Спустя пять лет

Ночь за окном ординаторской сгустилась до черноты. Джисон сидел за столом, сжимая ладонями кружку с давно остывшим кофе. Он давно перестал замечать его горький вкус - это была просто привычка, ритуал, способ занять руки, пока мысли мечутся по замкнутому кругу. На столе перед ним были медицинские карты пациентов. Он отставил кружку, потёр переносицу. Глаза слипались, но сон не шёл. Он уже пытался лечь пару часов назад: скинул халат, прилёг на кушетку в углу ординаторской, закрыл глаза. И сразу же перед внутренним взором встал Минхо: бледный, с капельницей, стоящий посреди коридора. Он сел, откинулся на спинку стула, уставился в потолок. Пальцы сами потянулись к кружке, сделали глоток - горько, холодно, мерзко. Джисон поморщился, но кружку не отставил. Мысли вернулись к тому же, о чём он думал уже третий день подряд. С того самого момента, как Минхо пришёл в сознание и они встретились взглядами. "Где Чан?" Вопрос застревал в голове, как заноза. Джисон прокручивал его снова и снова, надеясь найти ответ, который устроит его беспокойный ум. Но ответа не было. Он поставил кружку на стол, встал, прошёлся по кабинету. Пять шагов от стола до двери, пять обратно. Руки он сунул в карманы халата, плечи напряжены. В ординаторской было тихо - только холодильник гудел в углу да за окном моросил всё тот же пусанский дождь. Джисон остановился у окна, прижался лбом к холодному стеклу. На набережной горели фонари, асфальт блестел, как чёрное зеркало. Три дня. Три дня Минхо в больнице. Три дня Джисон не видел ни одного посетителя, который мог бы быть Чаном. Он отошёл от окна, снова сел за стол. Взял ручку, покрутил в пальцах, положил. Открыл карту пациента, закрыл. Не шло. Если бы Чан был в Сеуле - он уже прилетел бы. Джисон не сомневался в этом. Сам бы он, узнав, что Минхо разбился, бросил всё. Сорвался бы с места в ту же минуту. Летел бы, не чувствуя страха. Ворвался бы в палату с красными глазами, трясущимися руками, не находя слов. Разве можно иначе, когда любимый человек на больничной койке? А Чан не появлялся. Ни на первый день, ни на второй, ни на третий. Джисон провёл ладонью по лицу, ощутив щетину - он не брился сегодня. И вчера, кажется, тоже. - Идиот, - сказал он. - Чего ты мучаешь себя? Он налил себе свежего кофе из термоса - горячего хотя бы. Сжал кружку в ладонях, чувствуя тепло, и снова уставился в одну точку на стене. "Может, они расстались?" Эта мысль приходила к нему уже в сотый раз, и каждый раз Джисон отгонял её, как назойливую муху. Но она возвращалась. Упрямо, навязчиво, шёпотом: "А что, если?.." Он представил, как Минхо и Чан расходятся. Ссора, тяжёлый разговор, собранные чемоданы. И пустая квартира, где Минхо остаётся один. А потом авария - и некому прийти, некому сидеть. Потому что тогда объяснялось всё. Почему Минхо выглядит так, будто нёс неподъёмный груз задолго до того, как его машина врезалась в столб. Почему в его глазах та боль, которую Джисон научился различать за годы работы: не от переломов, не от сотрясения. Другую. Глубинную. Тупую. Боль потери, утраты, пустоты. Он видел её у вдов, потерявших мужей. У родителей, похоронивших детей. У людей, чьи жизни разбились не о бетон, а о время. У Минхо была именно такая боль. Джисон поставил кружку, встал. Снова заходил по кабинету - от стены до стены, как зверь в клетке. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Внутри поднималось что-то тёмное, давно похороненное - не хищник, нет. Что-то другое. Страх пополам с надеждой. "Я чего-то не знаю", - подумал он. Он вновь остановился у окна, упёрся ладонями в подоконник. Взгляд упал на отражение в стекле - бледное, растерянное. Он выпрямился, отошёл от окна. Снова сел за стол, взял ручку, нервно покрутил. Посмотрел на карты пациентов. - Что случилось? - тихо спросил он, глядя в пустоту. - Почему ты один? В коридоре послышались шаги - медсестра сменилась, началось утро. Джисон посмотрел на часы: половина шестого. Он просидел в раздумьях всю ночь, даже не заметив, как пролетело время. Он встал, прошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. Посмотрел