Спустя пять лет

Джисон лёг в час ночи. Выключил свет, закрыл глаза и понял, что сон не придёт. Он лежал на спине, смотрел в потолок и прокручивал в голове сцену за сценой: как зашёл в приёмный покой, как увидел каталку, как понял, кто на ней лежит, как руки на секунду перестали слушаться. "Ты врач, - сказал он себе в темноту. - Ты делал это тысячи раз". Но тысячи раз на каталке не лежал Минхо. Джисон перевернулся на бок, подтянул колени к груди. За окном шумело море - тихо, ритмично, успокаивающе обычно. Сегодня этот шум раздражал, напоминал о том, что жизнь продолжается, а он - нет. Он попробовал дышать глубоко: вдох - раз, два, три; выдох - раз, два, три, четыре, пять. Не работало. В голове снова и снова всплывало лицо Минхо: бледное, в кровоподтёках, с закрытыми глазами. И руки Джисона, которые касались его шеи, проверяя пульс. Он сел на кровати, включил ночник. Часы показывали 2:47. - Чёрт, - прошептал он. Встал, прошёл на кухню, налил воды. Стоял у окна, смотрел на тёмное море и думал о том, как так вышло, что прошлое настигло его именно сейчас - через пять лет, в его собственной больнице, на его смене. Он вернулся в постель только в четвёртом часу. Уснул под утро - тяжёлым, липким сном без сновидений. Будильник зазвонил в 6:30. Джисон нажал "отбой" и ещё пять минут лежал, глядя в потолок. Сердце уже колотилось. Он ещё даже не встал с кровати. - Соберись, - сказал он себе вслух. Голос звучал хрипло. Душ не помог. Кофе не помог. Джисон стоял перед зеркалом в ванной, смотрел на свои покрасневшие глаза и понимал: сегодня ему предстоит зайти в палату к Минхо и вести себя так, будто между ними ничего не было. Будто он не целовал его тогда, у костра. Будто не уехал в Инчон, потому что не мог смотреть, как Минхо выбирает не его. Будто не перестраивал свою жизнь с нуля, чтобы забыть. - Ты сможешь, - сказал он отражению. Отражение не выглядело убеждённым. Джисон приехал в больницу на полчаса раньше обычного. Прошёл в ординаторскую, включил компьютер, открыл карту Минхо. Посмотрел на фотографию. Закрыл. Открыл снова. - Доктор Хан, - медсестра заглянула в дверь. - Вы сегодня рано. - Много работы, - ответил он, не поднимая глаз. Медсестра ушла. Джисон сидел, сжимая кружку с остывшим кофе, и пытался придумать, как спокойно смотреть на Минхо, как заставить сердце не выпрыгивать из грудной клетки, как говорить ровным голосом, когда внутри всё дрожит. Он репетировал прямо в ординаторской, шёпотом, глядя в пустой экран. - Состояние стабильное. Давление в норме. Головные боли? Слова звучали фальшиво, потому что на самом деле он хотел спросить: "Как ты? Как ты жил всё это время? Ты счастлив? Он делает тебя счастливым?" Джисон сжал челюсть и заставил себя выдохнуть. В 8:15 он поднялся, надел халат, поправил воротник, вышел в коридор. Интерны уже ждали - три пары любопытных глаз. Джисон кивнул им и направился к палате Минхо. С каждым шагом сердце билось всё быстрее. Он чувствовал пульс в висках, в горле, в кончиках пальцев. "Спокойно, - приказал он себе. - Ты врач. Он пациент. Ничего больше". Он открыл дверь. Минхо сидел на кровати, откинувшись на подушки. Увидев Джисона, не вздрогнул, не отвёл взгляд, просто смотрел - спокойно, слишком спокойно. Джисон остановился у края кровати, из последних сил держал спину прямой, лицо - бесстрастным. За спиной зашуршали блокнотами интерны. Он начал говорить. Голос звучал ровно - он проверил, ещё когда шёл по коридору. - Состояние стабильное. Давление в норме, пульс учащён, но для посттравматического периода это ожидаемо… Он смотрел на мониторы, а не на Минхо. Потому что знал: если сейчас встретится с ним взглядом - всё рухнет. - Рёбра срастаются нормально, смещения нет. Головные боли? Он поднял глаза. Встретился с Минхо. Сердце пропустило