Временные неудобства

Наруто нравится всем. Это была какая-то массовая галлюцинация, честное слово. Стоило ему зайти в комнату, как у всех вокруг лица становились такими постными и восторженными, будто они только что увидели святого, а не парня, который до сих пор не научился завязывать шнурки без посторонней помощи. У него были такие ослепительно белые зубы — ну просто зашибись, как на рекламе страховки, — и этот хохот, от которого у меня лично начинал дергаться левый глаз. Я в категорию «все» не вхожу. У меня, видите ли, интеллект зашкаливает за две сотни, и это такая паршивая штука, что врагу не пожелаешь. Когда ты видишь мир как набор плохо склеенных декораций, всё кажется ужасно липовым. А Наруто — он был единственным, кто в эту декорацию не вписывался. Он был слишком громким, слишком простым , слишком слишком. Меня это пугало, если быть до конца честным. Все началось с того, что в его казенной конуре потекла крыша. По стене поползли рыжие, влажные пятна, похожие на карту какой-то вшивой страны, и Наруто решил, что справится сам. Когда я зашел к нему в субботу занести документы, он стоял посреди комнаты в драной майке и шортах. Он был весь перемазан белой взвесью. И вид у него был такой глупый и потерянный. Как у большого тупого щенка, которого бросили в коробке перед супермаркетом. — А, Шика! Зацени! — заорал он, помахивая валиком, с которого меланхолично капала серая жижа. — Я тут всё обновлю. Пиздато будет, ну? Вон посмотри, какие обои купил. «Золотый рассвет» Я стоял на пороге и хмурился. Смотрел на него, на эти капли на полу, на его дурацкую рожу. Смотрел долго, ну просто целую вечность, пока в горле не пересохло. А потом отвел взгляд. Мне стало так тошно и стыдно за него — и за себя тоже, потому что я стоял там и не уходил, пялясь на полосу чистой кожи на пояснице Наруто, которую не тронула побелка. Я медленно покачал головой, до боли закусив губу. Моя старая, паршивая привычка — кусать губы, когда логика начинает давать сбои. Наруто это заметил. Он перестал возить валиком по стене и уставился на мой рот. Тяжело так уставился, не мигая. И нахмурился почему-то. — Ты рукожоп, Наруто, — наконец я выдохнул. Голос прозвучал сухо, как треск старой бумаги. — Положи эту штуку. Ты же сейчас всё испортишь. Он сделал шаг ко мне. От него пахло кислым запахом мокрой штукатурки и еще чем-то — солью, что ли. Сунул под нос свой рулон, и я увидел эти ядовито-желтые вензеля. Ну просто вырви глаз. Выглядело так, как будто на эту бумагу кого-то вырвало неоновой блевотиной . — Это не рассвет, — сказал я, стараясь не смотреть на его голые плечи. — это эстетический пиздец. Ты Хокаге, а не сутенер в придорожном борделе. Выкинь нахуй  Я просто хотел, чтобы он перестал махать обоиной этой жуткой у меня перед лицом. Чтобы он замер. Я протянул руку — нелепо так, неуклюже — и уперся ладонью ему в плечо. Просто чтобы обозначить дистанцию, понимаете? Но пальцы как-то сами собой зацепились за край его грязной, пропотевшей майки. Это было ужасно. Я стоял и держал его на расстоянии вытянутой руки, чувствуя, какая у него горячая кожа — ну просто как печка. И он тоже просто стоял и смотрел. Так горько и расстроено, будто я только что признался, что ненавижу всех детей и золотых рыбок в мире. — Я хотел, чтобы было красиво, — глаза еще опустил свои, как псина побитая, и губы поджал. — Чтобы не так серо, как обычно. У тебя же вечно лицо такое, будто каждый день похороны. И стал убирать мою руку. Медленно так, аккуратно. Будто я был из хрусталя и мог рассыпаться прямо на этот грязный линолеум. — Не мучайся, Шика. Иди домой. Я знаю, что тебе всё это — сплошная морока. Он улыбнулся смущенно- расстроенно, и я увидел вдруг этот его клык. Он снизу чуть-чуть выбивался из ровного ряда. Такой кривой, маленький клык. И так залип на него, что вместо того, чтобы уйти ,зачем-то ляпнул: — Завтра в девять И убрал руку. Ладонь сразу заныла от холода, хотя в комнате было душно.  — Мы поедем и купим нормальный матовый винил. Серый. Холодный. Без этих твоих дурацких цветов. Иначе я просто вскроюсь, клянусь богом. *** Следующее утро было еще хуже. Наруто носился между стеллажами, сшибая все своими плечищами и хватал всякую чушь — какие-то ершики, плитку, которая светилась, как в дешевом диско-баре. Продавец подозрительно косился на него, как-будто подозревал, что он собирался что-то спиздить. А я ходил за ним со списком и чувствовал себя полным идиотом. — Шика, смари! «Солнечный апельсин». Может, одну стену так бахнем? — Он протянул мне банку с краской. Я посмотрел на банку. Потом на Наруто. Он стоял в своей этой ублюдской поношенной куртке, взъерошенный, и глаза у него светились так, будто он сокровище нашел, а не жестянку с эмалью. — Никаких акцентов, — сказал я. Голос подвел, стал каким-то тихим. — Берем серый. Наруто