тонко, жалобно, высоко, как раненый зверёк, которого ласкают и мучают одновременно. Голос дрожал, срывался, тонул в простынях, но каждый звук был пропитан таким откровенным, таким абсолютным удовольствием, что у Хонджуна внутри всё переворачивалось. — Пожалуйста… ещё… глубже… — шептал Сонхва, и слова разбивались на слоги, на всхлипы, на влажные выдохи. — Жёстче, Джуни… умоляю… не щади… Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, смешиваясь со слюной и потом. Он не плакал от боли, не плакал от стыда. Он плакал от того, как много всего было внутри — эйфории, желания, этой запредельной близости, которая не умещалась в груди и выходила слезами. Сознание давно разлетелось на осколки, как витраж, рассыпающийся на тысячи кусочков, — каждый новый толчок складывал их в новый узор, и узоры эти становились только ярче, только сложнее, только невыносимее красивее. Хонджун чувствовал, как от этих мольб у него темнеет в глазах. Каждое «умоляю» врезалось в него, заставляло мышцы живота сжиматься, бёдра — двигаться с удвоенной силой, пальцы — сжимать запястья до лёгкого хруста. Он зарычал — низко, гортанно, прямо в спину старшего, и впился зубами в его лопатку, оставляя чёткий, глубокий след. Тело Сонхва под ним было горячим, податливым, мокрым — каждая клеточка дрожала, каждый сантиметр кожи горел. А внутри — там, где член скользил в такт их общему безумию, — было тесно, влажно, и каждое движение отзывалось миллионом искр под веками. Сонхва не видел ничего, кроме фиолетово-розовых вспышек, не слышал ничего, кроме собственного плача и рычания Хонджуна, не чувствовал ничего, кроме этого заполнения, этого ритма, этого «глубже, жестче, ещё». — Ты слышишь, как ты умоляешь? — хрипло выдохнул блондин, не замедляясь. — Я хочу слышать это снова. И снова. Проси. — Пожалуйста… — выдохнул Сонхва, и голос его сорвался на беззвучный крик. — Пожалуйста, Джуни, не останавливайся… ещё, ещё, я… я сейчас… Хонджун чувствовал, как внутри Сонхва всё сжимается, пульсирует, как стенки ритмично обхватывают его член, выжимая удовольствие из каждого движения. Старший стонал протяжно, громко, откровенно — каждый звук вибрировал в теле блондина, заставляя его быть на грани. Он сам был уже близко — низ живота горел, мышцы напряглись, дыхание сбилось окончательно. Но он не хотел заканчивать. Не сейчас. — Какая же ты сучка, — прошептал он, и в голосе не было злости — только восхищение и жадность. — Так приятно меня сжимаешь… Свободная ладонь с размаху опустилась на ягодицу Сонхва — звонко, сильно, так, что ладонь сразу защипало, а на коже старшего вспыхнуло жаркое, пульсирующее пятно. Сонхва вскрикнул — не от боли, от неожиданности, и сжался внутри ещё сильнее, заставив Хонджуна зарычать. И тут блондин отпустил его запястья. Резко, без предупреждения. Он выскользнул из Сонхва, лег рядом на спину и похлопал ладонью по своему бедру. Один раз. Второй. Жест был коротким, повелительным — как оклик собаки. — Иди сюда. Унижение обожгло. Сонхва замер на секунду, чувствуя, как внутри поднимается горячая, пьянящая волна стыда и возбуждения одновременно. Но вместо обиды — только дикий, животный огонь в глазах. Он знал, что сейчас произойдёт. Он знал, что Хонджун будет в его власти. Он развернулся, не мешкая, и залез на блондина сверху — коленями по бокам, нависая, глядя вниз с вызовом и голодом. Взял член в руку, навёл, и опустился — медленно, чувствуя, как головка входит, как стенки раздвигаются, как наполнение становится абсолютным. Голова запрокинулась сама собой. Сонхва застонал — громко, протяжно, от всего тела, сводя брови к переносице. Слёзы снова потекли по щекам — не от боли, от того, как много всего было внутри. Эйфория, освобождение, любовь, желание — всё смешалось в один горячий, невыносимо сладкий ком. Он начал двигаться. Бёдра пошли плавной волной — вверх, вперёд, вниз, в такт музыке. Очередной трек The Weeknd лился из колонки, и каждое движение Сонхва ложилось точно в ритм: подъём на бит, опускание на синкопу. Глаза закрыты, руки упёрлись в грудь Хонджуна, пальцы скользят по мокрой от пота коже. А внутри всё горело. У обоих. Низ живота тянуло приятно, томно, и хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Хонджун лежал, смотрел снизу вверх на Сонхва — на его запрокинутое лицо, на дрожащие ресницы, на мокрые щёки, на губы, которые шевелились