Седьмая комната: крик в никуда.

Гул в столовой кажется Сохи белым шумом. В её голове пульсирует только одна мысль: карцер — это спасение. Если её запрут в одиночке, Тэхён не сможет до неё добраться. По крайней мере, сегодня. Она берет поднос с липкой овсянкой и делает глубокий вдох. Прямо перед ней, за столом «шестерок», сидит один из приближенных Доюна — парень по имени Минхо, который громче всех смеялся вчера ночью. Сохи не просто «случайно» задевает его. Она с силой опрокидывает весь поднос ему на голову. Каша стекает по его волосам, а металлический грохот подноса заставляет столовую мгновенно замолкнуть. — Ты что творишь, дрянь?! — Минхо вскакивает, багровея от ярости. Он замахивается, но Сохи не съеживается. Она смотрит на него в упор, ожидая удара, который станет её билетом в подвал. В этот момент со своего места медленно встает Чонгук. Его присутствие ощущается физически — как грозовая туча. Он не любит шум во время еды. — Минхо, сядь, — голос Чонгука тихий, но в нем слышится хруст ломающихся веток. — Но она... — Минхо пытается оправдаться, но под ледяным взглядом Чонгука тут же сдувается и садится на место, утираясь салфеткой. Чонгук переводит взгляд на Сохи. Он делает шаг к ней, и толпа детей расступается, создавая живой коридор. Он останавливается вплотную. — Ты думаешь, карцер — это убежище? — Чонгук усмехается, и в этой улыбке нет ни капли тепла. — Ты думаешь, что там будешь одна? Он хватает её за предплечье. Хватка такая сильная, что Сохи чувствует, как пальцы впиваются в мышцы. — Нарушение дисциплины в столовой. Нападение на другого воспитанника. Намджун-хён был прав, ты проблемная. Он тащит её к выходу, но не в сторону карцера. Он ведет её в сторону тренажерного зала, где обычно «тренирует» тех, кто слишком много о себе возомнил. В дверях ты видишь Хосока, который с любопытством наблюдает за сценой, подбрасывая в руке связку ключей. — Чонгук-и, — окликает его Хосок с пугающе жизнерадостной интонацией. — Не будь слишком строг с ней сразу. Тэхён расстроится, если ты вернешь ему испорченный реквизит. Чонгук закрывает дверь на засов, снимая куртку, оставаясь в одной черной футболке, подчеркивающей его крепкое телосложение. — Давай проверим твой болевой порог, Сохи. Если выдержишь три минуты — пойдешь в свой любимый карцер. Если нет... — он кивает на тяжелую боксерскую грушу. — Будешь извиняться перед Минхо на коленях. Сохи стоит посреди холодного спортзала, глядя на Чонгука снизу вверх. Ее плечо все еще горит от его хватки, но страх вытеснен чем-то более острым и ядовитым. Когда Чонкук делает шаг к ней, разминая кулаки, в тишине зала раздается тихий, надломленный смешок. Смех Сохи становится громче, переходя в истерический, колючий хохот. Она запрокидывает голову, и пряди волос открывают багровые следы на ее шее — «подарки» от Доюна. — Ты серьезно, Чонгук? — она вытирает выступившую от смеха слезу, глядя на него с нескрываемым презрением. — После того, что со мной сделал Доюн и его свора в комнате... ты думаешь напугать меня своими мышцами? Она делает шаг навстречу ему, сокращая дистанцию до опасного минимума, почти касаясь его груди. — Твои «тренировки» — это просто детский сад. Давай, ломай кости, если это всё, на что ты способен. Это даже не больно по сравнению с тем, как крошится душа, когда на тебя смотрят такие, как Чимин или Намджун. Чонгук замирает. Его кулак, уже готовый к удару, разжимается. В его глазах вспыхивает не ярость, а замешательство, смешанное с холодным любопытством. Он привык, что его боятся как стихийного бедствия. Но эта девчонка... она использует свою боль как щит. Хосок, прислонившийся к дверному косяку, перестает крутить ключи. Его вечная маска «солнечного парня» на миг сползает, обнажая расчетливый взгляд. — Чонгук-и, кажется, ты ее не сломаешь, — подает голос Хосок, делая шаг в зал. — Она уже пришла к нам вдребезги. Таких бить бесполезно. С такими нужно работать тоньше. Хосок подходит к Сохи и проводит пальцем по воздуху рядом с ее лицом, не касаясь кожи. — Знаешь, Сохи-я, ты только что сделала самую большую ошибку. Ты показала нам, что тебе нечего терять. А это значит, что Джин-хён захочет лично познакомиться с тобой сегодня вечером. Он не любит «сломанные игрушки», он любит их склеивать... по-своему. Чонгук грубо отпихивает Хосока в сторону. — В карцер ее. Живо, — отрезает он, не сводя взгляда с глаз Сохи. — Пусть посидит в темноте. Посмотрим, как она запоет, когда единственным звуком будет ее собственное дыхание. Железная дверь карцера захлопывается с оглушительным лязгом. Здесь нет окон, только тонкая щель под дверью, откуда пробивается полоска света. И полная тишина. Проходит час, два... Звуки тишины перекрывает тихая мелодия, которую кто-то напевает за дверью. Замок щелкает, и дверь приоткрывается. На пороге стоит Сокджин с подносом, на котором стоит стакан воды и яблоко. — Привет, — мягко говорит он, и его голос в этой тишине звучит как самый прекрасный и одновременно самый