на себя в зеркало - красные глаза, но взгляд стал твёрже. Он не знал ответов. Но знал одно: что когда он вновь увидит его, то не опустит глаза. Не сделает вид, что они чужие. Потому что Минхо не чужой. Никогда не был. Даже после пяти лет молчания. Даже после того, как Минхо попросил другого врача. Джисон вытер лицо бумажным полотенцем, бросил его в корзину. Поправил халат, вышел в коридор. До утреннего обхода оставалось два часа. Джисон знал, что не сможет больше сидеть в ординаторской - стены давили, мысли загоняли в угол. Он решил пройтись по отделению, проверить, как ночь прошла у тяжёлых пациентов. Работа всегда помогала отвлечься. Он шёл по коридору, заложив руки за спину. На посту медсестра что-то писала в журнале, подняла голову, кивнула. - Доктор Хан, вы рано. - Не спалось, - коротко ответил он. Прошёл мимо, считая шаги. Вот поворот. Вот дверь в пятую палату. Табличка с фамилией "Ли Минхо" белела в полумраке. Джисон остановился. Смотрел на дверь долгую секунду. Потом перевёл взгляд на часы. Полседьмого. Минхо, наверное, ещё спал. Он сделал шаг вперёд - и прошёл мимо. Он не зайдёт в эту палату. Нет причины. Он не его врач.

⚕️

Прошло ещё два дня. Рёбра срастались медленно, сотрясение отпускало, и Минхо наконец разрешили ходить без капельницы. Двигаться нужно было плавно, словно в скафандре - каждое неверное движение корпуса простреливало тупой болью. Но сегодня он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы выйти в коридор. Утро было серым, за окнами моросил привычный пусанский дождь. Минхо надел тапки, накинул халат поверх пижамы и, осторожно переставляя ноги, двинулся вдоль стены. Каждый шаг отдавался ноющей болью в рёбрах, но он упрямо шёл вперёд - подальше от палаты, подальше от белых стен, подальше от мыслей, которые душили его по ночам. Коридор был почти пуст. Медсёстры заканчивали утреннюю смену, пациенты ещё спали. Где-то вдалеке слышался приглушённый голос диктора из ординаторской. Минхо свернул за угол и остановился. У кофейного автомата стоял Джисон. В белом халате, расстёгнутом поверх тёмного свитера, с чашкой в руке. Он смотрел в одну точку на стене, задумавшись так глубоко, что не услышал шагов. Минхо хотел развернуться и уйти. Тело уже сделало полповорота, когда Джисон поднял голову. Их взгляды встретились. - Минхо, - тихо сказал Джисон, и в этом одном слове было столько всего, что Минхо почувствовал, как заныли не только рёбра. - Доктор Хан, - ответил Минхо, заставляя себя держаться ровно. Джисон сделал глоток кофе, поставил чашку на крышку автомата. Провёл ладонью по лицу - жест усталого человека, который не спал уже много ночей подряд. - Ты выглядишь лучше, - сказал он, и в голосе его не было профессиональной отстранённости. Только что-то тёплое, почти родное. - Чувствую себя лучше, - Минхо сделал шаг вперёд, осторожно, держась за стену. - Можно уже ходить. Скоро выпишут. - Это хорошо, - Джисон кивнул. - Доктор Пак говорит, что восстановление идёт быстрее, чем ожидалось. - Я всегда быстро восстанавливаюсь, - Минхо усмехнулся уголком губ. - Упрямый. Джисон тоже чуть улыбнулся - той грустной, сдержанной улыбкой, которая не касалась глаз. - Помню, - тихо сказал он. Повисла пауза. В автомате что-то зажужжало, заурчало, выпустило струю пара. Запахло растворимым кофе. - Ты не спишь по ночам? - спросил Минхо, глядя на тени под глазами Джисона. - Это заметно? - Джисон провёл пальцами под глазами, будто пытался стереть следы бессонницы. - Работы много. Пациенты. Отчёты. - Ты всегда так много работал, - сказал Минхо. - Даже в Сеуле. - А ты всегда был наблюдательным, - ответил Джисон. Они смотрели друг на друга. Коридор тянулся в обе стороны пустой, тихой лентой. Минхо чувствовал, как тяжело стоять - ноги дрожали от непривычной нагрузки, - но не хотел уходить. И одновременно хотел. Потому что каждую секунду разговора Джисон смотрел на него так, будто собирался спросить о чём-то важном. И Минхо знал - этот вопрос повиснет между ними, как только Джисон наберётся смелости. - Минхо, - наконец произнёс Джисон. Голос его был тихим, но