Спустя пять лет

Утро следующего дня встретило Минхо серым небом за окном и привычной болью в рёбрах. Но сегодня боль была тише: то ли лекарства наконец начали действовать, то ли организм просто устал сопротивляться. Минхо сидел на кровати, пил остывший чай и смотрел в одну точку на стене. Он поставил кружку на тумбочку, надел тапки, накинул халат и, держась за стену, медленно вышел в коридор. Доктор Пак сказал, что нужно больше двигаться - рёбра срастаются хорошо, и лёгкая активность пойдёт на пользу. Минхо не был уверен насчёт пользы, но сидеть в четырёх стенах становилось невыносимо. В коридоре стояла тишина. Медсёстры что-то вполголоса обсуждали на посту, тихо смеялись. Где-то вдалеке слышался голос диктора из ординаторской. Минхо дошёл до конца коридора, развернулся и медленно побрёл обратно. - Шеф! Минхо поднял голову. Из дверей соседней палаты вышел Чонин - на этот раз без трости и со спокойной улыбкой. - Чонин, - кивнул Минхо. - Ты уже без трости? - Врач разрешил, - ответил Чонин, поравнявшись с ним. - Сказал, что если буду ходить аккуратно, к концу недели гипс снимут. Я стараюсь. - Выглядит убедительно. - Стараюсь не врать врачам, - Чонин усмехнулся. - Они всё равно знают больше меня. Они пошли рядом, не спеша. Чонин подстраивался под медленный шаг Минхо, не пытаясь его обогнать или подтолкнуть. - Как спалось? - спросил Чонин. - Так себе, - честно ответил Минхо. - А тебе? - Тоже не очень. В больнице вообще сложно высыпаться. Посторонние звуки, кровати неудобные, да и мысли иногда мешают. - О разном, - Чонин пожал плечами. - О работе, о семье, о том, что не успел сделать до того, как сломал руку. Обычное. Минхо кивнул, не комментируя. Ему нравилось, что Чонин не пытался заполнить каждую секунду болтовнёй. Сегодня он говорил меньше, размереннее, словно тоже чувствовал, что не всегда нужно разряжать тишину словами. - Вы давно в Пусане? - спросил Чонин после короткой паузы. - Год. - И как вам город? - Серый, - сказал Минхо, глядя в окно. - Дождливый. Но спокойный. В Сеуле суетливее. - Я родился в Пусане, - Чонин тоже посмотрел на улицу. - Для меня он не серый. Просто… разный. Бывает хмурым, бывает ярким. Как настроение. Минхо не ответил. Они дошли до конца коридора, развернулись. - А вы по нему скучаете? - спросил Чонин. - По Сеулу? - Иногда, - Минхо задумался. - Там осталось много воспоминаний. Не все из них приятные. - Это понятно, - Чонин кивнул, не лез с расспросами. - Переезд - это всегда сложно. Даже если он нужный. Особенно если он нужный. Минхо бросил на него быстрый взгляд. - Ты философ, - сказал он без насмешки. - Практик, - поправил Чонин с лёгкой улыбкой. - Я просто много думаю. Особенно когда лежу в больнице и не могу работать. Время появляется, а с ним - вопросы. - Например? - Например, о том, что я ценю, - Чонин говорил спокойно, без надрыва. - Работу, коллег, семью. Здоровье. Обычные вещи, на которые в суете не обращаешь внимания. - Звучит так, будто ты доволен своей жизнью, - заметил Минхо. - Доволен, - Чонин кивнул без тени сомнения. - У меня хорошая работа в IT, я её люблю. Интересные задачи, отличная команда. Да, иногда бывает тяжело, но это нормально. Без сложностей не бывает роста. Минхо слушал и чувствовал что-то вроде удивления. Он привык к людям, которые вечно недовольны: работой, городом, обстоятельствами. Чонин был другим. - Многие жалуются на свою работу, - сказал Минхо. - Многие ищут, чего им не хватает, вместо того чтобы ценить то, что есть, - ответил Чонин. - Я