Красная нить, смоченная дождём

Леон сидит на полу ванной уже час. Может, два. Он давно перестал замечать время, когда луна забирается так высоко. Плитка под бёдрами ледяная — холод пробирается сквозь тонкие домашние штаны, заставляет мышцы ног мелко подрагивать, но он не двигается. Не хочет. Ему нравится этот холод. Он хотя бы что-то чувствует. Лезвие лежит на краю ванны. Обычное лезвие для безопасной бритвы — серебристая полоска длиной в четыре сантиметра, острая настолько, что от одного прикосновения к подушечке пальца остаётся белая полоска, а потом проступает кровь. Он уже проверил. Палец левой руки до сих пор саднит — маленький аккуратный порез, которого он даже не заметил в тот момент, потому что думал о другом. Всегда о другом. Всегда о ней. Лунный свет просачивается сквозь матовое стекло маленького окна под потолком. Свет какой-то болезненный, желтоватый, он ложится на кафель неровными пятнами — как плесень. Леон смотрит на свои руки. На левой — старые шрамы, уже побелевшие, почти незаметные, если не знать, куда смотреть. На правой — почти нет ничего, только один тонкий рубчик от случайности три года назад. Он правша. Рабочая рука. Её нельзя повреждать. Это единственное правило, которое он для себя установил. Он берёт лезвие. Холодный металл нагревается в пальцах за несколько секунд — его собственное тепло такое слабое, что почти не чувствуется, но лезвию хватает. Оно становится тёплым. Почти живым. Леон проводит большим пальцем по режущей кромке — не нажимая, просто ощущая. Кожа на пальце влажная от пота, и лезвие скользит, не разрезая. Ещё чуть-чуть — и можно было бы углубиться, но он отдёргивает руку. Не сегодня. Не на пальце. Сегодня он будет делать на предплечье. Он откидывается спиной на стену. Кафель холодный, и через тонкую футболку холод проникает прямо в позвоночник, заставляя его непроизвольно выпрямиться. Потом снова расслабиться. Так несколько раз — пока спина не привыкает. Левая рука лежит на колене ладонью вверх — вся внутренняя сторона предплечья открыта, беззащитна, как живот собаки, которая доверяет хозяину. Вены просвечивают синим под бледной кожей. Он видит, как пульсирует кровь — едва заметно, но если прищуриться, то можно различить этот ритм. Жизнь. Просто трубки с жидкостью. Ничего святого. Он приставляет лезвие к коже в трёх сантиметрах от запястья. Не туда, где вены близко — он не самоубийца, он просто… ему нужно чувствовать. Лезвие давит. Кожа прогибается, белеет по краям. Одно резкое движение — и оно входит. Не глубоко — миллиметра на два, не больше. Но кровь выступает сразу — яркая, алая, невероятно живая на фоне его бледной, почти мраморной кожи. Боль приходит с запозданием. Сначала он чувствует только тепло — кровь растекается по руке, стекает вниз, капает на колено. Потом — жжение. Потом — резкая, чистая боль, которая пробегает от разреза до кончиков пальцев и заставляет их непроизвольно сжаться. Вот. Теперь он жив. Теперь он что-то чувствует. Он делает второй порез. Чуть выше первого. Длиннее — сантиметров пять. Этот глубже — он слишком сильно нажал, и лезвие вошло миллиметра на четыре. Кровь течёт быстрее, заливает всю внутреннюю сторону предплечья, собирается в лужицу в локтевом сгибе. Леон смотрит на это спокойно. Он уже привык. Кровь не пугает его — после Раккун-Сити его вообще мало что пугает. Кроме одного. Кроме неё. Третий порез он делает почти автоматически — рука двигается сама, без команды из мозга. Мышцы запомнили этот ритуал лучше, чем он сам. Лезвие идёт по коже легко, как конькобежец по льду, оставляя за собой красную дорожку. Теперь на предплечье три линии — как три полосы на флаге какой-то страны, где никогда не светит солнце. Он проводит пальцем по крови. Подносит палец к губам. Металлический вкус. Соль. И что-то сладкое, едва уловимое — то, что он когда-то чувствовал в её духах. Он думает о ней. Всегда