в нём чувствовалось напряжение, которое копилось все эти дни. - Почему здесь до сих пор нет Чана? Минхо замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле - гулко, тяжело, так, что стало трудно дышать. Сломанные рёбра отозвались острой болью, но сейчас он почти не чувствовал её. Внутри, там, где он два года назад замуровал Чана, вдруг всё треснуло. Джисон видел всё: как Минхо побледнел - не просто побледнел, а стал белым, как простыни в этой палате; как его пальцы впились в стену так, что побелели костяшки; как взгляд, только что живой и усталый, вдруг провалился куда-то внутрь. - Он не может, - голос Минхо дрогнул. - Что значит не может? - Джисон чувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая злость. Не на Минхо. На Чана. Который посмел оставить Минхо одного. Который не приехал, не пришёл, не позвонил, когда его человек лежал в больнице с разбитой головой и сломанными рёбрами. - Его больше нет, - ответил Минхо, глядя в пол. Джисон не понял. Слово "нет" повисло в воздухе, не находя смысла. - В смысле "нет»? - переспросил он. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Минхо молчал. Смотрел в пол. - Минхо, - Джисон сделал шаг вперёд, сам не заметив как. - В чём дело? Он уехал? Вы расстались? Он… Он не договорил. Потому что Минхо поднял голову. И Джисон увидел во взгляде пустоту. Ту, которая образуется, когда из мира вырезают целый кусок, и дыра никогда не зарастёт. - Два года назад, - сказал Минхо. Тихо. Ровно. Будто речь шла о погоде. - Пожар в студии. Он не успел выйти. Эти слова упали в тишину коридора, как камни в колодец. Глухо. Бесповоротно. И мир вокруг Джисона треснул. Он почувствовал холод изнутри. Холод пополз по венам, сковал пальцы, добрался до горла. Джисон хотел сказать что-то. Открыл рот - и не смог. Горло свело судорогой. "Два года. Он был один два года. Я думал, что он счастлив с Чаном. Я завидовал мёртвому человеку". Он увидел, как Минхо разворачивается. Как делает шаг. Как идёт вдоль стены - медленно, держась за неё рукой, будто каждое движение стоит ему нечеловеческих усилий. - Минхо, - позвал Джисон. Голос сел, прозвучал чужим. Минхо не обернулся. - Минхо! Шаги не замедлились. Джисон хотел броситься за ним, но ноги не слушались. Чан мёртв. Джисон чувствовал, как эта мысль царапает что-то внутри. Не жалость. Не горе. Что-то другое, более стыдное. Надежду. Тупую, стыдную надежду на то, что теперь у него есть шанс. Он вспомнил, как в первый год после отъезда проверял инстаграм Минхо - в надежде увидеть, что тот несчастлив. Искал трещину, за которую можно было бы зацепиться. И не находил. И злился. На Чана. На Минхо. На себя. Каждый раз, когда видел на фотографиях Чана рядом с Минхо, внутри поднималась глухая, беспомощная злость. А потом перестал проверять. Решил, что так будет легче. И последние два года Минхо был один. Он смотрел, как Минхо сворачивает за угол. Как исчезает. Как хлопает дверь палаты - тихо, почти беззвучно. Джисон сжал пальцами переносицу, зажмурился. Прислонился затылком к холодной краске, закрыл глаза. Пальцы сами сжались в кулаки - так сильно, что ногти впились в ладони. "Он был один. Два года. А я…" Мысль оборвалась. Потому что следующая была ещё страшнее: "Я мог быть рядом. Я не знал - но я мог узнать. Если бы я не уехал тогда." Он открыл глаза, уставился в потолок. Лампы дневного света горели ровно, бело, равнодушно. Так же, как пять лет назад в операционной, когда он шил кому-то рану и думал о Минхо. - Идиот, - прошептал он. - Ты идиот, Хан Джисон. Голос дрожал. Внутри была пустота. Такая же, как в глазах Минхо. И от этого становилось по-настоящему страшно. Он стоял так минуту. Потом медленно оторвался от стены. Сделал вдох. Выдох. Посмотрел на свои руки - они тряслись. "Не сейчас, - подумал он. - Не сейчас. Обход через два часа. Ты не имеешь права развалиться. Ты врач". Он заставил себя выпрямиться. Поправил халат. Провёл ладонью по лицу. -  Не дави, - сказал он себе. - Не лезь. Не подходи. Будь просто врачом. Он повернул за угол. Прошёл мимо палаты Минхо. Не остановился. А внутри всё кричало.