не говорю, что нужно сидеть на месте и не развиваться. Но если тебе повезло найти дело, которое приносит удовольствие и кормит - зачем это менять? - Разумно. Они остановились у окна. За стеклом моросил дождь, но небо на горизонте чуть светлело - возможно, к вечеру погода наладится. - Шеф, - сказал Чонин после паузы. - Вы когда-нибудь жалели о чём-то, что сделали? - Каждый день, - ответил Минхо. - О чём именно? Минхо задумался. Вопрос был личным. Но Чонин смотрел на него без любопытства, без желания залезть в душу - просто ждал, если Минхо захочет ответить. - О том, что не ценил то, что имел, пока оно было рядом, - наконец сказал Минхо. - Думал, что время есть всегда. А его не оказалось. Чонин не стал спрашивать, о ком речь. Просто кивнул. - Я тоже так думал раньше, - сказал он. - О людях. О тех, кто был рядом. Думал, что они никуда не денутся. А потом они ушли, и я понял, что время - это не бесконечный ресурс. - Ушли? - переспросил Минхо. - Ушли, - кивнул Чонин. - Наши дороги разошлись. Кто-то переехал, кто-то нашёл новых друзей, кто-то просто перестал писать. И я жалею, что не ценил их присутствие так, как следовало бы. Он говорил спокойно, без горечи. Скорее с лёгкой грустью человека, который принял этот урок и сделал выводы. - Но знаете, - продолжил Чонин, - Теперь я стараюсь не упускать моменты. Звоню маме каждый день, даже если очень устал. Встречаюсь с друзьями, даже когда хочется просто лечь на диван. Потому что знаю: завтра может не быть возможности. Минхо задумался. Эти слова напомнили ему о том, что рядом есть люди, готовые поддержать его, и одного из них он отталкивает. - Ты не похож на человека, который просто работает в IT, - сказал Минхо. - А на кого я похож? - На того, кто прошёл через огонь и не сгорел. Чонин засмеялся - тихо, без надрыва. Он хотел что-то ответить, но из-за угла показался Джисон. Он был в операционной шапочке и маске, спущенной на подбородок. Под глазами - тени. В руках - планшет. Увидев их у окна, он на секунду замедлил шаг, но быстро взял себя в руки. - Чонин, - сказал Джисон, подходя. - Тебе гипс должны проверить. Медсестра тебя ищет. - Иду, - Чонин кивнул и повернулся к Минхо. - Шеф, если будете гулять - позовите. - Хорошо, - ответил Минхо. Чонин ушёл, оставив их вдвоём. Джисон стоял, сжимая планшет, и смотрел куда-то в сторону. - Как самочувствие? - спросил он профессиональным тоном. - Лучше, - ответил Минхо. - Головные боли? - Почти прошли. - Рёбра? - Ноют, но терпимо. Джисон кивнул, что-то записал в планшете. Повисла пауза. - Не стой долго на ногах, - сказал Джисон. Потом развернулся и пошёл по коридору, не оборачиваясь. Минхо вернулся в палату, лёг на кровать и разблокировал телефон, проверяя соцсети. Он давно отписался от всего, что могло вызвать лишние эмоции. Остались только новостные каналы про ресторанный бизнес да пара аккаунтов с рецептами, на которые он даже не смотрел. Пальцы сами пролистывали картинки, но глаза не видели ни одного ингредиента, ни одного готового блюда. Вкусы всё ещё молчали. Язык не требовал еды, желудок не просил наполнения. Минхо ел, потому что надо. Потому что Феликс заставлял. Потому что без еды организм не восстановится. Он отложил телефон, закрыл глаза и почти задремал, когда в дверь постучали. Не медицинским коротким стуком, а своим - громким, уверенным, с намёком на то, что войдут в любую секунду. - Минхо! Я знаю, что ты не спишь! Феликс ворвался в палату с двумя огромными сумками, от которых пахло так, что даже