удар. Потом забилось с такой силой, что Джисону показалось - сейчас интерны услышат этот грохот. - Бывают, - сказал Минхо. Джисон кивнул. Сделал пометку в планшете. Рука не дрожала - он заставил её не дрожать. - Частота? - Утром. Когда просыпаюсь. Джисон снова кивнул. Внёс данные. - Это пройдёт через неделю-две. Я выпишу противовоспалительные, если боль будет усиливаться - скажете медсестре. Он уже начал поворачиваться к интернам, когда Минхо окликнул его. - Доктор Хан. Джисон замер. Спина одеревенела. Он знал, что сейчас будет что-то, к чему он не готов. Он обернулся. Минхо смотрел на него, потом перевёл взгляд на интернов. - Можно вас на минуту? - сказал он тихо. - Наедине. Интерны замерли. Девушка с блокнотом перевела взгляд с Минхо на Джисона, ожидая реакции. Джисон выдержал паузу. Слишком долгую для обычного врача. Слишком напряжённую для обычного утра. - Выйдите, - сказал он. Коротко. Не оборачиваясь. Интерны зашуршали. Дверь открылась, закрылась. Щелчок. В палате остались только они двое и мерное попискивание монитора. Джисон стоял у кровати, вцепившись в планшет так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Минхо. Смотрел в окно. За стеклом серело утро, по стеклу ползли капли дождя. Минхо молчал. Тоже смотрел в окно. Тишина затягивалась. Становилась тяжёлой, почти осязаемой. - Что вы хотели сказать? - спросил Джисон. Голос ровный. Только чуть тише, чем обычно. Минхо повернул голову, посмотрел на него. - Можно попросить другого врача? Джисон закрыл глаза на секунду. Открыл. - Конечно, - сказал он. - Я передам ваше дело коллеге. Доктор Пак будет вас вести с сегодняшнего дня. Он развернулся к двери. Сделал шаг. Второй. - Джисон. Он остановился. Рука зависла над дверной ручкой. Он не обернулся. - Я не потому, что… - Минхо запнулся. Впервые за этот разговор его голос дрогнул. - Не потому, что ты плохой врач. Джисон стоял неподвижно. Спина прямая. Затылок - под удар. - Я знаю, - ответил Джисон в дверь. Голос его был глухим, чужим. - Ты не хочешь меня видеть. Я понимаю. - Дело не в этом, - Минхо говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. - Я не могу объяснить, прости. Просто не могу, чтобы ты меня лечил. Джисон сжал челюсть так, что заныли зубы. В груди разливалось что-то горячее - смесь боли, злости и ещё чего-то. - Тебе не нужно объяснять, - сказал он. Голос не дрогнул. Ни на йоту. - Пациент имеет право выбрать врача. Это ваше законное право. - Джисон... - Как я и сказал, я передам карту доктору Паку до обеда, - перебил Джисон. - Если понадобятся мои консультации - я доступен. Он открыл дверь и вышел, не обернувшись. В коридоре интерны ждали его, притихшие. Джисон прошёл мимо них быстрым шагом, не глядя. - Обход продолжается, - бросил он через плечо. Он шёл по коридору и чувствовал, как дрожат пальцы. Он сунул руки в карманы халата. Спина - прямая. Лицо - спокойное. Никто не должен был увидеть. Никто не увидел. Через час Джисон сидел в ординаторской перед открытой картой Минхо и смотрел на фотографию. Тот самый документ - без улыбки, просто лицо. Джисон смотрел и не видел. В дверь постучали. Вошёл доктор Пак - мужчина лет сорока, спокойный, немного усталый. - Хан, ты меня вызывал? Джисон поднял голову. - Да. Пациент из пятой палаты, Ли Минхо. Передаю его тебе. ДТП, сотрясение, два сломанных ребра. Состояние стабильное, но нужен контроль. - Он протянул карту. - Я подготовил всё. Пак взял папку, пролистал. - Почему передаёшь? Конфликт? Джисон помедлил секунду. - Личная просьба пациента. Я не вправе отказывать. Пак поднял на него глаза. Посмотрел внимательно - так, как смотрят коллеги, которые знают, что за "личной просьбой" часто стоит что-то невысказанное. - Хорошо, - сказал Пак. - Я посмотрю его сегодня. - Спасибо, - Джисон кивнул. Пак