⚕️

Минхо закрыл за собой дверь и прислонился к ней лбом, закрыв глаза. Сломанные рёбра взвыли от напряжения, но сейчас ему было всё равно. Физическая боль перекрывала ту, которая разливалась в груди чёрной нефтью, медленно, густо, невыносимо. Он сказал это вслух. Другому человеку. Джисону. Тому, кто уехал, потому что Минхо не смог ответить на его чувства. Он вспомнил, как ему позвонили из больницы, как он примчался туда и как врач сообщил о смерти. Вспомнил, как впервые после похорон пришёл на кладбище. Стоял у могилы и не мог выдавить из себя ни слова. Просто смотрел на фотографию: Чан улыбался, живой, настоящий. И думал: "Как ты мог уйти? Как ты мог оставить меня?" "Зачем я сказал правду Джисону?" - спросил про себя Минхо. - "Зачем?" Он зажмурился, представив, что мог бы сказать Джисон, если бы Минхо не ушёл. "Мне жаль"? "Как ты жил всё это время"? "Почему ты не позвонил"? Или то, чего Минхо боялся больше всего: "Я рядом. Я теперь буду рядом". Минхо сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. Нет. Только не это. Минхо этого не хотел, потому что если Джисон скажет это, Минхо не выдержит. Не потому, что он слабый. А потому, что два года он учил себя не нуждаться ни в ком. И если сейчас кто-то предложит помощь - пусть даже самую искреннюю, самую бережную - он может принять её, а потом потерять. Он может сломаться. Окончательно. Бесповоротно. Потому что стены рушатся, когда в них кто-то стучит. А Джисон умел стучать. Минхо открыл глаза, медленно отлепился от двери. Рёбра заныли, напоминая о себе. Он добрался до кровати, лёг на спину, уставился в потолок. За окном моросил дождь. "Оставь меня в покое. Дай мне долечиться и уйти", - подумал он. Но где-то глубоко внутри, там, где он прятал все свои "нельзя" и "не надо", едва слышно пульсировал голос: "А если он всё равно подойдёт?" Минхо закрыл глаза и не ответил. Потому что ответа у него не было. Через минуту, не выдержав, он приподнялся и взял телефон. Экран засветился. Он открыл контакты. Прокрутил до буквы "Ч". Чан. Без фото. Он удалил фотографию через месяц после похорон - не потому, что хотел забыть лицо. А потому, что не мог смотреть на улыбку, зная, что больше никогда её не увидит. Минхо нажал вызов. Тишина. Потом - механический, равнодушный голос. Тот самый, который он слышал сотни раз. Тысячи. Он перестал считать после первого года. "Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже". Минхо закрыл глаза. Этот голос был единственным, что осталось от Чана. Не голос, конечно, просто запись, просто слова. Но Минхо слушал его до конца, всегда до конца, не сбрасывал. Ждал, пока робот договорит, и в тишине после гудка представлял, что Чан сейчас ответит, что скажет: "Привет, я отходил". Что улыбнётся той своей улыбкой, от которой у Минхо внутри всё переворачивалось. Тишина не наступала. После слов "перезвоните позже" что-то щёлкало, и связь обрывалась. И Минхо оставался один: с телефоном в руке, с чёрным экраном, с правдой, которая не становилась легче даже после двух лет. Он убрал телефон, положил на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть отражение своего лица. Своё лицо он ненавидел: за то, что осталось, за то, что живёт. Минхо свернулся калачиком, насколько позволяли рёбра, и уткнулся лицом в подушку. Просто чтобы никто не увидел, просто чтобы быть одному, просто чтобы пережить этот день. Ещё один день без Чана.