притупившиеся рецепторы Минхо встрепенулись. Он приоткрыл один глаз. - Ты пришёл с торнадо или просто с сумками? - С любовью, - отрезал Феликс, ставя ношу на тумбочку. - С огромной, горячей, приготовленной с душой любовью. Садись и ешь. Он начал выгружать содержимое: контейнеры разных размеров, разных цветов, с наклейками, на которых знакомым почерком поваров были написаны названия блюд. И отдельно - связка спелых бананов, которую Феликс водрузил на самый верх, как корону. - Бананы, - сказал Феликс гордо. - Как и обещал. Специально искал самые жёлтые, без коричневых точек. Ты же привередливый у нас. Минхо сел, привалившись спиной к подушкам, и смотрел, как Феликс накрывает прикроватную тумбочку, будто сервирует стол в ресторане. Салфетка. Приборы. - Ты серьёзно? - спросил Минхо. - Я столько не съем. - Ничего не знаю, - отрезал Феликс. - Ты должен. Он открыл первый контейнер, и запах ударил в нос - густой, пряный, знакомый до боли. Кимчи-чиге. Тот самый, который он когда-то готовил по субботам. Не его рецепт — он никогда не готовил кимчи-чиге по субботам. Это Чан варил его, пока Минхо жарил яйца и резал овощи. Они делали это вместе, двигаясь по кухне как отлаженный механизм: Чан у плиты, Минхо у разделочной доски, плечо к плечу, бедро к бедру. Минхо сглотнул. - Это из нашего ресторана? - спросил он, хотя знал ответ. - Ага, - ответил Феликс. Феликс открыл второй контейнер. Гюдон. Рис. Тонко нарезанная говядина в сладковатом соусе поверх подушки из риса, посыпанная зелёным луком и кунжутом. Пар поднимался над контейнером, и Минхо почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он не голодал. Он вообще редко чувствовал голод в последние два года. Но запахи - запахи пробивали броню. Напоминали о том, что когда-то еда была не просто топливом. Она была языком, на котором он говорил с миром. Чан любил гюдон. Говорил, что в нём есть что-то уютное, домашнее. Минхо ушёл в воспоминания. - Минхо, - тихо позвал Феликс. - Ты здесь? - Здесь, - моргнул он. - Дай палочки. Феликс выдохнул с облегчением и протянул палочки. Минхо взял их, подцепил кусочек говядины, поднёс ко рту. Вкус ударил резко, ярко, неожиданно. Сладковатый соус, нежная говядина, капелька кунжутного масла. Язык вспомнил. Желудок проснулся. Минхо жевал и чувствовал, как внутри, в том месте, где два года была только пустота, начинает теплеть. Не потому, что еда была вкусной (хотя она была вкусной). А потому, что это была его еда. Созданная по его рецепту. Частичка того, кем он был. Того, кого он похоронил вместе с Чаном. - Ну? - Феликс смотрел на него с надеждой. - Как? - Слишком сладкий, - сказал Минхо. - Повар переборщил с мирином. И говядина пережарена. Феликс замер. Потом медленно расплылся в улыбке. В этой улыбке было столько искренней радости, будто Минхо только что подарил ему бриллиант, а не раскритиковал блюдо. - Ты прав, - сказал Феликс. - Я тоже заметил. Но не говорил, потому что не хотел расстраивать его. Он старался. - Скажи ему, - Минхо отправил в рот ещё кусок. - Иначе не исправится. - Скажу, - пообещал Феликс. - Сегодня же. Может, даже с угрозами. Минхо чуть усмехнулся и потянулся к контейнеру с кимчи-чиге. Они ели молча. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что Феликс знал: иногда тишина важнее слов. Он просто сидел рядом, подливал воду, когда Минхо начинал кашлять от остроты, и убирал пустые контейнеры. Минхо съел больше, чем за всё время в больнице. Не всё, но достаточно, чтобы Феликс перестал хмуриться. - Спасибо, - сказал Минхо, отодвигая пустой контейнер из-под риса. - Не за что, - Феликс упаковал остатки и протянул Минхо банан. - Вот, десерт. Как ты любишь. Минхо взял банан, очистил и откусил. Сладко, мягко, привычно. Он любил бананы. Чан шутил, что это единственное, что Минхо ест как обычный человек, не критикуя и не анализируя. - Ты не представляешь, как я боюсь, что ты перестанешь есть, - тихо сказал Феликс, глядя, как Минхо жуёт. - Каждый раз, когда ты отказываешься от еды, я чувствую, что проигрываю. Минхо посмотрел на друга. Феликс сидел на стуле, согнувшись, локти на коленях, и выглядел уставшим. Не физически - морально. Как человек, который слишком долго нёс на своих плечах чужую боль. - Феликс, - тихо сказал Минхо. - М? - Спасибо тебе за всё.  Феликс кивнул. Минхо доел банан, бросил кожуру в пакет и откинулся на подушки. Взгляд его упал на окно, за которым моросил всё тот же пусанский дождь, но мысли почему-то были не о дожде. - Я познакомился с соседом, - тихо сказал Минхо. - Из шестой палаты. - Правда? - Феликс тут же оживился, подавшись вперёд. - Я рад. Если ты о нём говоришь - значит, он чем-то отличился. - У него такая же улыбка, как у тебя, - уголок губ Минхо дрогнул в слабом подобии улыбки. - Серьёзно? - Феликс расплылся, и в его глазах загорелся тёплый свет. - И пока мы говорили, я кое-что вспомнил, - голос Минхо стал глубже, медленнее. - Что нужно ценить то, что есть. Но я сожалею… о том, сколько времени потерял, пока злился на Чана. Мы могли бы больше времени провести вместе. Пока была возможность. А теперь… Он не договорил. Комок встал поперёк горла. Феликс молчал - не торопил, не подбадривал. Просто ждал. - Теперь его нет, - выдохнул Минхо. - И в моей жизни снова появился Джисон. Разве это простое совпадение? Он поднял взгляд на Феликса - и тот внутренне сжался. По спине пробежал холодный вопрос: "К чему он клонит? Он хочет снова впустить его в свою жизнь?" - Может быть… мне не стоит его отталкивать, - Минхо опустил глаза на собственные ладони, будто искал в них ответ. - Он ведь был моим другом. И… - Это для тебя он был другом, - резко оборвал Феликс, и в его голосе вдруг проступила сталь. - Он думал иначе. Минхо замер. Несколько секунд смотрел на Феликса - долго, тяжело, пытаясь прочитать что-то между строк. - Ты прав, - наконец сказал он глухо. - Но он… изменился. Я ничего подобного от него больше не вижу. - Ты и тогда не видел. Минхо закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул сквозь сжатые зубы. - И тут ты прав. Феликс смягчился. Напряжение в его плечах спало, и он откинулся на спинку стула, проводя ладонью по лицу. - Минхо, решать тебе, - сказал он тише, уже без той стали в голосе. - Но может, не нужно давать ложную надежду Джисону? Если ты сейчас, в больнице, в ослабленном состоянии, потянешься к нему… а потом, когда выйдешь, поймёшь, что ошибся, - будет только больнее. Ему. И тебе. Минхо молчал. Пальцы перебирали край одеяла - нервно, бесконечно. - Я не хочу делать ему больно, - сказал он наконец. Голос был севшим, чужим. – Я уже сделал. Пять лет назад. Когда не смог ответить. Когда ему пришлось уехать. - Никто тебя не винит, - Феликс подался вперёд, положил ладонь на его руку. - Никто. Ни Чан, ни Джисон. Ты был честен. Это больно, но честно. Иногда честность - единственное, что мы можем дать. - Я понимаю, - сказал он. - Если я сейчас начну общаться с ним как с другом, а внутри у него будет надежда… это будет жестоко. - Жестоко, - согласился Феликс. - Но ты не можешь отвечать за его надежды. Ты можешь отвечать только за свои слова и поступки. Если ты скажешь: "Джисон, я хочу твоей дружбы", - это честно. А что он с этой честностью сделает - его выбор. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. - Ты мудрый, – сказал он без тени насмешки. - Просто со стороны виднее. Иногда. Он сжал руку Минхо, потом отпустил, откинулся на спинку стула. - Ты знаешь, - сказал он после паузы. - Я боялся, что ты, узнав, что Джисон здесь, сразу захочешь его как спасательный круг. Потому что боль утраты так велика, что хочется ухватиться за что угодно, лишь бы не тонуть. - А теперь? - А теперь я вижу, что ты думаешь. Не бежишь очертя голову. Не хватаешь его за руку. Останавливаешься. Спрашиваешь себя. Это уже много. Минхо кивнул. - А пока, – Феликс взял пустые контейнеры, - лечись. Ешь. Слушайся врачей. И думай о своих рёбрах. Рёбра сейчас важнее. Минхо чуть усмехнулся. Феликс собрал пустые контейнеры, сложил их в сумку. Те, что с едой, оставил в холодильнике. На тумбочку поставил стакан с водой - на случай, если Минхо захочет пить ночью. На прощание обнял - осторожно, боясь задеть сломанные рёбра. - Завтра принесу ещё бананов, - сказал он. - И может, что-то ещё. Скажи, что хочешь. - Ничего не хочу, - ответил Минхо. - Врёшь, - Феликс улыбнулся. - Но я всё равно принесу. Он вышел. Дверь закрылась. Минхо остался один. Смотрел на связку бананов, которую Феликс оставил на тумбочке. Жёлтые, спелые, без единой коричневой точки.

⚕️

Вечер был долгий. После ухода Феликса Минхо ещё час лежал, глядя в потолок и переваривая разговор. Потом сел на кровати, осторожно - рёбра всё ещё ныли. Надел тапки, накинул халат и вышел в коридор. Минхо медленно пошёл в сторону окна в конце коридора. Дождь за стеклом моросил, как и всегда в Пусане. Фонари отражались в лужах на асфальте, и это зрелище было почти успокаивающим. Почти. - Шеф! Минхо обернулся. Из своей палаты, опираясь здоровой рукой о косяк, выглядывал улыбающийся Чонин. - Не спится? - спросил Чонин, выходя в коридор. - А тебе? - А мне всегда не спится, — Чонин пожал плечами и пошёл рядом, синхронизируя шаг. - У меня в больнице бессонница. Дома я сплю как убитый, а тут - ни в одном глазу. Наверное, кровати неудобные. Или запах лекарств бодрит. - Или ты слишком много пьёшь кофе, - заметил Минхо. - О, это тоже, - согласился Чонин. - Но кофе вкусный. Чонин рассмеялся - тихо, чтобы не нарушать больничную тишину. - Кофе, больничная тишина и мысли, - добавил он, чуть серьёзнее. - Они тоже не дают спать. - И о чём на этот раз думаешь? - спросил Минхо, не глядя на него. - О разном, - Чонин пожал плечами. — О том, что за стенами этой больницы жизнь продолжается. А я здесь стою в тапках и смотрю на дождь. И вроде бы ничего не происходит, но почему-то кажется, что происходит что-то важное. - Например? - Не знаю, - Чонин задумался на секунду. - Может быть, то, что я встретил вас. Или то, что доктор Хан сегодня на обходе улыбнулся впервые за три дня. Мелкие вещи. Но они складываются в картину. Минхо бросил на него быстрый взгляд. - Ты слишком наблюдательный для пациента. - А вы слишком мало улыбаетесь для человека, который пережил аварию и остался жив, - парировал Чонин без тени обиды. Минхо не ответил. Чонин ведь не знал, что он не улыбается потому, что потерял любимого человека. Минхо остановился у окна, глядя на тёмное небо. Чонин встал рядом, тоже посмотрел на улицу. - Знаете, - сказал Чонин после паузы, - я, наверное, пойду. А