думает о ней, когда режет себя. Потому что каждый порез — это не наказание. Это разговор. Каждый раз, когда лезвие входит в кожу, он спрашивает: «Почему ты ушла?» Каждая капля крови — это её имя, написанное на его теле единственным языком, который он знает. Языком боли. Ада появляется без стука. Он не слышит, как открывается балконная дверь — кондиционер гудит слишком громко, заглушая все остальные звуки. Он не слышит её шагов — она никогда не шумит, даже когда хочет, чтобы её услышали. Просто в какой-то момент запах её духов заполняет всю ванную, и Леон понимает, что он не один. Горький миндаль. Вишнёвые косточки, которые раздавили зубами. Металл — старый, ржавый, как кровь, которая долго стояла в открытой банке. И что-то ещё — едва уловимое, сладкое, цветочное. Гардения. Тот самый запах, который он впервые почувствовал на пароме в Испании, когда она поцеловала его, а потом исчезла на два года. С тех пор этот запах преследует его. Он чувствует его в толпе, в метро, в пустых коридорах правительственных зданий. Никогда не угадывает — это всегда оказывается другая женщина с похожими духами. Но каждый раз сердце пропускает удар. Сейчас сердце пропускает удар. Он не поднимает головы — знает, что увидит. Красное платье. Высокие каблуки. Идеальную осанку. И лицо, которое снится ему каждую ночь уже пятнадцать лет. — Ты не спишь, — говорит она. Не вопрос. Констатация. Её голос низкий, чуть хрипловатый — как будто она только что проснулась, хотя он знает, что она не спала. Она никогда не спит. Или спит, но не так, как обычные люди — чутко, поверхностно, всегда готовая сорваться с места. Однажды в Гонконге он видел, как она спала в самолёте — сидя, с закрытыми глазами, но с пальцами на спусковом крючке пистолета. Он тогда подумал: это не человек. Это механизм, который случайно научился дышать. — Ты не звонишь, — отвечает он. Собственный голос кажется чужим — хриплым, сломанным. Он не разговаривал ни с кем три дня. С тех пор как Ханниган позвонила в последний раз, а он сбросил вызов и выключил звук. Три дня тишины. Три дня только лезвие, луна и мысли о ней. Теперь она здесь. Настоящая. И он не знает, что хуже — её отсутствие или её присутствие. Ада садится на край ванны. Он чувствует, как прогнулся пластик под её весом — она легче, чем кажется. Все эти годы он думал, что она весит килограммов шестьдесят, не больше. Но когда он нёс её на руках после того, как она «умерла» в Раккун-Сити, она была почти невесомой. Как птица. Как свёрток с вещами, который не жалко бросить. Она берёт его за запястье. Пальцы у неё холодные — холоднее, чем кафель, на котором он сидит. Но прикосновение обжигает. Он чувствует каждый миллиметр её кожи — там, где её пальцы смыкаются вокруг его руки. Она не сжимает сильно — просто держит, как держат хрупкую вещь, которая может разбиться в любой момент. — Опять, — говорит она. Не «что ты делаешь?». Не «прекрати». Просто «опять». Потому что она уже видела это сотни раз. Потому что она уже знает его руки лучше, чем свои. Потому что между ними нет секретов — только ложь. — Не твоё дело, — бормочет он, но не выдёргивает руку. Не может. Её пальцы держат его так, как он хотел бы, чтобы она держала его всегда — крепко, но не больно. Раньше он думал, что любовь — это когда тебя держат и не отпускают. Теперь он знает: любовь — это когда тебя держат и всё равно отпускают. Снова и снова. И ты каждый раз возвращаешься, как собака, которую пнули ногой, но она всё равно лижет руку. — Леон. — Она произносит его имя так, будто оно болит. Буква «Л» — языком нёбо, «е» — выдох, «о» — округлить губы, «н» — носовая полость вибрирует. Он чувствует, как вибрирует воздух между ними. — Ты знаешь, зачем я здесь. Она подносит его руку к свету. Луна подсвечивает свежие порезы, и они кажутся чёрными на фоне бледной кожи. Ада водит пальцем по краям самого глубокого — не касаясь