Спустя пять лет

- Где Бан Чан? Где он? - крикнул Минхо  администратору, но та лишь испуганно указала в сторону коридора реанимации. Минхо бежал по коридору, в сторону красной таблички "Реанимация. Вход запрещён". - Мужчина! Вы не можете! - медсестра попыталась преградить ему путь, но Минхо отшвырнул её руку с такой силой, что она отшатнулась. - Чан! Кто-то схватил его за плечи. - Мужчина, пожалуйста, успокойтесь… - Не трогайте меня! - он вырвался, голос сорвался на хрип. - Где Чан?  Он заметил ширму, за которой суетилось больше всего людей. Свет горел ярко, слышался писк мониторов, резкие команды врачей. Минхо рванул туда, но на этот раз его перехватили двое санитаров. - Пустите! - он бился в их руках, как загнанный зверь. Его голос эхом разносился по всему отделению, пугая пациентов в соседних палатах. - Чан! Пожалуйста! Чан, ты слышишь меня? Он не плакал. В его крике не было слёз - только животный, первобытный ужас. Страх, который разрывал грудную клетку изнутри. Мысль о том, что он может потерять его, приводила в ужас. Этой ночью Минхо готовил ужин для них двоих. Это был их ритуал: раз в неделю он закрывал ресторан пораньше, чтобы удивить Чана чем-то новым. На плите томился соус. Чан должен был вернуться со студии через час. Телефон завибрировал на столешнице. Номер был незнакомый, и Минхо сначала проигнорировал вызов, помешивая соус. Но звонок повторился. И ещё раз. Минхо всё-таки поднял телефон. Ему сообщили о возгорании в здании по адресу студии Чана и попросили приехать в больницу. Минхо не помнил, как вылетел из квартиры. Он не помнил, как спустился на лифте, как оказался в машине. Он помнил только, что гнал по ночному Сеулу, сжимая руль так, что костяшки побелели. В голове пульсировала одна мысль: только не это. - Мистер Ли, - к нему вышел врач, мужчина лет пятидесяти, с усталым, но серьёзным лицом. - Бан Чан получил сильные ожоги дыхательных путей и термические повреждения. Мы делаем всё возможное. Но вы должны ждать здесь. - Он ведь не умрёт? - Минхо схватил врача за халат, притянув к себе. В его глазах плескалось безумие. - Скажите! Вы спасёте его! Если он умрёт, я... Голос прервался. Наконец-то прорвало. Слёзы хлынули потоком, но он даже не заметил этого. Всё его тело дрожало крупной дрожью. Санитары всё ещё держали его за плечи, готовые скрутить, если он снова бросится в палату. - Я не могу его потерять! - закричал Минхо, и в этом крике было всё: три года идеальной жизни, каждое утро, когда он просыпался рядом с Чаном, каждое прикосновение, каждое "я тебя люблю", сказанное шёпотом на кухне, когда Чан обнимал его со спины. Он осел на пол, санитары едва успели его подхватить. Спиной он сполз по холодной стене коридора, закрыл лицо руками и завыл. Не плач - именно вой. Глубокий, низкий звук, который, казалось, исходил из самой глубины его души. - Чан… Чан, пожалуйста… - шептал он между всхлипами, сжимая собственные волосы на затылке. - Не уходи. Только не уходи. Я не переживу это. Он бился в истерике почти час. Пока не охрип окончательно. Пока слёзы не кончились, оставив лишь сухое, мучительное подрагивание плеч. Феликс приехал спустя сорок минут, потому что Минхо даже не вспомнил, что нужно позвонить кому-то. Феликс нашёл его сидящим на том же месте, согнувшимся пополам, с пустым взглядом, уставленным в одну точку на плитке. - Минхо… - Феликс опустился рядом, обнял его за плечи. - Он не умрёт, - прошептал Минхо севшим, чужим голосом. Это было не утверждение. Это было заклинание. - Скажи мне, что он не умрёт. - Он не умрёт, - повторил Феликс, хотя понятия не имел, правда это или ложь. Минхо кивнул, словно услышал именно то, что хотел, и закрыл глаза. Его рука вцепилась в рукав куртки Феликса мёртвой хваткой, и он просидел так до самого утра. Но когда вышел врач, то он и сообщил новость, которую Минхо не был готов услышать. Им не удалось спасти жизнь Чана. Огонь забрал Чана на третьем году их тихой, выстроенной до мелочей жизни. Первые месяцы Минхо существовал в каком-то ватном безмолвии. Самая острая боль пришла не