то медсестра увидит - наругает. Скажет, что гуляю допоздна. - Иди, - кивнул Минхо. Чонин улыбнулся - той самой улыбкой, которая, по словам Минхо, напоминала Феликса - и скрылся в своей палате. Минхо постоял ещё несколько минут у окна. Потом медленно побрёл обратно. Дверь палаты закрылась за ним с тихим щелчком. Он лёг на кровать, укрылся одеялом и закрыл глаза. Но сон не шёл. Минхо перевернулся на бок, потом на спину. Посчитал до ста. Потом до двухсот. Сон не приходил. Он включил телефон. Экран засветился - половина двенадцатого. Минхо пролистал новости, посмотрел погоду на завтра (дождь, как всегда), зашёл в ресторанный чат, где повара обсуждали новое меню. Прочитав чат, он выключил экран и положил телефон на тумбочку. Тишина. Монитор пищал ровно, ритмично. Где-то за стеной кашлянул пациент. Минхо лежал с открытыми глазами и чувствовал, что заснуть ему не удастся. Слишком много всего накопилось за день. Слишком много разговоров, слишком много лиц, слишком много вопросов без ответов. Минхо уже подумал встать и пойти к кулеру в конце коридора, когда в дверь постучали. - Войдите, - сказал он, приподнимаясь на кровати. Дверь открылась. На пороге стоял Джисон. Без халата - в тёмном свитере и свободных брюках. Волосы ещё влажные: видимо, только что из душа. - Извини, что поздно, - тихо сказал он. - Увидел свет. Подумал, может, ты ещё не спишь. Можно зайти? На часах было далеко за полночь. В коридоре погасили половину ламп, и больница погрузилась в полумрак, который бывает только глубокой ночью. Минхо посмотрел на него. На пустые руки. На то, как Джисон переминается с ноги на ногу - будто в любую секунду готов развернуться и уйти, не дожидаясь ответа. - Заходи. Джисон выдохнул - облегчённо, почти беззвучно. Сделал шаг, закрыл за собой дверь. Подошёл к кровати, но не сел: замер, словно не решаясь. - Садись, - сказал Минхо, кивнув на стул, который с вечера так и не убрал Феликс. - Не стой. Джисон сел. На самый край - осторожно, будто боялся, что стул развалится или Минхо передумает. - Минхо, - начал он, глядя в пол. - Мы взрослые люди, и я не буду ходить вокруг да около. Скажу прямо. Я пришёл спросить, как ты. Потому что не могу не спрашивать. Потому что каждый раз, когда прохожу мимо твоей палаты, мне хочется зайти. Потому что не могу делать вид, что не знаю тебя. И я заставляю себя этого не делать. Я не твой врач. Я не хочу ломать твои границы. Он замолчал. Сжал пальцы в кулаки - слишком сильно, до белых костяшек. - Но сегодня не выдержал. Если скажешь уйти - уйду. Сразу. Минхо молчал. Смотрел на его напряжённые плечи, на сжатые кулаки, на то, с каким трудом Джисон выталкивает из себя каждое слово. - Я в порядке, - ответил Минхо спокойно. - Но этот телевизор вообще работает? Пульт не вижу. Джисон растерянно моргнул. - Что? - Хочу посмотреть телевизор. А пульта нет. Не смог найти. Джисон поднялся, нашёл пульт, покопавшись в тумбочке, и протянул Минхо. Тот молча взял и включил экран, принялся листать каналы. Джисон стоял рядом, не зная, что делать. Его не выгнали, но и не ответили. - Я, наверное, пойду, - сказал он, поворачиваясь к двери. - Если не занят, - голос Минхо прозвучал ровно, будто речь шла о погоде, - и если всё равно не спится - останься. Посмотрим что-нибудь. Джисон замер у двери и обернулся. - Остаться? - переспросил он тихо, почти беззвучно. - Я же сказал. Минхо отвернулся к телевизору и принялся листать каналы - медленно, без интереса. Не смотрел на Джисона. Не ждал его