без звука. И чувствовал, как член скользит внутри, как старший сам задаёт темп, сам решает, когда глубоко, когда быстро. Сонхва сжал пальцы на горле Хонджуна — не с боков, а спереди, надавив на яремную ямку, чувствуя, как под подушечками бьётся пульс. Не перекрывая дыхание, а просто обозначая контроль — власть, которая сейчас принадлежала ему. Блондин выдохнул хрипло, запрокидывая голову, открывая шею, и это движение было самым настоящим «да». — Да… вот так, — выдохнул Хонджун, не пытаясь перехватить контроль. — Используй меня. Делай что хочешь. Старший продолжал двигаться, постепенно набирая темп. И сквозь сбитое дыхание, сквозь стоны, которые вырывались из груди всё громче, он начал подпевать. Тихо, себе под нос, почти не разжимая губ — мелодия текла из колонки, и голос Сонхва вплетался в неё едва слышным, вибрирующим «м-м-м», которое совпадало с каждым опусканием бёдер. А в моменты, когда член Хонджуна упирался в ту самую точку внутри, брови Сонхва сами собой сводились к переносице, лицо становилось сосредоточенным и одновременно разбитым, будто он пытался удержать в себе то, что было слишком большим, чтобы вместиться. Перед глазами вспыхивали звёзды — белые, фиолетовые, розовые — и дыхание перехватывало так, что подпевание обрывалось на полузвуке, сменяясь беззвучным открытым ртом. Он замирал на секунду, привыкая к этой вспышке, а затем снова начинал двигаться — и снова напевать, и снова сводить брови, и снова терять дыхание от того, как глубоко внутри Хонджун задевал его самое чувствительное местечко. Пак ускорился. Теперь он почти скакал на члене, отрываясь и опускаясь с влажным, хлюпающим звуком, раз за разом задевая нужную точку. Из горла рвались уже не стоны — сплошной, непрерывный крик удовольствия, смешанный со всхлипами и сбитым дыханием. Волосы прилипли к вискам, кожа горела, а перед закрытыми глазами всё взрывалось тысячами цветных искр — фиолетовых, розовых, золотых, — складываясь в причудливые, мгновенно сменяющие друг друга узоры. Хонджун ловил каждое его движение, сжимал бёдра Сонхва, помогал, но не перехватывал контроль. Он тоже был на грани, но отодвигал пик, задерживал дыхание, думал о чём угодно, только не о том, как внутри горячо и тесно. Потому что хотелось растянуть это состояние — когда нет ничего, кроме них, музыки и этого бесконечного, замедленного танца. А старший всё двигался и двигался, плакал и улыбался одновременно, извивался, снова насаживался, сжимал внутренними мышцами член Хонджуна так сильно, что у блондина темнело в глазах. И этот момент — когда они оба были в подвешенном состоянии, между пиком и вечностью, — был самым сладким. Сонхва сжал пальцы на горле Хонджуна сильнее — не перекрывая дыхание, а просто давая понять, кто сейчас сверху. Но блондин неожиданно резко поднялся, напрягая пресс, и оказался лицом к лицу со старшим, не давая тому отстраниться. — Ах ты... — выдохнул Хонджун, перехватывая запястья Сонхва и удерживая их у его же боков. — Решил, что командуешь, сучка? Слово ударило — хлёстко, сладко. Сонхва дёрнулся, но блондин не отпустил, только крепче сжал пальцы. Ладони Хонджуна легли на щёки старшего — широко, властно, фиксируя голову. А затем язык блондина широким, медленным движением прошёлся по мокрой дорожке от слёз — от скулы к подбородку, с другой стороны — от виска к уголку губ. Он слизывал солёную влагу без спешки, будто пробовал что-то редкое, драгоценное. — Посмотри на себя, — прошептал он прямо в губы Сонхва, не отрываясь от его мокрых щёк. — Плачешь от того, как тебя трахают. От наслаждения плачешь, как маленькая шлюшка. Сонхва всхлипнул — громче, откровеннее — и не от обиды, а от того, как стыд смешался с возбуждением, как эти слова ударили прямо в низ живота. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как член Хонджуна пульсирует в нём. — Твоя, — выдохнул старший, и голос дрожал. — Я весь твой, Джун. Твоя шлюха. Используй. — Знаю, что мой, — хрипло ответил блондин, снова проводя языком по скуле, слизывая свежие слёзы. — И не смей забывать. А теперь давай, покажи, как сильно ты хочешь кончить для меня. Пак застонал — протяжно, жалобно, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов. Он начал двигаться сам — плавно, глубоко, насаживаясь на член Хонджуна, глядя ему в глаза. — Вот так, — прошептал блондин, не отрывая от него взгляда. — Такой хороший мальчик. Двигай этими бёдрами. Трахай себя на моём члене, как будто без этого не проживёшь. Слова падали одно за другим — низкие, грязные, но произнесённые с такой откровенной нежностью, что у Сонхва темнело в глазах. Он ускорился, ловя ритм, чувствуя, как член скользит внутри, как стенки горят. А затем потянулся к губам Хонджуна. Поцелуй вышел мокрым, беспорядочным — они целовались, не закрывая ртов, языки сплетались, слюна текла по подбородкам, смешиваясь со слезами и потом. Сонхва двигался всё отчаяннее, почти срываясь в галоп, вжимался в блондина всем телом, всасывал его нижнюю губу, прикусывал, тут же зализывал. Из груди вырывались уже не просто стоны — сплошной, высокий, почти оглушающий крик удовольствия, который разлетался по комнате, отражался от стен и возвращался к ним же многократным эхом. — Да… да… Джуни, да… — выдыхал он в рот Хонджуна, и голос срывался на визг. Хонджун вцепился в его ягодицы — сильно, помогая, направляя, сжимая пальцами мягкую плоть в такт каждому толчку. Сам тихонько мычал — низко, гортанно, уткнувшись лицом в шею старшего, чувствуя, как внутри Сонхва сжимается и пульсирует, член скользил в горячем, тесном теле, которое стало таким податливым, таким мокрым, что каждое движение давалось без малейшего трения. Сонхва тёк. Обильнее, чем когда-либо. Предэякулят смешивался со слюной, стекал по животу, по члену, по бёдрам, оставляя влажные дорожки на коже Хонджуна. Головка блестела, влага скапливалась в ложбинке между их телами, делая кожу скользкой, зеркальной. Он снова плакал — слёзы текли по щекам, падали на грудь блондина, смешивались с потом и слюной. Не от боли, не от стыда — от того, как много всего было внутри, от того, что тело не выдерживало этого накала и выпускало всё наружу. Оба дышали часто, рвано, ловя ртом воздух в паузах между поцелуями. Голова кружилась у обоих — комната плыла, фиолетовый свет расплывался разноцветными пятнами, музыка смешивалась со стонами, всхлипами, влажными звуками тел. — Я сейчас… — простонал Сонхва, отрываясь от губ Хонджуна, запрокидывая голову. — Я сейчас кончу, Джуни… — Давай, — хрипло выдохнул блондин, сжимая его ягодицы ещё сильнее, ускоряя движения. — Кончай для меня. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься. Он уже не мог остановиться — тело само вело его к пику, каждое движение бёдер становилось глубже, отчаяннее. Напряжение внутри росло, сжималось в тугой, горячий узел, и когда узел лопнул — Сонхва кончил с криком. Громко, почти испуганно, содрогаясь всем телом, чувствуя, как горячо разливается по животу, как каждая вспышка удовольствия прокатывается сквозь него волной. Слёзы текли по щекам, дыхание сбилось — он даже не заметил, как кончил Хонджун следом, просто почувствовал ещё больше тепла внутри и глухой, удовлетворённый стон у самого уха. Они замерли. Тяжело дышали, прижавшись лбами. Сонхва всё ещё плакал — тихо, беззвучно, уже не всхлипывая, а просто чувствуя, как слёзы сами катятся по щекам. — Люблю тебя, — прошептал он едва слышно. — Бесконечно. — Я люблю тебя больше, — так же тихо ответил Хонджун и поцеловал его в мокрую щёку. — Всегда больше. Они так и остались сидеть, переплетённые, влажные, дрожащие, не желая отпускать друг друга ни на секунду. Хонджун всё ещё был внутри — медленно выскользнул, и Сонхва тихонько всхлипнул от пустоты, но тут же прижался ближе, утыкаясь лицом в шею блондина. — Не уходи, — прошептал он, и голос был хриплым, сорванным, почти неслышным. — Никуда не уйду, — так же тихо ответил Хонджун, обнимая его за плечи, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что Сонхва растворится в этом фиолетовом свете. Он целовал его в висок, в мокрую щёку, в уголок губ — нежно, мягко, без капли той хищной жадности, что была всего несколько минут назад. Пальцы блондина перебирали длинные тёмные волосы, откидывая их с лица, заправляя за уши, оглаживая затылок. Сонхва ловил каждое прикосновение, таял, закрывал глаза, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, как дыхание выравнивается. Они целовались — медленно, лениво, пробуя друг друга на вкус, уже без спешки, без надрыва. Просто были рядом. Просто дышали одним воздухом. Просто любили. За окном всё так же мерцал Сеул. Но ни одна звезда в этом городе не могла сравниться с тем, как горели глаза Хонджуна, когда он смотрел на своего Сонхва.