вышел. Джисон остался один. Он сидел, уставившись в одну точку на стене. Он прокручивал разговор снова и снова, как заезженную пластинку, которая застряла на одном месте и не может двинуться дальше. "Можно попросить другого врача?" Джисон услышал эти слова - и внутри что-то оборвалось. Не упало, нет. Просто повисло на ниточке, и теперь эта ниточка раскачивалась в такт сердцебиению, и Джисон ждал, когда же она порвётся. Он понимал, почему Минхо попросил. Правда, понимал. Они не виделись пять лет. Пять лет, за которые Джисон пытался забыть его, забыть, как звучит его смех. Он почти забыл. А теперь всё вернулось. И Минхо, наверное, чувствовал то же самое. Только по-другому. Не как человек, который любил и не получил отказ. А как человек, которого поцеловали против воли, нарушив его "нет". Джисон сжал пальцами переносицу, зажмурился. В памяти всплыло лицо Минхо в тот вечер - у костра, под дубом. Растерянность. Шок. А потом слова: "Что ты себе позволяешь?" - сказанные сталью, от которой у Джисона до сих пор мороз по коже. Он знал, что виноват. Знал тогда, знает и сейчас. Он переступил черту. Сказали "нет" — значит нет. Неважно, как сильно хочется. Неважно, что сердце разрывается. Минхо имел полное право не хотеть его видеть. Он встал, подошёл к окну. За стеклом моросил дождь. Пусан серый, мокрый, чужой - таким он его ещё не видел. Обычно Джисон любил этот город за его энергию, за море, за рассветы на набережной. Сегодня Пусан казался ему тюрьмой. Он ударил ладонью по подоконнику. Не сильно, так - чтобы почувствовать боль. Физическая боль отвлекала от той, что была внутри. - Чего ты хотел? - спросил он сам себя шёпотом. - Чтобы он обрадовался? Чтобы бросился тебе на шею? "О, Джисон, как я рад тебя видеть, пять лет прошло, а я всё ещё о тебе думал"? Он усмехнулся собственной глупости. Горько, сухо. Минхо не бросился. Минхо попросил другого врача. Потому что Минхо не нужен он. Потому что у Минхо есть Чан. Потому что Минхо… счастлив. Или, по крайней мере, живёт свою жизнь, в которой Джисону нет места. Джисон провёл рукой по лицу. Но Джисон чувствовал - что-то не так. Что-то в глазах Минхо было не так. Не только боль от аварии. Что-то глубже, старше. Что-то, что жило в нём задолго до того, как его машина врезалась в столб на мокрой дороге. Джисон сел обратно на стул, откинулся на спинку. Почему ты попросил поменять врача, Минхо? Потому что я напоминаю тебе о том, что ты хочешь забыть? Потому что тебе стыдно? Потому что ты боишься, что я снова попытаюсь? Джисон помотал головой, отгоняя наваждение. - Хватит, - сказал он вслух. Голос в пустой ординаторской прозвучал глухо. - Он твой пациент. Был. Уже не твой. Смирись. Он взял кружку с остывшим кофе, сделал глоток. Горько. Терпко. В самый раз. В дверь постучали. Вошла медсестра с бумагами. - Доктор Хан, пациент из пятой палаты передан доктору Паку. Я принесла новые истории для обхода. Джисон кивнул. Взял папки, пролистал, не видя строчек. - Спасибо, - сказал он. - Я сейчас начну. Медсестра ушла. Джисон сидел и смотрел на закрытую дверь. Он знал, что сегодня ему придётся пройти мимо палаты Минхо. Не заходить - просто пройти. По коридору, к другим пациентам. И он знал, что это будет самое длинное расстояние в его жизни. Пять шагов мимо двери, за которой Минхо. Джисон поднялся. Поправил халат. Вышел в коридор. Он шёл медленно, считая про себя. Три шага до поворота. Ещё два до угла. И вот она - дверь в пятую палату. Закрытая. Белая. С табличкой "Ли Минхо". Джисон не сбавил шаг. Прошёл мимо. Не оглянулся. Но внутри, там, где жил тот самый хищник, которого он похоронил пять лет назад, что-то заскреблось. Тихо. Умоляюще. Вернись. Зайди. Посмотри на него. Ещё раз. Джисон сжал папки в руках и ускорился. - Нет, - прошептал он. - Нельзя.