вздохнул. Поставил банку на место. — Пиздец ты нудный, Шика. Просто жуть. Ты вообще когда-нибудь радуешься чему-то, кроме своих планов? Я ничего не ответил. Смотрел, как он грузит мешки со смесью. У него на шее жилка вздулась. Я поймал себя на том, что опять кусаю губы. Потом мы тащили эти рулоны сами. Сначала через полдеревни, ловя на себе идиотские взгляды прохожих, которые привыкли видеть Хокаге на скале, а не с мешком шпаклевки на плече. Потом вверх по узкой лестнице, где на каждой ступеньке воняло лапшой и кошачьей мочой. Наруто шел впереди, пер два мешка, и я видел, как у него под майкой лопатки ходят. Я плелся следом с винилом под мышкой. «Холодный пепел». Тот самый рулон, на котором я настоял в лавке. Наруто тогда посмотрел на него так, будто я заставляю его покупать собственный саван. Когда мы вошли в квартиру, я уже чувствовал, как пыль скрипит на зубах. Окна были закрыты, и внутри стоял тяжелый, спертый зной. — Скидывай всё здесь. Начнем с большой комнаты. Сдираем всё до камня. Если под обоями плесень — будем выжигать. Наруто сбросил мешки на пол. Глухой удар, облако белой муки тут же взметнулось вверх. Он выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Посмотрел на меня. У него на щеке, рядом с ухом,  всё еще белел след от вчерашней извести. — Ты серьезно хочешь всё ободрать? Там же три слоя. Кажется, их клеили еще при Первом Хокаге. — Именно поэтому мы их и выдерем, — я взял шпатель. Металл был холодным и неприятным, как лезвие куная. —Начинай от окна. Пока еще светло. Мы работали молча около часа. Это была самая паршивая работа в мире. Старая бумага отходила клочьями, обнажая серый, изъеденный временем камень. Под вторым слоем обнаружились газеты. Желтые, ломкие, с именами людей, которых давно не было в живых. Наруто не умел делать что-то осторожно. Он просто вгрызался в стену, отдирая пласты вместе со штукатуркой. Я слышал его тяжелое, надрывное дыхание за спиной. В какой-то момент звук металла о камень прекратился. — Эй, Шика. Я не обернулся. Я методично соскребал остатки клея в углу. — Посмотри на это. Тут под обоями кто-то рисовал. Прямо на кладке. Я не очень то хотел смотреть. Но  повернулся. Наруто стоял у стены, освещенный тусклым рыжим светом заходящего солнца. На обнаженном камне виднелись кривые каракули — домик, дерево и что-то похожее на собаку. Сделано углем, давно, небрежно. — И что? — спросил я. В горле пересохло от пыли. — Просто рисунки. Чьи-то дети развлекались тридцать лет назад. Какая разница. Он протянул руку и коснулся камня. Пальцы у него были испачканы в серой трухе. — Грустно как-то. Заклеим их сейчас этим твоим пеплом, и как будто их и не было. Как будто никто здесь не рисовал собак. И посмотрел на меня. В глазах было это его невыносимое, честное беспокойство о вещах, которые не имеют ни для кого никакого значения. И я вдруг почувствовал такую ярость, что у меня аж пальцы на шпателе побелели. Ярость на то, что он стоит здесь, такой живой и нелепый со своей жалостью к нарисованой собаке, а я стою напротив и чувствую себя сухим огрызком. — Это просто камень, Наруто. Камень и бумага. Давай работай, а то до ночи не закончим. Я отвернулся. Нахмурился так, что виски заболели. И опять покусал губы, чувствуя на них пыль. — Ты злой сегодня Я услышал, как он опять вогнал шпатель под бумагу. С таким противным хрустом. — Я всегда такой. Ты просто обычно слишком занят спасением мира, чтобы это заметить. Он молча насупился и мы продолжили. Пыль летела во все стороны, оседала на волосах. Мы оба становились одинаково серыми, как этот бетон.  *** В квартире было душно. Окна заклинило, открывались они только наполовину и поэтому воздух стоял плотный, серый от взвеси. Я чувствовал, как известковая пыль осела на языке — противный, вяжущий вкус, от которого хотелось сплюнуть прямо на линолеум. Наруто работал молча. Он сидел на корточках, и я видел, как под выцветшей майкой двигаются плечи . Широкие, костлявые, с четким рельефом мышц . К шее, покрытой мелкими каплями пота, сразу прилипала серая труха от стен. Грязный он был, как черт. Я провел шпателем по камню. Звук был мерзкий, скрежещущий. Рука ныла. У меня узкие запястья, не приспособленные к такой работе, и к вечеру суставы начало ломить. — Эй, Шика. — Он не обернулся. Просто замер. — У тебя на затылке тоже всё белое. Как седой стал. Голос у него был хриплый. Я уставился на его затылок. Короткие волосы торчали колючками, и на них действительно лежал слой пыли, похожий на иней. — Морока. — Голос застрял в сухом горле. — Хватит на сегодня. Я больше не вытяну. Я встал, и в коленях что-то отчетливо хрустнуло. Старость в двадцать с лишним лет — это, знаете ли, то еще удовольствие. Наруто поднялся следом. Он был выше меня, шире в кости, и в этой тесной прихожей его стало слишком много. Он подошел ближе, протянул руку, и бесцеремонно стряхнул пыль с моего плеча. Широкая ладонь, костяшки сбиты, под ногтями серая кайма.  — Пошли на кухню. Там вода есть. Отмоемся хоть немного. На кухне воняло старым деревом и какими-то специями. Наруто врубил кран. Вода пошла ржавая, холодная. Он нагнулся, подставляя голову под струю, и я замер, рассматривая его шею. Там, где кончались волосы, кожа была красноватая от раздражения. У него была сильная, жилистая шея, и когда он глотал воду прямо из-под крана, кадык ходил вверх-вниз — резко, отчетливо. Наруто выпрямился, отряхнулся как пес, брызги полетели мне на лицо. Холодные, неприятные. — Твоя очередь, стратег. Только осторожно, кран срывает. Я подошел к раковине. Мои руки на фоне его казались какими-то девичьими — длинные пальцы, тонкие кости. Я стал смывать грязь, и серая жижа потекла в слив. Наруто стоял рядом. Я чувствовал его кожей — этот жар, который от него исходил. — Че ты замолчал? — спросил он. И брови свои белые стянул к переносице. Я поднял голову. У него на подбородке висела капля воды. И лицо у него было не чистое, не богатое, а просто... правильное какое-то.  Кожа грубая, поры расширены, на щеке шрам — настоящий, нелиповый. — Ничего, — буркнул я. — Есть что пожрать? Кроме твоей лапши. Наруто ухмыльнулся. И клык этот свой неровный языком облизнул. И я охуел опять. — Рыба есть. Сушеная. И рис вчерашний. На большее денег нет, Шика. Всё на твой винил ушло. Я устало вздохнул. Посмотрел на свои мокрые руки. Захотелось просто сесть на этот грязный пол и не вставать. — Давай рыбу. Только почисти сам. У меня пальцы не гнутся. Он посмотрел на мои ладони, потом мне в глаза. И смотрел по-другому — хмуро и недовольно. Как будто я ему стал вдруг мешать, а не он мне. — Ладно, почищу. Только ты тогда рис разогрей. А то он холодный — как сердце твоё, Шика. Я отвернулся. Было паршиво, болела спина, и пыль всё еще скрипела на зубах. Но уходить не хотелось. На кухне было тесно. Стол качался, и одна ножка была подперта сложенной вчетверо газетой. Наруто достал рыбу — двух костлявых речных лещей, перетянутых серой бечевкой, сел на табурет, широко расставив ноги. Колени у него были острые, а майка окончательно промокла и прилипла к позвоночнику. Я видел каждую косточку, каждый позвонок, когда он наклонялся вперед, чтобы распотрошить эту несчастную рыбу. Он поддел чешую коротким ножом, и она полетела в разные стороны — мелкая, жесткая, как слюда. Одна чешуйка прилипла ему к шее, прямо над кадыком. Я стоял у плиты. Рис в котелке был слипшимся, серым. Я мешал его деревянной лопаткой, и в запястье снова кольнуло. — Чего ты там замер? — Наруто не оборачивался, но я видел, как напряглись жилы у него на шее, когда он надавил на нож. — Пригорит же. — Не пригорит, — буркнул я. Голос был как наждак. — Ты чешую убери. Она у тебя везде. Даже за ушами. Он хмыкнул. Горло у него дернулось, когда он засмеялся — коротко, по-деловому. — Это работа, Шика. От нее всегда грязь. Ты же стратег, должен понимать. Нельзя стену ободрать и не измазаться. Он выпрямился, вытирая руки о тряпку, которая когда-то была белой. Посмотрел на меня. У него под глазами залегли тени такого цвета, будто его неделю не кормили. И взгляд — наглый, тяжелый, придавливающий к полу. Зачем он так смотрит? Прям ебнуть его по этому блядскому лицу захотелось.  — Садись, — сказал он, кивнув на второй табурет. — Щас есть будем. Он разломил рыбу пополам. Прямо руками. Я слышал, как хрустнул хребет. Протянул мне половину, и я замер, глядя на его пальцы. Под ногтями — серая кайма, на большом пальце — свежий порез от чешуи, из которого сочилась сукровица. Самая настоящая, обычная кровь. Я взял рыбу. Кожа у нее была жесткая, соленая до горечи. Мы ели в тишине. Было слышно только, как за окном стрекочут цикады и как Наруто шумно жует, не заботясь о манерах. Он ел жадно, работая челюстями так, что на висках вздувались вены. Челюсть у него  была сильная, резкая, с четко очерченным углом. — Вкусно? — спросил он вдруг. Я посмотрел на свой рис. Серый, пресный. На эту костлявую рыбу. — Паршиво. Но есть можно. Наруто опять ухмыльнулся. В этой полутьме кухни, где горела всего одна тусклая лампа, он казался каким-то слишком объемным. Слишком телесным. — Ничего, Шика. Завтра стены загрунтуем, станет легче. Главное — этот слой содрать. Старьё всегда воняет. Он потянулся через стол и внезапно, без предупреждения, провел большим пальцем по моей нижней губе. Ладонь у него была шершавая, как наждачка номер сорок. — Пыль там у тебя. Всё еще на губах. Я не отодвинулся. Я смотрел, как он медленно убирает руку, и чувствовал, как в животе затягивается какой-то тяжелый, горячий узел.  — Иди на хуй — Ага. Обязательно. Но сначала обои доклеим. Он встал, и табурет под ним пронзительно скрипнул. Подошел к раковине, снова врубил воду, и я опять залип на его шею. На то, как перекатываются мышцы под кожей, когда он наклоняется. Не то, чтобы я думал, что это красиво. Вообще нет. Но я опять пялился и не мог себе объяснить, зачем. И от этого было тошно. Больше, чем от всей пыли в мире. *** Я докурил, пристроив окурок на край консервной банки. В тусклом свете лампы мои пальцы казались совсем желтыми. Наруто прошел к окну, и я увидел, как на пояснице, прямо над резинкой трусов, у него выступают две ямки. Кожа там была светлее, чем на руках, и какая-то совсем тонкая. — Спать пора, Шика. Завтра спину не разогнешь, если сейчас не ляжем. Я посмотрел на единственный диван. Он был завален какими-то мешками и старым тряпьем. В воздухе всё еще плавала серая взвесь. Ложиться в этой грязи было противно до тошноты. У меня затекла шея, и когда я попытался повернуть голову, в основании черепа что-то сухо щелкнуло. — Где ложиться-то? Тут пыли столько, что к утру легкие выплюнем. Наруто обернулся. Он стянул через голову мокрую майку. У него был длинный, белесый шрам, уходящий под ребра, и кожа там была неровная, бугристая. Уродливый такой шрам. Настоящий. — На полу ляжем. У меня футон есть в кладовке. Старый, правда, но мягкий. Притащил этот матрас. От него пахло нафталином и какими-то старыми вещами, которые годами лежали в темноте. Мы расстелили его прямо на линолеуме, посреди ободранных стен. Наруто выключил свет, и комната сразу сузилась до размеров этого матраса. Я лег первым. Позвоночник отозвался резкой болью, когда я коснулся твердого пола. Наруто улегся следом. В темноте его дыхание казалось оглушительным. Шумный такой вдох, с присвистом. — Шика? — позвал он тихо. Я не ответил. Лежал на спине и смотрел в потолок, где в свете уличного фонаря дрожали тени от веток. У меня под ребрами что-то ныло, какая-то тупая, тягучая тяжесть. — Ты спишь? Он повернулся на бок, и я почувствовал кожей тепло. Чувствовал, как его колено упирается мне в бедро. У него были крепкие, жилистые ноги, не то что мои — худые, с острыми коленками. — Нет — Спасибо, что пришел. Один бы я тут спятил. Среди этой бумаги. Я хотел отодвинуться. Хотел сказать, что это всё — одна большая морока и что завтра утром я уйду в резиденцию. Но вместо этого только буркнул: — Завали и спи, Наруто Было слышно, как в углу шуршит отставший кусок обоев. Как где-то далеко кричит какая-то птица. И это его дыхание — ровное, тяжелое. И так мне было от чего-то очень грустно, так некрасиво, что хотелось выть. Но я только крепче зажмурился, чувствуя, как его колено всё сильнее вдавливается в моё бедро. Самая настоящая, нелиповая близость. От которой мутило и которой было мало. И я понял, что завтра я не уйду. Мы будем сидеть здесь, в этой серой пыли, пока не сдерем все слои до самой кости.  *** Утром было ещё хуже. Когда просыпаешься на полу в пустой комнате, где из мебели только мешки с цементом, чувствуешь себя не стратегом, а старой развалиной. У меня затекла вся правая сторона, и когда я попытался пошевелиться, позвоночник отозвался таким сухим треском, будто в нём что-то окончательно сломалось. Наруто ещё спал. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и сопел — громко, с каким-то свистом в носу. В утреннем сером свете, который пробивался сквозь немытое окно, он не выглядел как герой или Хокаге. Обычный парень с обветренной кожей и грязными пятками. На лопатке у него прилип какой-то мусор, а на шее багровело раздражение от вчерашней пыли. Я сел, обхватив колени руками. Ступни у меня узкие, бледные, и на фоне серого линолеума они казались какими-то совсем дохлыми. — Эй, — позвал я. Звук был такой, будто я всю ночь жевал наждачку. — Вставай. Солнце уже высоко, а у нас стены голые. Наруто дернулся, перевернулся на спину и открыл глаза. Мутные, заспанные, с красными прожилками на белках. Он потянулся, и я увидел, как под кожей на животе напряглись мышцы. У него был глубокий пупок и эта полоска светлых волос, уходящая вниз.  — Который час? Он хмурился и сопел, потирая лицо ладонями. — Время сдохнуть от жажды, — ответил я и пошел на кухню. Там всё так же воняло рыбой и сыростью. Я набрал в железный ковш воды и выпил его залпом. Вода была ледяная, зубы заныли сразу. Наруто зашел следом, он был в одних шортах, босиком, и его шаги по доскам звучали тяжело, по-хозяйски. Подошел сзади, когда я еще стоял у раковины. Не стал церемониться, просто отодвинул меня плечом и сунул голову под кран. — Хорошо-о, — выдохнул он, когда вода полилась ему на затылок.