опасный звук на свете. — Говорят, ты сегодня очень храбрая. Давай поговорим? Сохи даже не шевельнулась. Она продолжала сидеть на ледяном полу, прислонившись спиной к шершавой стене, и смотреть в одну точку перед собой. Свет из коридора болезненно резанул по глазам, но она не зажмурилась. Для неё Сокджин сейчас был лишь очередным мучителем, просто сменившим кулаки на фальшивую заботу. Джин прошел внутрь, его шаги были почти бесшумными. Аккуратно поставил поднос на пол рядом с ней. Аромат свежего яблока мгновенно заполнил затхлое пространство карцера, напоминая о мире «снаружи», которого для Сохи больше не существовало. — Молчание — отличный выбор, — Сокджин присел на корточки в паре метров от неё, не пытаясь нарушить личное пространство. Его голос был обволакивающим, мягким, как бархат, за которым скрывается лезвие. — Оно экономит силы. А они тебе понадобятся, Сохи-я. Он наклонил голову набок, разглядывая её профиль в полумраке. — Чонгук сказал, что ты смеялась ему в лицо. Тэхён в восторге, он уже готовит свои «краски» для тебя. А Намджун... Намджун в ярости, потому что ты заставила его сомневаться в своей власти. Ты за один день умудрилась задеть каждого. Джин протянул руку и аккуратно пододвинул стакан с водой чуть ближе к её пальцам. — Но я здесь не для того, чтобы пугать тебя. Я здесь, чтобы предложить сделку. Ты можешь остаться здесь и ждать, пока за тобой придет Тэхён — а он придет, поверь. Или ты можешь выпить эту воду, съесть яблоко и стать моей подопечной. В этом приюте «моих» не трогает даже Доюн. Он замолчал, ожидая хотя бы взгляда. Сохи чувствовала на себе его изучающий взор, словно он препарировал её мысли. — Выбирай сама, — добавил он тише. — Либо ты будешь принадлежать всем нам по кусочкам, либо только мне... и будешь под защитой. - да пошёл ты!. Слова Сохи падают в вязкую тишину карцера, как удары хлыста. Джин замирает. Его рука, занесенная над подносом, на секунду вздрагивает, но он не отстраняется. Вместо ожидаемой вспышки гнева, он издает тихий, едва слышный смешок, в котором чувствуется не радость, а пугающее предвкушение. — «Пошел ты»... — медленно смакуя каждое слово, повторяет он. — Знаешь, Сохи-я, за последние три года мне никто не осмеливался этого сказать. Даже Намджун подбирает выражения, когда мы остаемся наедине. Он медленно встает, и его тень, отбрасываемая светом из коридора, накрывает Сохи целиком, лишая ее даже того крохотного пространства, что у нее оставалось. Джин поправляет рукава своего идеально отглаженного пиджака — даже в этом аду он умудряется выглядеть безупречно. — Твоя гордость — это очень острый нож, — говорит он, подходя к самой двери. — Но здесь, в «Синей птице», такие ножи обычно ломают в первую очередь. Ты думаешь, что твоя ненависть делает тебя сильной? Нет. Она просто делает тебя самой желанной целью для Тэхёна. Он оборачивается в дверном проеме, и его лицо на миг кажется маской из фарфора — холодным и безжизненным. — Я ухожу. И я забираю еду. Раз ты такая сильная, значит, голод тебе не помеха. Джин подхватывает поднос, и через секунду тяжелая железная дверь захлопывается. Щелчок замка звучит окончательно. Снова тьма. Снова тишина. Проходит, кажется, целая вечность. Сохи не знает, день сейчас или ночь. Но вдруг тишину нарушает странный звук — не шаги, а шуршание в вентиляционной решетке под потолком. — Эй, колючка... ты там еще жива? — раздается приглушенный, низкий голос. Это Юнги. Он, кажется, пробрался в технический коридор над карцерами. — Джин-хён не в духе, он велел охране не подходить к твоей двери сутки. Но я не люблю, когда он строит из себя бога. Сверху, через решетку, падает маленькая шоколадка в помятой обертке. — Съешь это и помалкивай. Если Тэхён узнает, что я здесь, он решит, что я претендую на его новую «игрушку». А мне лишние проблемы не нужны. - я уже всё сказала Джину. Свали. Твой голос, охрипший от жажды и холода, эхом разлетается по тесному каменному мешку. Сверху на мгновение воцаряется тишина — такая плотная, что слышно только твое неровное дыхание. Юнги в вентиляции издает короткий, сухой звук, похожий на кашель или смешок. — А у тебя и правда стальная воля, Сохи-я, — доносится его приглушенный бас. — Послать Джина, а следом и меня... Смело. Глупо, но смело. Ты слышишь, как он возится там, наверху, собираясь уходить. Но прежде чем затихнуть, он бросает напоследок: — Знаешь, в чем твоя проблема? Ты думаешь, что если оттолкнешь всех нас, то останешься свободной. Но в «Синей птице» одиночество — это самый короткий путь к Тэхёну. Он обожает тех, кто считает себя неприступной крепостью. Ему нравится смотреть, как такие, как ты, начинают умолять о хотя бы одном слове, лишь бы не оставаться в тишине его «мастерской». Шоколадка так и остается лежать в пыли на полу — темное пятно на фоне серого бетона. Юнги уходит. Его шаги по металлическому коробу затихают, оставляя тебя в абсолютной, звенящей пустоте. "Какого чёрта они все пытаются запугать Тэхе́ном? "