⚕️

Минхо смотрел в потолок. Белый. Чистый. Стерильный. Как всё в этой больнице. Как этот разговор, который он только что устроил. Как его собственный голос, когда он произносил слова, которые резали не только Джисона. "Можно попросить другого врача?" Грудь болела. Не там, где сломаны рёбра. Глубже. Там, где кости встретиться не могут, потому что это не тело. Пять лет. Пять лет он не видел Джисона. Пять лет он пытался не вспоминать тот вечер у костра. Иногда - безуспешно. Минхо тогда сказал "нет". Сказал честно. Потому что любил Чана. Потому что не мог предать. Потому что Джисон был другом - хорошим, важным, дорогим, но только другом. А потом Джисон уехал. И Минхо остался. С Чаном. Счастливый. По-настоящему. Три года идеальной жизни, которую он выстроил на пепле того первого предательства. Три года, за которые он почти забыл, как пахнет дымом от костра и вином с губ Джисона. А потом Чан умер. И Минхо снова остался один. Но теперь - по-другому. Не потому что его предали. А потому что жизнь - жестокая тварь, забрала единственного человека, ради которого он научился прощать и верить заново. Минхо не думал о Джисоне в тот год. Ему было не до того. Он просто выживал. День за днём. Час за часом. Минута за минутой. Феликс был рядом. Феликс вытаскивал его из петли раз за разом. Феликс заставлял его есть, пить, дышать, жить. Феликс поддержал с переездом в Пусан. Сеул для Минхо стал кладбищем. Каждая улица, каждое кафе, каждый перекрёсток напоминали о Чане. О том, как они держались за руки. О том, как Чан целовал его в макушку, когда никто не видел. О том, как они смеялись над глупыми шутками в очереди за кофе. Пусан стал спасением. Новый город, новые лица, новые стены, в которых Чан никогда не был. Минхо мог здесь дышать. Не глубоко - поверхностно, судорожно, но мог. И тут, вот так вот, неожиданно он встретил Джисона. Джисон, которого он не видел пять лет. Джисон, который стоял в его палате с таким видом, будто ничего не было, будто Минхо не разбил ему сердце. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается: боль, жалость, вина, стыд. Джисон был живым напоминанием о том времени, когда Минхо ещё мог любить. Когда он не был мёртвым внутри. Когда его сердце билось не только потому, что так надо, а потому что Чан был рядом, и мир имел цвет, и вкус, и запах. Чан ушёл. И мир стал чёрно-белым. А Минхо - пустым. Он думал, что привык. Думал, что научился с этим жить. Но встреча с Джисоном показала: нет. Не научился. Просто закопал боль так глубоко, что она перестала напоминать о себе каждый день. Но она не исчезла. Она ждала. И теперь, когда Минхо лежал в больничной палате со сломанными рёбрами и разбитой головой, боль выбралась наружу и устроила в его груди настоящий ад. Голос Джисона был ровный. Лицо спокойное. Только глаза выдали его на секунду. Боль. Не профессиональная, а личная. Та самая, которую Джисон, наверное, носил в себе все эти пять лет. И которую Минхо только что сделал глубже. Он почувствовал себя чудовищем. - Ты идиот, - прошептал он в пустоту. Он не о Джисоне. О себе. Он повернул голову к окну. За стеклом моросил дождь. Пусанский, унылый, бесконечный. Доктор Пак заходил час назад. Спокойный, улыбчивый, профессиональный. Он задал стандартные вопросы: как самочувствие, головные боли, давление. Минхо отвечал односложно, механически, не вникая. Пак