сразу. Сначала был шок: он просыпался и на секунду забывал, протягивая руку на холодную половину кровати. А когда память возвращалась, казалось, что грудную клетку прожигает калёным железом. Чувство было настолько физическим, что Минхо не мог дышать. Он перестал готовить. Ресторан превратился для него в место пытки. Запах специй, который раньше успокаивал, теперь вызывал тошноту. Он больше не хотел готовить. Словно вместе с Чаном у него вырезали часть мозга, отвечавшую за вкус и желание творить. Внутри Минхо была пустота. Феликс, его верный друг и совладелец, пытался до него достучаться. Он ночевал в квартире Чана, потому что Минхо не съехал от Чана, и он боялся за его состояние. Он заставлял его есть, пить. Минхо даже не хотел приходить в ресторан. Прошёл год со смерти Чана. Минхо научился делать вид, что он в порядке. Он решил, что единственный способ не сойти с ума - это двигаться, не останавливаясь. Он решил открыть ещё один ресторан, в Пусане, и планировал переехать в тот город, чтобы хоть как-то облегчить раненую душу. Феликс поддержал его и собирался поехать вместе с ним. Он не задавал лишних вопросов. Он всё понимал. В Пусане Минхо открыл флагманский ресторан: дорогой, статусный, с идеальной логистикой. Он стал успешным бизнесменом. Теперь он не стоял у плиты, а набирал сотрудников и управлял процессами издалека. Он превратил своё кулинарное мастерство в бизнес, вытравив из него душу. Минхо стал безэмоциональным. Ему казалось, что он заковал свою боль в бетон и построил на этом фундаменте империю. Он почти поверил, что больше не может упасть. Феликс был его совладельцем, правой рукой, менеджером, голосом, который общался с миром, когда Минхо вновь уходил в себя. Они совместно сняли просторную квартиру в центре Пусана. Феликс не мог оставить его одного. Прошёл ещё один год с переезда в Пусан. Авария случилась на пустынной набережной. Дождь, скользкая дорога, усталость, которая накопилась за два года притворной силы. Минхо не помнил момента удара. Был только хруст металла, вспышка света, а потом - тишина. Скорая летела с проблесковыми маячками. Минхо слышал всё приглушённо, как сквозь толщу воды. Его везут в лучшую больницу Пусана. Самые лучшие врачи. Ему обещают, что всё будет хорошо. Он теряет сознание под мерный звук сирены, чувствуя, как липкая тьма затягивает его. Он приходит в себя резко, словно его выбросило на берег. Тело ломило, рёбра ныли, голова гудела, но сознание было кристально чистым. Белый потолок, запах антисептика, тихое жужжание приборов. Минхо смотрел в окно, и когда зашёл врач, он повернул голову. Белый халат, указка в руке, внимательный взгляд. Минхо сфокусировал зрение, готовясь услышать стандартные фразы о сотрясении и переломах. Но слова застряли в горле. Перед ним стоял Джисон. Он смотрел на него спокойно, профессионально. - Мистер Ли, - голос Джисона был ровным, без единой знакомой нотки. - Вы в больнице Han Guardian Hospital. У вас закрытая черепно-мозговая травма лёгкой степени, два сломанных ребра и сильный ушиб мягких тканей. Операция не потребовалась, но наблюдение необходимо. Минхо молчал. Смотрел в это лицо, которое не видел пять лет. Джисон почти не изменился. - Вы меня слышите? - спросил Джисон, чуть склонив голову. - Слышу, - голос Минхо прозвучал хрипло, как у человека, который долго молчал. Джисон кивнул, что-то отметил в планшете. Сделал шаг к выходу. - Джисон, - окликнул Минхо. Тот замер. Не обернулся. Спина его была прямой, но Минхо видел, как напряглись плечи под белым халатом. - Я не знал, что ты здесь, - сказал Минхо в тишину. - В Пусане. - Я переехал два года назад, - ответил Джисон, не оборачиваясь. Голос его был таким же ровным, будто они обсуждали погоду. Повисла пауза. В коридоре за дверью кто-то прошёл, звякнула капельница в соседней палате. - Я пришлю медсестру проверить показатели, сказал Джисон и вышел. Минхо остался один. Смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, давно не испытанное. Не боль. Не злость. Что-то другое - то, чему он не мог подобрать названия.