⚕️

Феликс ворвался в палату без стука - так, как умел только он: с громким шагом, с перекошенным от тревоги лицом, с телефоном в руке, который он сжимал так, будто тот был гранатой без чеки. - Минхо! - выдохнул он, замирая на пороге. - Мне сейчас медсестра сказала… Она сказала, что ты стоял в коридоре с Джисоном, а потом вернулся и… - он не договорил. Потому что увидел Минхо. Тот сидел на кровати, откинувшись на подушки. Лицо - белое, как простыни. Глаза - пустые, смотрящие в никуда. Руки сжимали край одеяла так, что побелели костяшки. Феликс закрыл дверь. Подошёл. Сел на стул у кровати - осторожно, будто боялся, что Минхо рассыплется от любого резкого движения. - Я сказал ему, - прошептал Минхо. - О Чане. Он сказал это, не поворачивая головы. Всё так же глядя в одну точку на противоположной стене. - Он спросил, - продолжил Минхо. Голос был севшим, чужим. - Сказал: "Почему здесь до сих пор нет Чана?" Я не смог врать. Не захотел. Феликс закрыл глаза на секунду. В груди всё сжалось - не от боли, от страха. Того самого, который жил в нём два года. Который заставлял просыпаться по ночам и проверять, дышит ли Минхо. Который шептал: "Только не это. Только не снова". - И что он? - спросил Феликс, открывая глаза. - Что сказал Джисон? Минхо наконец повернул голову. Посмотрел на Феликса - и в этом взгляде было столько всего: боль, пустота, грусть, тоска. - Он не успел ничего сказать, - тихо произнёс Минхо. -  Я сразу ушёл. Я не видел его лица. Я не хотел видеть жалость к себе. Феликс сжал челюсть. Пальцы вцепились в подлокотники стула. "Джисон не оставит теперь его в покое, - подумал Феликс. - Потому что до сих пор любит его. Я это заметил. И теперь, когда он знает, что Чана нет… он захочет быть рядом. Он захочет помочь. Он захочет…" - он оборвал мысль. Он боялся этого. Боялся с того самого момента, как узнал, что Минхо попал в его больницу. Боялся того, что Джисон начнёт действовать, а действовать Джисон умел: он был решительным, прямым, иногда до жестокости. Он боялся, что боль утраты, которая жила в Минхо два года, вдруг найдёт выход. Не в слезах - слёзы кончились. Не в крике - кричать Минхо разучился. А в отчаянной попытке заткнуть дыру. Джисон был для Минхо другом, по-другому Минхо его никогда не воспринимал. Поцелуй этого не изменил, но разрушил дружбу, потому что Минхо теперь знает, что тот смотрит на него не как на друга. А Джисон, узнав правду о Чане, зацепится за эту надежду. А потом Минхо очнётся. И возненавидит себя и Джисона заодно за то, что позволил приблизиться. А Джисон будет мучиться от того, что Минхо оттолкнёт его вновь, ведь он не Чан, ведь Джисон для него только друг. Феликс открыл глаза. Посмотрел на Минхо - на его бледное лицо, на тени под глазами, на руки, которые всё ещё сжимали одеяло. - Ладно, - сказал он вдруг другим голосом, более лёгким, почти будничным. - Хватит об этом. Ты как, голодный? Минхо моргнул. Переключение было таким резким, что он на секунду растерялся. - Что? - Голодный, спрашиваю, - Феликс встал со стула, подошёл к тумбочке, начал греметь пакетами. - Я тебе вчера фрукты принёс, ты даже не открыл. Апельсины вон уже сморщились. Ты их вообще есть собираешься или они у тебя тут в мумии превратятся? Минхо смотрел на него, не понимая. Только что они говорили о Джисоне, о Чане, о правде, которая разрывала всё на части. А теперь Феликс обсуждал апельсины. - Феликс… - Я серьёзно, - перебил Феликс, доставая из пакета апельсин. - Доктор Пак сказал, что ты плохо ешь. Медсёстры жалуются, что тарелки уносят почти полные. Это