— Хули замер? — Он выпрямился, брызги полетели мне на майку. — Бери шпаклевку. Сегодня надо всё выровнять. Мы вернулись в комнату. Началась самая нудная часть — замешивать раствор. Я сидел на корточках перед ведром, и у меня в коленях что-то постоянно ныло. Пальцы в этой серой жиже казались почти прозрачными. Наруто работал широким шпателем, размазывая массу по камню. У него это выходило как-то зло, с нажимом. — Ты слишком сильно давишь, — сказал я, глядя, как у него на предплечье вздуваются вены. — Слой должен быть тонким, а ты его как масло на хлеб мажешь. Он остановился, вытер лоб плечом. — А ты меньше умничай и больше делай, Шика. У меня руки болят уже от этого ковыряния. Я подошел к нему. Хотел забрать инструмент, но он не отдавал. Мы вцепились в этот кусок металла оба,и Наруто на секунду вдруг смутился так , по-детски, а я посмотрел на его пальцы — широкие, с короткими ногтями, — и на свои. Контраст был почти смешной. — Отдай, — сказал я тихо. Он не отдал. Он смотрел на меня сверху вниз злобно и я видел, как у него в глазах отражается это серое утро. И опять от этого взгляда в животе стало как-то горячо и муторно. — Не отдам. Сам справлюсь. Ты иди... отдохни. У тебя вон, руки дрожат. Я действительно чувствовал мелкую дрожь в пальцах. Морока. Сплошная, нескончаемая морока. — Никуда я не пойду, — и не убирал руку, хоть и выглядел,наверное, пиздец, как жалко. Мы стояли так посреди этой разгромленной квартиры, в пыли и вони раствора, и держались за один шпатель. И это было так глупо, так не по-настоящему для Хокаге и его советника, но для двух парней, которые второй день сходили с ума в четырех стенах — в самый раз. Наруто вдруг усмехнулся. Коротко так, по-деловому. И глаза отвел. — Ну и ладно. Тогда мешай следующую порцию. А то эта уже сохнуть начала. Отпустил шпатель, и я едва его не выронил. На ладони остался след от его пальцев — темный, грязный.  Работать в тишине было сложно. Каждый звук — скрежет металла, его дыхание, скрип половиц — казался слишком громким. К обеду стены стали белесыми, и пыль снова начала оседать на ресницах. Я чувствовал, как у меня ломит поясницу. Каждая косточка в хребте будто жила своей жизнью, и эта жизнь мне совсем не нравилась. Наруто работал без перерыва, он словно не чувствовал усталости. Его тело было создано для этого — кости, жилы, кожа. Всё работало как часы. — Шика, — позвал он, не отрываясь от стены. — А помнишь, как мы в академии прогуливали? Я сел на мешок, вытирая руки тряпкой. — Помню. Ты тогда тоже был рукожопом. Ничего не изменилось. Он засмеялся. Громко, на всю пустую комнату. — Зато ты всегда был самым умным. Сидел на заборе и смотрел, как я в грязи ковыряюсь. Повернулся ко мне. Весь в пятнах шпаклевки, лохматый, с этим своим кривым клыком. — Вот и сейчас сидишь. Я посмотрел на свои грязные руки, на этот ремонт, на него. И мне вдруг стало так спокойно, как не было уже давно в этой чертовой резиденции с её бумагами и интригами. Здесь всё было понятно. Вот стена, вот раствор. Вот человек, который пахнет потом и не врет. — Потому что кто-то же должен контролировать этот хаос. И снова покусал губы. На этот раз Наруто не отвернулся. Он смотрел долго, внимательно, и я опять видел, как у него на шее бьется жилка. Быстро так, неровно. В дверь постучали. Наруто удивлено вскинул брови, бросил кисть и, не вытираясь, пошел открывать. Я остался в углу, за стремянкой. В дверях стояла девчонка из канцелярии. Кажется, Аяме или как там её. Чистенькая такая, волосы уложены — ни одной пылинки. Она принесла корзинку с обедом и какую-то записку. — Господин Хокаге, я подумала... вы же тут совсем один, — защебетала она, и голос у неё был такой высокий, что у меня в ушах противно зазвенело. — Я приготовила онигири. И вот отчеты по южному крылу. Я видел через щель в стремянке, как Наруто выставил свою грязную морду в коридор. Он улыбался ей. Этой своей дежурной, «светлой» улыбкой, от которой у девиц обычно подгибались коленки. — О, спасибо! Ты просто спасла меня. И голос у него сразу стал какой-то мягкий, вибрирующий. Фу, блядь Он взял корзинку, и их пальцы столкнулись. Её — тонкие, розовые, и его — лапища в серой грунтовке, с грязью под ногтями. Она не отдернула руку. Наоборот, покраснела и замерла, глядя на него снизу вверх, как на божество. У меня внутри что-то острое кольнуло. Прямо под ребрами. Какая-то кислая, едкая злость. Я посмотрел на свой шпатель, на свои серые от пыли штаны. Я сидел тут, в этой вони, в этом дерьме, обдирал его стены, а он стоял там и принимал подношения от чистеньких девочек. Она что-то пролепетала про вечер и ушла. Наруто закрыл дверь ногой и обернулся, сияя как начищенный медный таз. — Глянь, Шика! Сегодня поужинаем нормально. — Наруто поднял корзинку, и от неё потянуло чем-то до неприятного правильным. Свежим рисом, уксусом и жареным кунжутом. — Аяме принесла. Умница какая, а? Даже про соевый соус не забыла. Я не шевелился. Смотрел на его широкую, потную спину и на эту корзинку с белой салфеточкой, которая в нашей серой конуре смотрелась как инопланетный корабль. Хуйня. Сплошная розовая хуйня из канцелярии. — Убери это с подоконника. Натечет жир на камень — грунтовка не