⚕️

Феликс примчался через три часа. Ворвался в палату с перекошенным лицом и замер на пороге, увидев Минхо - живого, сидящего на кровати, с перебинтованной головой и синяками на скулах. - Минхо … - Феликс выдохнул так, будто всю дорогу не дышал. - Минхо, что произошло? Мне позвонили, сказали, что у тебя авария, что ты в реанимации. Я пока спешил, чуть сам не попал в авар... - Феликс, - перебил Минхо. Голос был тихим, но Феликс замолчал сразу. - Ты знал, что Джисон здесь? Феликс замер. В его глазах мелькнули растерянность и вина. - Знал, - ответил он после паузы. - Он переехал из Инчона два года назад и открыл свою больницу. Я не сказал тебе, потому что сначала это было неважно, мы ведь были в Сеуле. Но когда ты сказал, что мы едем в Пусан открывать ресторан, я хотел сказать, но… я думал, тебе будет легче не знать. Вы оба начали жить дальше. У тебя ресторан, у него больница. Я не хотел ворошить прошлое. Минхо смотрел на него долгим взглядом. Феликс не отводил глаз, хотя под этим взглядом ему явно было неуютно. - Он мой лечащий врач, - сказал Минхо. Феликс моргнул. Потом моргнул снова. - Что? - Лечащий врач, - повторил Минхо. - Он заходил. Говорил, что у меня сотрясение и сломанные рёбра. Феликс сел на стул у кровати, с шумом выдохнул. Провёл рукой по лицу. - Как так? Я знал, что он открыл свою больницу, но что ты попадёшь именно сюда и он будет твоим врачом… Я этого не ожидал. Что это? Случайность? Совпадение? Или судьба - та самая жестокая сука, которая забрала у него Чана, решила посмеяться? - Я не виню тебя, - Минхо отвернулся к окну. За стеклом темнело, огни Пусана разгорались в сумерках. - Я просто… не ожидал. - И как он? - осторожно спросил Феликс. - Профессионал, - коротко ответил Минхо. Феликс не стал спрашивать, что скрывалось за этим словом.

⚕️

Джисон жил в Инчхоне три года. Там он учился дышать без Минхо. Он понял, что боль не уходит - просто становится тише. Там он встретил рассветы на набережной и научился пить кофе без горечи воспоминаний. Он погрузился в работу с головой: ночные дежурства, пациенты, которых он запоминал по именам. Коллеги называли его трудоголиком. Джисон не спорил - работа была единственным местом, где его мысли не возвращались к одному и тому же лицу. А потом он переехал в Пусан и построил больницу, и пациентами занимался сам. Купил себе квартиру с видом на море, кофемашину и начал привыкать к тому, что прошлое осталось в прошлом. Он почти поверил в это. И вот, спустя пять лет после переезда из Сеула, в обычный день жизнь Джисона изменила ход. Утренняя планёрка, обход, два сложных пациента после операций. Джисон пил кофе в ординаторской, листая истории болезней, когда рация издала звук. - Доктор Хан, скорая везёт пациента с тяжёлым ДТП. Через пять минут будут. Джисон отставил кружку, вышел в приёмный покой. Он делал это сотни раз: проверял оборудование, просчитывал сценарии. Обычная смена. Обычный вызов. - Мужчина, тридцать три года, - зачитала медсестра по рации. - Ли Минхо. Закрытая черепно-мозговая травма, перелом рёбер, сильная контузия. Без сознания. Джисон замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Ли Минхо. Это ошибка. Просто однофамилец. В Пусане полно Ли Минхо. Слишком распространённое имя. Это не он. Не может быть он. Он в Сеуле. - Категория? - спросил он, и голос прозвучал так, будто говорил не он. Чужой, севший, будто он только что пробежал марафон. - Первая. Джисон моргнул. Рука, тянувшаяся к перчаткам, дрогнула. Первая категория - это критический. Это "без сознания". Это "травма головы". В голове промелькнуло: а если это действительно он? Если Минхо сейчас где-то на мокрой дороге, в искорежённой машине, без сознания? Он одёрнул себя. Не время. Нельзя. Джисон резко натянул перчатки - слишком резко, одна лопнула на пальце. Он выругался сквозь зубы, сорвал её, надел новую. - Встречаем, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. - Быстро. Он вышел на улицу, к пандусу. Ветер трепал полы халата, бросал в лицо мелкие капли дождя. За спиной замерла бригада. Джисон стоял, вцепившись в планшет так, что побелели костяшки, и повторял про себя: "Это не он. Это просто совпадение. Ты врач. Ты справишься." Машина скорой въехала через минуту. Вспыхнули проблесковые маячки - красные, синие, режущие по глазам в серых сумерках. Двери распахнулись. Каталку выкатили. Джисон шагнул вперёд. И мир остановился. На каталке лежал Минхо. Настоящий. Со сбитым дыханием, с приборами, прикреплёнными к груди. Бледный. Окровавленный. Такой хрупкий - Джисон никогда не видел его таким. Минхо всегда был сильным. Собранным. Живым. А сейчас он лежал перед ним, и его лицо было белым, как простыни в этой больнице. В ушах зашумело. Пол ушёл из-под ног. Это не сон. Это правда. Он здесь. В моей больнице. На моей смене. Кровь отхлынула от лица так резко, что на секунду потемнело в глазах. Но Джисон держался, хоть пальцы дрожали. В горле встал ком. - Давление? - Сто на семьдесят, пульс сто двадцать. Джисон кивнул. Перешёл на автоматический режим - осмотр, команды, стабилизация. Пальцы двигались привычно, точно. Он не позволял себе смотреть на лицо Минхо дольше, чем требовалось. Только жизненные показатели. Только медицинские данные. Не сейчас. Не разваливаться сейчас. Он работал, как робот. И только когда Минхо стабилизировали и увезли в реанимацию, Джисон вышел в коридор, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Руки дрожали. Он смотрел на них - на свои пальцы в перчатках, которые минуту назад касались кожи Минхо. Проверяли пульс на шее. Приподнимали веки. Он прикасался к нему. Впервые за пять лет. И чувствовал только ледяной ужас. - Это был он, - прошептал он в пустоту. - Чёрт. Это правда был он.