безобразие, Минхо. Я не для того тебя два года откармливал, чтобы ты тут в больнице голодовку объявил. Он говорил быстро, почти тараторил, не давая Минхо вставить ни слова. Он начал чистить апельсин и делить на дольки. Он протянул Минхо одну дольку. Минхо посмотрел на неё, потом на Феликса. В глазах друга было что-то тёплое, упрямое и одновременно умоляющее: "Съешь, пожалуйста. Просто съешь. Мне нужно, чтобы ты что-то съел". Минхо взял её и закинул в рот. Сладко, кисло, свежо. Апельсин пах домом - тем домом, который Феликс пытался построить для них в Пусане. - Ну? - спросил Феликс, присаживаясь на край кровати. - Вкусно? - Вкусно, - нехотя признался Минхо. - Но я люблю бананы. - Идёшь на поправку, - Феликс сунул ему в руку ещё две дольки. - Вредничать начал. В следующий раз принесу бананы. Минхо чуть усмехнулся - уголком губ, слабо, но Феликс заметил. И внутри у него что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Но оттаяло. - Ты невыносим, - сказал Минхо беззлобно. - Я твой лучший друг, - парировал Феликс. - Так что терпи. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и уставился на Минхо с таким видом, будто собирался сидеть здесь вечность, пока тот не доест все фрукты. - Феликс, - Минхо прожевал апельсин, помолчал. - Ты не хочешь поговорить о том, что случилось? - Нет, - честно ответил Феликс. - Не хочу. Потому что сейчас ты начнёшь себя накручивать, потом я начну себя накручивать, потом мы оба разревёмся, а апельсины засохнут. Давай сначала доедим, потом будем страдать. Хорошо? Минхо посмотрел на него долгим взглядом. В глазах были усталость и благодарность и что-то ещё. То, что Феликс называл "минхосовское упрямство, которое иногда бывает милым". - Хорошо, - сказал Минхо и взял ещё одну дольку. Феликс выдохнул незаметно, не показывая, как сильно он боялся, что Минхо откажется. Боялся, что друг захлопнется снова, уйдёт в ту чёрную комнату, откуда его так трудно вытаскивать. - Ты знаешь, - сказал Феликс, глядя, как Минхо жуёт, - когда мы только открывали ресторан в Пусане, я думал, что самое сложное - это найти хороших поваров. А оказалось, что самое сложное - это заставить владельца хотя бы иногда появляться на кухне и пробовать соусы. Минхо поднял бровь. - Ты сейчас о чём? - О том, что ты пропадаешь, - Феликс пожал плечами. - Я скучаю по твоей стряпне. Мои макароны с сыром - это не то. Ты должен выздоравливать быстрее и вернуться к плите. А то мои вкусовые рецепторы объявят мне забастовку. Минхо чуть улыбнулся - чуть шире, чем в прошлый раз. - Твои макароны с сыром - это преступление против итальянской кухни. - Но вкусно же, - обиделся Феликс. - Нет, - сказал Минхо. - Но я всё равно ем, потому что ты мой друг. Феликс рассмеялся - тем смехом, который умел разряжать любую атмосферу. Громким, заливистым, немного дурацким. Минхо не рассмеялся в ответ, но уголки его губ дрогнули ещё раз. - Ладно, - сказал Феликс, вставая. - Я пойду, а то у меня через час встреча с поставщиками. Но я завтра приду снова. Принесу твои любимые бананы. - Феликс, не надо… - Надо, - перебил Феликс. Он подошёл к кровати, наклонился и поцеловал Минхо в макушку - быстро, по-братски. - Отдыхай. И не думай о том, о чём не надо думать. Он вышел, и дверь закрылась. Минхо остался один. Смотрел на пакет с фруктами. В груди всё ещё болело - от правды, от страха, от того, что он сказал Джисону, и от того, что не сказал. Но во рту оставался вкус апельсина. Сладкий. Свежий. Он доел дольку. Потом взял следующую. За окном моросил дождь. Но теперь это казалось не таким бесконечным.