ляжет. Будешь потом свои обои на слюни приклеивать. Наруто замер, не донеся руку до онигири. Обернулся. Улыбка у него сразу сползла, но глаза остались какими-то чересчур живыми. Он поставил еду на табурет, подальше от стен. — Ты чего такой колючий? Девчонка старалась, перла сюда через всю деревню. А ты сразу про слюни. Он подошел ко мне. Босиком по бетонной крошке. Сел рядом на корточки, и я почувствовал, как от него пахнет этой самой девчонкой — какими-то дешевыми духами с запахом персика. Приторно до рвоты. — Она не для «нас» старалась, — отрезал я, глядя на свои потрескавшиеся костяшки. Кожа на них была белая, мертвая какая-то. — Она для «героя» старалась. Для того парня, который на скале выбит. А тут сидишь ты. Грязный, в щелочи и без майки. Знала бы она, как ты сопишь во сне и как у тебя изо рта утром воняет — не принесла бы ничего. Наруто хмыкнул. Он потянулся к моей руке — медленно так, уверенно. Схватил грубо за запястье, впился пальцами в кости. Я чувствовал каждый его палец, каждую мозоль. — А ты, значит, знаешь, — сказал он тихо. Звук был низким, каким-то утробным. — Всё про меня знаешь, Шика. И всё равно сидишь тут. В этой пылище. Мне захотелось его избить. Я выдернул руку. Сердце колотилось где-то в районе кадыка, мешая дышать. — Жрать давай, — буркнул я. — И за работу. У нас еще пропитка не закончена. Мы ели эти онигири прямо руками. Рис лип к пальцам, смешиваясь с серой трухой. Наруто жевал жадно, а я смотрел на него и думал, что та девочка, Аяме, никогда не увидит, как он вытирает рот тыльной стороной грязной ладони, оставляя на губах серый след. И как он смотрит на меня — нагло, тяжело, как будто я его личная собственность, которую он нашел под слоем старых обоев. И от этого мне становилось как-то совсем неприятно. И одновременно — правильно. — Морока, — прошептал я, разламывая сухой рисовый шарик. — Угу, — отозвался он с набитым ртом. — Самая настоящая. Он встал, взял кисть, и я услышал, как грунтовка с хлюпаньем ложится на камень. В воздухе опять повис этот едкий запах химии, забивая персиковые духи. И слава богу. Липа нам тут была ни к чему *** Когда мы закончили с грунтовкой, уже темнело. Стены стали липкими, блестящими, и от них несло кислятиной. Наруто отбросил кисть в ведро, и она шлепнулась туда с противным мокрым звуком. Вскинул руки, чтобы потянуться, и в плечах что-то отчетливо хрустнуло — коротко и сухо, как ломается сухая ветка. Я сидел на корточках, привалившись к дверному косяку, и чувствовал, как пульсируют кончики пальцев. Кожа на ладони натянулась, стала глянцевой от этой химии, и каждое движение причиняло тупую, ноющую боль. — Надо ждать, пока высохнет. До завтра,или хотя бы часа три,не меньше. Если наклеим сейчас, всё пойдет пузырями. Наруто обернулся. Он не вытер лицо, и капли грунтовки застыли у него на бровях мелкими белыми точками. Он посмотрел на мои руки — на дрожащие, красные пальцы, — и лицо у него на миг стало совсем другим. Не тем, что он показывал той девчонке, а каким-то... съежившимся. — Покажи Его ступни шлепали по линолеуму, и я видел, как напрягаются сухожилия на его подъеме. Он бесцеремонно схватил меня за кисть и от этого прикосновения по предплечью прошел неприятный холод. Наруто повертел мою руку, рассматривая трещины на сгибах фаланг. — Совсем кожу сжег, стратег, — пробасил он. — Что ж ты не сказал, что тебе так хреново? У меня там мазь была какая-то. Жирная, вонючая, но помогает. Я хотел забрать руку, но он держал крепко. Его большой палец, широкий и плоский, медленно провел по моему запястью, там, где под кожей отчетливо билась тонкая синяя жилка. Он надавил совсем чуть-чуть, и я почувствовал, как по телу разливается какая-то мутная, густая усталость. — Оставь. Само заживет. Не в первый раз. — Не заживет, если будешь в этой щелочи копаться Он стоял так близко, что я видел поры на его носу и мелкую сетку морщинок в уголках глаз. У него были прозрачные, почти стеклянные глаза, в которых сейчас не было ни грамма этого его вечного энтузиазма. Только какая-то странная, тупая решимость. Он вдруг потянул меня на себя, заставляя подняться. Я встал, и в глазах на секунду потемнело. Наруто был выше, и от него несло человеческим жаром, который в душной комнате казался почти осязаемым. — Пошли в ванную. Будем тебя спасать, — сказал он и ухмыльнулся, но на этот раз как-то без вызова. Просто так. В ванной было еще теснее. Над раковиной висело мутное зеркало в трещинах, и в нем наши отражения казались серыми пятнами. Наруто врубил воду — холодную, ржавую — и сам начал мыть мне руки. Это было странно. Его огромные ладони, облепленные остатками раствора, осторожно терли мою кожу. Он делал это медленно, почти методично, и я смотрел на то, как его пальцы путаются с моими. Вода стекала в слив грязно-белой жижей. Когда он вздыхал, я ощущал это движение