раны, просто по здоровой коже вокруг. Кожа там воспалена, горячая. Его тело борется с тем, что он сам с собой делает. Тело хочет жить. Мозг — нет. — Восемь, — говорит она. — На этот раз восемь. — Ты считаешь? — Я всегда считаю. Это правда. Она считает всё — патроны в обойме, шаги до выхода, секунды до взрыва. И порезы на его руках. Потому что это тоже часть её карты — карты его саморазрушения, которую она составляет исподволь, сама того не желая. Каждый раз, когда она уходит, он делает новый порез. Каждый раз, когда возвращается — залечивает старые. Но новые всё равно появляются. Как грибы после дождя. Как она — после долгого отсутствия. — Зачем? — спрашивает она. Её голос чуть ниже, чем обычно. В нём нет осуждения — только усталость. Такая же, как у него. — Чтобы почувствовать себя живым? Или чтобы наказать себя за то, что не смог спасти? Он не отвечает. Потому что оба варианта правильные. И оба неправильные. Он режет себя, потому что боль — единственное, что заглушает другую боль. Ту, что внутри. Ту, что называется «Ада». Если он перестанет резать, он начнёт кричать. А кричать нельзя — соседи вызовут полицию, полиция вызовет начальство, начальство отправит в психушку, а в психушке не будет лезвий. И не будет её. — Я просто хочу понять, — говорит она. — Ты не можешь понять. — Он наконец поднимает голову и смотрит ей в глаза. В темноте её глаза кажутся чёрными — бездонными, как колодцы. Но он знает, что на самом деле они карие. Тёплые. Он видел их однажды при дневном свете — в лифте в Шанхае, когда она не знала, что он смотрит. Тогда они были не чёрными. Тогда в них была жизнь. — Ты не просыпаешься каждую ночь в холодном поту. Ты не видишь лица людей, которых не смог спасти. Ты не помнишь, как пахнет горелая плоть. Он врёт. Она просыпается. Она видит. Она помнит. Он знает это, потому что однажды — всего один раз — она сказала ему правду. Это было в поезде, под утро, когда она думала, что он спит. «Мне тоже снятся кошмары», — прошептала она тогда. Он не открыл глаз. Боялся, что если откроет — она исчезнет. Она исчезла всё равно. Через два часа. Ада отпускает его руку. Встаёт. Он чувствует потерю её тепла как физическую боль — пустота на том месте, где только что были её пальцы, заполняется холодным воздухом. Она подходит к маленькому окну под потолком. Встаёт на цыпочки — Леон видит, как напряглись икры её ног — и прижимается лбом к матовому стеклу. Её дыхание оставляет на стекле маленькое облачко пара. Оно тает через секунду, и она снова дышит. И снова. Как будто считает вдохи. Он смотрит на её спину. Красное платье облегает её тело так, как он запомнил пятнадцать лет назад — ни одного лишнего сантиметра ткани. Под платьем угадываются лопатки — острые, как лезвия. И позвоночник — бусинки позвонков, которые можно пересчитать, если провести пальцем. Он не проводил. Никогда не осмеливался. — Зачем ты здесь, Ада? — спрашивает он. Она поворачивается. Луна освещает её профиль — нос с горбинкой, высокие скулы, губы, которые никогда не улыбаются по-настоящему. Только уголки рта приподнимаются — на миллиметр, не больше. Этой улыбки достаточно, чтобы он забыл, зачем он здесь. Зачем он вообще жив. — Мне нужна твоя помощь, — говорит она. Конечно. Он усмехается — уголки губ опускаются, щёки напрягаются, из горла вырывается звук, похожий на кашель. Он ждал этого. Знал, что она не пришла просто так. Ада Вонг не приходит просто так. Она приходит, когда ей что-то нужно. Или когда кто-то должен умереть. Иногда — и то, и другое одновременно. — Для чего на этот раз? — спрашивает он. — Украсть вирус? Убить свидетеля? Или ты просто хочешь, чтобы я прикрывал твою спину, пока ты делаешь то, за что меня посадят? Она не обижается. Ада вообще не обижается — это чувство для неё слишком роскошное. Слишком человеческое. Она просто смотрит на него своим обычным взглядом — оценивающим, холодным, как