⚕️

Феликс вышел из палаты Минхо и направился в ординаторскую к Джисону. Постучал. Услышал "Войдите" - голос Джисона, чуть хриплый, усталый. Джисон сидел за столом, погружённый в компьютер, и щёлкал по клавиатуре. Увидев Феликса, он не удивился. Только кивнул - устало, будто ждал. - Присаживайся, - сказал Джисон. Феликс закрыл дверь и сел напротив. Долго смотрел на Джисона - на тени под глазами, на нервные пальцы, на плечи, которые опустились так низко, будто он нёс неподъёмный груз. - Ты не сказал мне про Чана, - Джисон не спрашивал, он утверждал. - Не сказал. Джисон откинулся на спинку стула. Провёл ладонью по лицу. - Почему? - спросил Джисон. В голосе не было злости. Только боль и недоумение. - Почему ты не сказал? Феликс поднял голову. Взгляд его был тяжёлым, но не виноватым. - А зачем? - спросил он. - Что бы ты сделал, если бы узнал? Джисон открыл рот - и закрыл. Потому что ответ пришёл мгновенно, и этот ответ пугал. - Я бы… - начал он и запнулся. - Я бы приехал. Я бы… - Что? - Феликс подался вперёд. - Спас бы его? Примчался с распростёртыми объятиями? Сказал бы: "Я здесь, всё будет хорошо"? Джисон молчал. Пальцы его сжимались так, что костяшки побелели. - Он был в аду, Джисон, - голос Феликса дрожал. - Первые месяцы после смерти Чана он не ел, не спал, не разговаривал. Он просто сидел в его квартире и смотрел в стену. Я ночевал у него, потому что боялся, что он сделает с собой что-нибудь. Джисон закрыл глаза. - Я вытаскивал его по кусочкам, - продолжил Феликс. - Заставлял есть, дышать, жить. А через год после смерти Чана мы переехали в Пусан. И я не сказал тебе, потому что если бы ты появился тогда, он бы разбился. Он бы либо возненавидел тебя, либо вцепился бы в тебя как в спасательный круг, и это убило бы вас обоих. Джисон сидел неподвижно. Лицо его было бледным, глаза - пустыми. - А теперь? - тихо спросил он. - Почему не сказал теперь? Феликс посмотрел на него долгим взглядом. - Потому что я не знал, готов ли ты. И готов ли он. - Он помолчал. - Джисон, ты уехал пять лет назад. - Я выбрал не мучить себя, - резко ответил Джисон. - Я выбрал не смотреть на то, как он счастлив с другим. - А если бы он не был счастлив? - спросил Феликс. - Если бы Чан не делал его счастливым? Если бы Минхо ошибся? Что бы ты сделал? Джисон не ответил. - Вот поэтому я не сказал, - Феликс встал. - Потому что ты бы пришёл. А он не был готов. И сейчас, может быть, не готов. Джисон поднял на Феликса глаза, полные боли и тоски. Он направился к двери, но на пороге остановился. - Он считал тебя другом, Джисон. - Феликс смотрел устало, но твёрдо. - Настоящим. Он просто не мог ответить тем же. Не потому, что ты плохой. А потому, что для него ты был другом. И всё. - А потом ты уехал, - продолжил он  - И он чувствовал вину. За то, что ты уехал из-за него. За то, что не смог дать тебе то, что ты хотел. Феликс замолчал на секунду. - Это то, что тебе надо знать. Он направился к двери, и дверь за ним закрылась. Джисон остался один. Сидел и смотрел в одну точку на стене. Он думал о том, что Феликс прав. И одновременно неправ. Прав в том, что Джисон, узнав правду приехал бы. Ворвался бы в жизнь Минхо. А потом пришёл бы день, когда он понял бы, что Джисон - не Чан. И возненавидел бы его за это. И себя - за слабость. Джисон знал эту схему. Видел её сотни раз в чужих судьбах. Только почему-то думал, что его собственная будет другой. И он теперь не знает, что ему делать. Часть его кричала: "Держись подальше. Ты только сделаешь хуже. Он не просил твоей помощи. Ты ему не нужен. Уйди". Другая часть шептала: "Он один. Ты можешь хотя бы быть рядом. Не лезть. Не спасать. Просто быть". Джисон провёл ладонью по лицу, нащупал щетину - он до сих пор не побрился. Взглянул на часы. Скоро вечерний обход. Скоро нужно будет надевать маску профессионала, улыбаться пациентам, отвечать на вопросы. Он встал, поправил халат, сделал глубокий вдох и направился к пациентам.