всем плечом. — Морока, — пробормотал я, глядя в раковину. — Терпи. Сейчас мазь найду. Будешь как новенький. Он потянулся к полке, и его ребра мазнули по моей спине. Кожа у него была горячая, и этот случайный контакт обжег сильнее, чем вся грунтовка в мире. Я замер, боясь пошевелиться, а Наруто продолжал возиться со своими склянками, как будто ничего не произошло. Но я видел, как напряглись его плечи. — Нашел Он обернулся ко мне, сжимая в руке замызганный тюбик. И взгляд у него был наглый и какой-то совсем не добрый. — Дай сюда И снова взял мою руку, начал втирать эту мазь так сосредоточенно, аж брови нахмурил, и я почувствовал, как щелочные трещины на моих суставах сначала обожгло холодом, а потом затянуло тяжелым, маслянистым теплом. — Больно? — Нормально. В коленях снова что-то дрогнуло. Я стоял, привалившись спиной к  холодному кафелю, и смотрел на его затылок, где прямо над позвонком, виднелся мелкий белый шрам.  — У тебя кости тонкие, Шика, — он едва заметно вжал голову в плечи и хмуриться стал.— Как у птицы. Нельзя тебе в таком дерьме копаться. Ты же для другого сделан. — Для чего «другого»? — я попытался усмехнуться, но вышла какая-то кривая гримаса. — Чтобы отчеты за тебя писать? Наруто не ответил. Скривился только грустно как-то. И сжал губы. Я чувствовал его пульс — частый, сильный, как удары молота по камню. И у меня опять всё как-то проще стало. Захотелось, чтобы он просто не уходил. Чтобы эта вонючая мазь никогда не впиталась. — Иди в жопу, — сказал я, но руку не вытянул. — Угу, — кивнул он и вдруг, совсем не по-хозяйски, коснулся своим лбом моего плеча. — Шпаклевка высохнет только завтра. Потом и наклеим. И будет тебе серый цвет. Самый серый в мире. Я закрыл глаза. В висках стучало. — Посмотрим Наруто выпрямился, посмотрел на мои губы, и взгляд у него был наглый, как у сутенера из подворотни. И я на секунду завис, чувствуя себя внутри какой-то неловко-соблазнительной сцены из дешёвого порно романа, где всё слишком перебор — но от этого почему-то не оторваться. Было паршиво. И было очень хорошо.  Он отстранился. В ванной повисла тяжелая, влажная тишина, прерываемая только гудением старых труб. Он посмотрел на свои руки, перемазанные остатками моей мази и серой шпаклевкой, потом перевел взгляд на меня. — Мы воняем, Шика. Три дня в этом дерьме. Если мы сегодня так ляжем на тот футон, он к утру мхом покроется. Я посмотрел на свою майку. Она стояла колом от цементной пыли и пота. Волосы на затылке слиплись в жесткую, неприятную корку. — Горячую воду отключили еще вчера, — напомнил я, чувствуя, как от одной мысли о ледяном душе сводит челюсть. — Переживем. Скидывай шмотки. В ванной было тесно, как в консервной банке. Наруто врубил воду, стянул свои шорты вместе с бельем одним рабочим движением и шагнул на холодный чугун. Тяжелые ягодицы, икры в жестком волосе, ни грамма лишнего жира — только плотное, рабочее мясо и старые рубцы. Я раздевался медленнее. Пальцы скользили из-за остатков жирной мази. Когда я остался голым, сквозняк из вентиляции сразу прошелся по ребрам. На фоне его монолита я выглядел как ходячий анатомический атлас: слишком бледный, слишком костлявый. Наруто подставил голову под струю, фыркая, как пес. Взял кусок хозяйственного мыла — дубового, воняющего щелочью — и начал остервенело тереть шею. Вода под его ногами сразу пошла мутно-серой, с песком и известью. — Давай, стратег, лезь сюда. Или мне тебя самому отскребать? Я шагнул под воду. Холод был такой, что перехватило дыхание, и я невольно стиснул зубы, чтобы не заскулить. Наруто не церемонился. Он просто всучил мне этот кусок мыла. Мы мылись молча, толкаясь локтями в этой скользкой коробке. Я тер свою кожу до красных пятен, пытался вытравить запах пыли и тех дешевых персиковых духов из коридора. Он перехватил мой взгляд. Вода заливала ему глаза, но он смотрел исподлобья, не мигая. Забрал мыло, случайно мазнул большим пальцем по тазовой кости, и я выдохнул с таким странным звуком, что от неловкости захотелось расплакаться. — Худой ты, Шика, — пробасил он сквозь шум воды. — Кости одни. — Ебало завали и мойся. После мы вытерлись одним жестким полотенцем, которое пахло сыростью. Наруто обернул его вокруг бедер, и я опять залип на мокрую дорожку волос на его животе. Мы вернулись в комнату. В окно тянуло вечерней прохладой, но пахло всё равно ремонтом и кислятиной. Старый футон лежал посреди серого линолеума, как обломок кораблекрушения. Наруто шлепнулся на матрас. Кожа у него еще влажно поблескивала в свете фонаря. Я сел рядом, чувствуя, как саднит ладони. Он снова вытащил тот тюбик с мазью. — Дай руки. Все смылось же. И взял мою ладонь. Снова мазь эту свою начал втирать вонючую. Вид у него при этом был такой... спокойный. Плечи широкие, в веснушках, кожа золотистая от этого дурацкого фонаря за окном. И такой