⚕️

Он не спал той ночью. Сидел в ординаторской, пил остывший кофе и смотрел на историю болезни Минхо, раскрытую на экране. Ли Минхо, тридцать три года. Фотография в углу - та, что приходит из страховой, без улыбки, просто документ. Джисон смотрел на неё и вспоминал другого Минхо - смеющегося в воде, щурящегося от солнца, укутывающегося в плед у костра. Он думал, что прошлое осталось в прошлом. Он ошибался. - Доктор Хан, - медсестра заглянула в ординаторскую. - Пациент из третьей палаты пришёл в сознание. Джисон поднял голову. Сердце пропустило удар. - Иду. Он зашёл в палату, держа спину прямой, лицо - спокойным. Минхо лежал на кровати, смотрел в окно. Приборы пищали ровно, ритмично. Джисон остановился у порога, давая себе секунду на сборы. Минхо повернул голову. Их взгляды встретились. Джисон не дрогнул. Он тренировался этому семь лет - не показывать, что внутри. У него получалось. Но когда Минхо посмотрел на него - не сразу узнавая, щурясь от яркого света, - внутри всё перевернулось. Когда Минхо назвал его по имени, он замер. Сердце забилось где-то в горле. Пальцы, сжимавшие планшет, побелели. Джисон смотрел прямо перед собой, на белую дверь, за которой был коридор, а за коридором - выход. Он мог уйти. Но он не ушёл. Джисон чувствовал его взгляд на своей спине - тяжёлый, изучающий. Он знал этот взгляд. Он помнил его слишком хорошо. Сказав, что пришлёт медсестру, Джисон вышел. И когда дверь закрылась, прислонился к ней лбом и простоял так минуту, другую. Внутри всё кричало. Хищник, которого он похоронил пять лет назад, вдруг открыл глаза и зарычал. - Не сейчас, - прошептал Джисон. - Пожалуйста. Не сейчас. Он выпрямился и пошёл по коридору. Спина прямая, шаги твёрдые. Никто не должен был увидеть, как он разваливается на части. Джисон вернулся в кабинет и стоял у окна. Пять лет он строил новые стены. Пять лет убеждал себя, что всё прошло. Пять лет учился жить без Минхо - дышать, работать, улыбаться, даже смеяться по-настоящему. И одна авария разрушила всё за несколько часов. - Идиот, - сказал он себе в отражение окна. - Какой же ты идиот. Он знал, что должен вести себя профессионально. Минхо - его пациент. Только пациент. Ничего больше. Джисон справится. Он справлялся с более сложными случаями. Но когда он зашёл в палату на вечерний обход и увидел Минхо вновь, все клятвы, данные себе, рассыпались в прах. Минхо смотрел на него. Спокойно. Внимательно. Джисон выдержал этот взгляд. - Как самочувствие? - спросил он, проверяя показатели на мониторе. - Нормально, - ответил Минхо. - Голова кружится, но терпимо. - После сотрясения это нормально. Я выпишу лекарства, должно стать легче. Если будет сильная боль, вызывайте медсестру. Он развернулся к выходу. - Джисон. Он остановился. Наполовину обернулся. - Спасибо, - тихо сказал Минхо. - За то, что спас мне жизнь. Джисон сжал челюсть. В горле встал ком. - Это моя работа, - сказал он и вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Пять лет. Прошло пять лет, а чувства не прошли. Ночью Джисон сидел на балконе своей квартиры, смотрел на море и думал. Он вспоминал тот вечер у костра. Свою глупость. Свою наглость. Поцелуй, который разрушил всё. - Дурак, - сказал он себе в темноту. Он не жалел, что уехал. Это было единственное правильное решение. Но сейчас, когда Минхо лежал в его больнице, без сознания, с разбитой головой, Джисон понял одну вещь. Он не перестал его любить. Ни через год. Ни через три. Ни через пять. Любовь просто замерла, затаилась, ждала своего часа. И теперь, когда Минхо был рядом - раненый, хрупкий, чужой - она проснулась и заявила о себе во весь голос. - Чёрт, - прошептал Джисон, пряча лицо в ладонях. Он не знал, что делать. Не знал, как быть врачом Минхо, когда внутри всё переворачивается от одного его взгляда. Не знал, как оставаться профессиональным, когда хочется схватить его за руку и никогда не отпускать. Он знал только одно: он не имеет права на ошибку. Не сейчас. Минхо не его. Не был и не будет. У него есть Чан. Джисон не знал о том, что с Чаном случилось. Не знал, что он покинул этот мир. Феликс решил не говорить ему об этом. Во-первых, он считал, что не имеет права вытаскивать эту историю на свет, особенно человеку, который был прошлым Минхо. Во-вторых, он боялся. Боялся, что Джисон, узнав, что Минхо свободен, бросится его "спасать". Если бы Джисон появился на пороге с распростёртыми объятиями, Минхо либо раздавило бы чувством вины перед Чаном, либо он вцепился бы в Джисона как утопающий, в попытке заткнуть дыру. Феликс не хотел для друга ни того, ни другого. Джисон сейчас думал о том, что вылечит пациента и отпустит. Он почти поверил в это. Почти.