ответа. Просто позволил себе эту слабость - не быть одному. Джисон выдохнул. Тихо, чтобы не услышали. Прошёл обратно к стулу и осторожно сел. Руки положил на колени. Не прислонялся к спинке. Сидел прямо, будто боялся занять слишком много места. - Но я не расположен к разговору, - добавил Минхо. Джисон понимающе кивнул. В палате стало тихо. Телевизор бормотал что-то про ночные программы. За окном не было видно ни одного светящегося окна в соседнем корпусе - все давно спали. Минхо листал каналы долго, методично. Остановился на чём-то чёрно-белом, старом. Убавил звук почти до шепота. Откинулся на подушку, уставился в экран отсутствующим взглядом. Джисон смотрел на экран, но не видел ни кадра. Он чувствовал, как внутри всё дрожит - мелко, как озноб. Где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Минхо позволил ему остаться. И этого было достаточно. Время тянулось медленно, тягуче. Джисон боялся дышать громко, боялся пошевелиться. Минхо молчал. Смотрел в телевизор - или сквозь него. Минут через двадцать его веки начали тяжелеть. Он моргнул раз, другой - медленно, как будто каждое движение века требовало усилий. Потом зевнул, прикрыв рот ладонью. Минхо не боролся со сном. Просто закрыл глаза - сначала на секунду, потом на две. Открыл, посмотрел на экран без всякого смысла. И закрыл снова. Через несколько минут его дыхание выровнялось. Стало глубже, ровнее - тем особым ритмом, который не спутаешь ни с чем. Он уснул, держа пульт в руке. Джисон не сразу понял это. Слишком боялся поверить. Но когда Минхо не пошевелился в пятую, десятую минуту - Джисон наконец позволил себе посмотреть на него. Не отрываясь. Впервые за весь вечер. Минхо спал. Лицо расслабилось - исчезла та сдержанная жёсткость, которую он носил днём. Ресницы лежали на щеках - длинные, тёмные. Губы чуть приоткрыты. Рука безвольно замерла поверх одеяла, пальцы расслаблены, как у ребёнка. Он выглядел уставшим. И беззащитным. И таким молодым - моложе, чем был на самом деле. Джисон смотрел и не мог отвести взгляд. Внутри вдруг начала разливаться нежность. Она поднималась откуда-то из глубины груди, растекалась по рёбрам, по животу, по рукам - до самых кончиков пальцев, которые безотчётно сжались на коленях. Джисон не смел пошевелиться. Не смел подойти ближе, поправить одеяло, коснуться. Он просто сидел на своём стуле и смотрел. Смотрел на его спокойное лицо. На то, как свет от телевизора золотит скулу. На тени под глазами - слишком тёмные для того, кто говорит "я в порядке". Джисон смотрел и не мог отвести взгляд. В голову полезли воспоминания - непрошеные, острей от этой больничной тишины. Он вспомнил вечер, когда они с Минхо сидели в баре, как Минхо выпил лишнего и был не в силах стоять на ногах. Как Джисон в тот раз придерживал его и повёз к себе домой. Как Минхо спал в его постели, как он тогда сдержался, чтобы не поцеловать его, находясь в миллиметре от его губ. Через какое-то время - Джисон не знал, сколько прошло: десять минут или полчаса - он бесшумно встал, взял из рук Минхо пульт, стараясь не разбудить, и выключил телевизор. Пульт оставил на тумбочке. Остановился у кровати. Посмотрел на Минхо ещё раз - сверху вниз. Такой близкий. И такой недосягаемый. Он вышел в коридор. Закрыл дверь так тихо, как только мог, и улыбнулся. Минхо позволил ему остаться, посидеть рядом на стуле. Уснул при нём. И Джисону этого хватило, потому что видеть его спящим - расслабленным, настоящим, без брони - было подарком, о котором он не смел просить.