он красивый вдруг мне показался, что аж зажмуриться захотелось. И пальцы затряслись. И мне от этого почему-то стало совсем не по себе. Стыдно стало. Я сидел и смотрел на свои ноги. Длинные, бледные, кости везде торчат. Ну куда я со своими коленями к нему? Я же действительно серый весь, скучный, как эта штукатурка недосохшая. Недостойный какой-то. А он почему-то смотрел. И вдруг замер. Перестал мазать. Проследил за моим взглядом. А потом протянул руку и обхватил мою щиколотку. Ладонь у него была сухая, горячая. Он не дергал, не торопился. Просто держал, будто я из фарфора и могу рассыпаться, если нажать сильнее. — Шика... — выдохнул тихо. И наклонился. Стал целовать косточку на ноге. Медленно так, вдумчиво. Потом выше пошел, к колену. У него щетина была жесткая, рыжая, она мне кожу царапала, а я пошевелиться не мог. Он обхватил мою коленку губами и долго так держал. Я только сидел в ахуе и чувствовал, как он дышит мне в ногу. — Перестань, — попросил я, а сам голос потерял. — Морока это всё.  Он не слушал. Поднялся выше, навалился всем телом. Тяжелый такой, теплый. Стал ребра мои целовать, прямо через кожу их пересчитывал. Медленно, губами по каждому вел. Целовал живот и шептал мне в пупок  какую-то бессвязную чепуху: про то, что завтра мы купим самый темный плинтус, чтобы я на его фоне казался еще светлее, и про то, что в резиденции он всегда ждет момента, когда я наконец-то подниму на него глаза. А потом палец мне в рот сунул. Толкнул глубже и надавил на язык. Пахло от него клеем и горькой мазью. Я зубами его держал, а сам смотрел опять на клык — неровный тот, которым он свою губу прикусил. И так мне захотелось к этому клыку прижаться. Я потянулся и языком по нему провел, сладко-сладко, а Наруто аж вздрогнул весь, и выдыхал длинно мне в шею. Он меня долго так мучил. Гладил везде. Я гнулся и вздыхал, подставлялся под его пальцы, аж тошно от себя было, и думал только об одном. О том, что очень хочу, чтобы он мне их не только в зубы засунул. Поэтому, наверное, первый раз всё вышло как-то по-дурацки. Наруто только успел стянуть с меня спортивки до колен, а я уже поплыл. Я вообще ничего не успел понять. Он просто дернул на мне штаны, провел своей сухой ладонью внизу и тяжело выдохнул в шею. И всё. Меня вынесло за секунду, как пацана. Потом так паршиво и стыдно стало, что я готов был сброситься с подоконника. Я начал психовать. Сказал ему какую-то злую херню про то, что это всё одна сплошная морока, попытался оттолкнуть. Хотел натянуть штаны обратно, но пальцы не слушались. А Наруто не ушел и даже не усмехнулся. Он просто перехватил мои руки, уткнулся лбом мне в плечо и сидел так, тяжело дыша, пока меня не отпустило. Серьезный такой. Будто мы не облажались сейчас в пустой квартире, а сдали какой-то важный норматив. Потом он снова прилез ко мне ночью, под утро, когда я еще спал в этом ремонтном разгроме. Растолкал и теперь уже трахнул, как следует. Принес откуда-то презервативы и смазку, молча бросил тюбик на пол. И вообще почти не говорил. Я всегда знал, что я слишком нескладный. Острые локти, торчащие ключицы, бледная кожа, которая на сквозняке сразу покрывалась гусиной кожей. На фоне его широкой, горячей спины я выглядел как ходячий больничный лист. Я ждал, что он сейчас посмотрит на всё это при свете фонаря с улицы и передумает. Но Наруто всё замирал и разглядывал меня в этой серой полутьме, будто я из хрусталя. Он не торопился. Прижал мне рот ладонью, чтобы я не скулил, и начал изучать. Я и глазом моргнуть не успел, как понял, что он в этом деле понимает побольше моего. Пальцы у него были тяжелые, горячие, и знал он, как ими пользоваться. Умел на колени ставить так, чтоб суставы не ломило.  А потом он вцепился зубами мне во внутреннюю сторону бедра. Не поцеловал, а прямо прикусил — не до крови, но так, что меня прошибло током до самого затылка. И опять бормотал мне в шею какие-то глупости. Что у меня самые красивые коленки. Что он готов их все вылизать, от строительной пыли и до самой кости. И он вылизал. Закинул мои ноги себе на плечи и стал опять целовать щиколотки. Было тесно, потом горячо. В комнате несло пылью, старым клеем и нашим потом. Наруто двигался ровно, глядя мне прямо в глаза, и в его сумасшедших синих зрачках не было ни капли брезгливости. Только какая-то тупая, животная жадность. Я цеплялся за его короткие волосы, пачкал их в побелке и не мог надышаться. — Морока... — выдохнул я ему в шею, когда всё закончилось и он навалился на меня сверху, придавив к полу. Потом мы лежали долго. Он всё равно мои колени целовал, уткнувшись в них лицом, а я его по голове гладил. Волосы ему выпачкал, стали они опять все жесткие, в извести. — Завтра доделаем, — пробормотал он. Я кивнул. Мне уже всё равно было, что там завтра. Пусть хоть «золотой рассвет» свой клеит. Лишь бы не уходил.