кивнул, что-то записал, сказал, что всё идёт по плану. - Вы первый, кто отказался от услуги доктора Хана, - сказал доктор Пак. - Обычно все хотят, чтобы он был лечащим врачом, потому что он лучший в своём деле. Доктор Пак, не дожидаясь ответа, вышел, и Минхо остался один. В голову лезли вопросы, которых он боялся. - Почему ты приехал в Пусан? - спросил Минхо вслух, хотя знал, что Джисон не услышит. - Почему открыл больницу именно здесь? Зачем? Он не верил в совпадения. Слишком много всего произошло в его жизни, чтобы верить в случайности. Но он не мог спросить об этом у Джисона. Потому что они больше не разговаривают. Потому что Минхо сам этого захотел. Он провёл рукой по лицу, задев ссадину на скуле. Больно. Физическая боль отвлекала от той, что была внутри. Той, которую он носил в себе два года. И которая сейчас, после встречи с Джисоном, стала почти невыносимой. Минхо сжал простыню в кулаках. - Чан, - прошептал он. - Что мне делать? Я не знаю, что мне делать. Но в ответ были только тишина и мерный писк монитора. Минхо уснул под утро. Ему приснился Чан. Они были на кухне. Чан стоял у плиты в растянутой футболке и домашних штанах, мешал что-то в кастрюле и напевал под нос - ту самую мелодию, которую сочинял уже вторую неделю и никому не показывал. Минхо сидел за столом, пил кофе и смотрел на него. - Ты так и будешь пялиться? - спросил Чан, не оборачиваясь. В голосе - улыбка. - А что, нельзя? - Минхо отхлебнул кофе. - Я смотрю на своё. Чан обернулся. У него на щеке была полоска муки - откуда мука на кухне, где они готовили пасту, Минхо так и не понял. Но эта белая полоска, пересекающая скулу, была такой родной, такой чановской, что Минхо захотелось встать, подойти, стереть большим пальцем. Он так и сделал. Подошёл со спины, обнял за талию, прижался подбородком к плечу. Чан пах кофе, корицей и чем-то тёплым, неуловимым - тем запахом, который Минхо не мог описать словами, но узнавал с закрытыми глазами. - Ты муку на лицо посадил, - сказал Минхо в шею. - Это стратегия, - серьёзно ответил Чан. - Чтобы ты подошёл поближе. Минхо рассмеялся - тем смехом, который умер вместе с Чаном. Громким, свободным, беззащитным. Он стёр муку пальцем. Чан перехватил его руку, прижался губами к запястью - туда, где бился пульс. - Ты живёшь, - сказал Чан, как всегда. - Я чувствую. - Я живу, - ответил Минхо, как всегда. Потом Чан выключил плиту, развернулся в его объятиях, посмотрел в глаза. Серьёзно. Внимательно. - С тобой всё в порядке? - спросил он. - В последнее время ты какой-то… - Всё хорошо, - соврал Минхо. Он и сам не знал, почему врёт. Просто иногда его накрывало - странное, липкое чувство, будто счастье - это краденое, и скоро за ним придут. Чан не поверил, но не стал давить. Он просто поцеловал его - в лоб, долго, нежно, так, что у Минхо защипало в глазах. - Я тебя люблю, - сказал Чан. - Помни об этом. - Помню, - прошептал Минхо. А потом Чан улыбнулся - той улыбкой, от которой у Минхо всегда теплело на душе. - Суп подгорает. Минхо проснулся. В палате было темно. Монитор пищал ровно. На тумбочке стоял стакан с водой и таблетки, которых он не принял. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Щека была мокрой. Он не заметил, когда начал плакать. - Я помню, - прошептал он в тишину. - Я всё помню. Он закрыл глаза и попытался вернуться в сон. Но сон не повторялся.