скальпель хирурга, который решает, с какой стороны лучше разрезать. — Организация нашла старую лабораторию «Амбреллы» под Токио, — говорит она. Её голос становится деловым — пропадает хрипотца, появляется чёткость. Как будто она переключила тумблер внутри себя. — Закоопсервированную в две тысячи третьем. Там есть образец. Не вирус. Не оружие. Кое-что другое. — Что? Она медлит. Эту паузу он чувствует кожей — воздух между ними становится плотнее, тяжелее. Ада Вонг никогда не медлит. Она всегда знает, что сказать. Но сейчас её пальцы — те, что висят вдоль тела — сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладони. Леон видит, как белеют костяшки. Это единственный признак того, что она волнуется. Если не знать, куда смотреть, можно пропустить. — Нейростимулятор, — наконец говорит она. — Устройство, которое может избирательно стирать воспоминания. Не блокировать. Стирать. Полностью. Как будто их никогда не было. Она произносит эти слова так, будто говорит о погоде. Но Леон слышит дрожь в конце фразы — едва уловимую вибрацию голосовых связок, которую невозможно подделать. Она боится. Не устройства. Не миссии. Того, что он скажет в ответ. — Ты хочешь, чтобы я помог тебе украсть стиратель памяти? — спрашивает он. — Есть клиент. — Теперь её голос становится совсем плоским — как у автоответчика. — Женщина. Сорок три года. Бывшая сотрудница «Амбреллы». Она видела, как её дочь — двенадцать лет — превратилась в мутанта у неё на глазах. И съела её. Каждую ночь она переживает это заново. Десять лет. Она заплатит любые деньги. — И ты, конечно, делаешь это из альтруизма. — Я делаю это за пятнадцать миллионов долларов. — Ада позволяет себе лёгкую улыбку — только уголки губ, только на секунду. — Альтруизм — это когда работаешь бесплатно. Я так не умею. Он знает, что она врёт. Не про деньги — деньги там наверняка тоже есть. Но не только в деньгах дело. Ада Вонг не стала бы рисковать своей шеей ради пятнадцати миллионов — у неё и так достаточно. Она делает это, потому что та женщина — её зеркало. Потому что Ада тоже хочет забыть. Что именно — он не знает. Может быть, его. Может быть, себя. Может быть, то, что она видела в лабораториях «Амбреллы» много лет назад, когда была ещё не Адой, а кем-то другим. С другим именем. Другой жизнью. — Значит, ты всё-таки умеешь врать, — говорит Леон. — Потому что я тебя знаю. Если бы дело было только в деньгах, ты бы не пришла ко мне. Ты справилась бы сама. Она отворачивается к окну. Её отражение в стекле — бледное, размытое, похожее на привидение. Леон видит, как она закрывает глаза — всего на секунду. Когда открывает, в них снова сталь. — В лаборатории есть биометрическая защита, — говорит она. — ДНК-ключ. Мой не подходит. А твой — подходит. — Почему мой? — Потому что лабораторию строили для правительственных агентов. Тех, кто должен был забыть то, что видел. А ты, Леон... — её голос дрожит. Впервые за весь разговор. Дрожит так, что он слышит это даже на расстоянии. — Ты главный кандидат на забвение. Смех вырывается из него сам собой — горький, короткий, похожий на лай. Он смеётся, потому что если не смеяться, придётся плакать. А плакать при Аде он не будет. Никогда больше. В последний раз он плакал при ней в Испании, когда думал, что она умерла. Тогда слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью из рассечённой брови, и он не мог остановиться. Ада — живая Ада — стояла в трёх метрах и смотрела. Ничего не сказала. Просто смотрела. И он возненавидел себя за эту слабость. С тех пор — ни слезинки. Даже когда он один. Даже когда боль становится невыносимой. — То есть ты хочешь, чтобы я открыл дверь в комнату, где хранится устройство, которое может заставить меня забыть тебя? — Он поднимается на ноги. Колени затекли — он сидел неподвижно больше часа. Кровь отхлынула от ног, и когда он встаёт, миллионы иголок впиваются в ступни. Он игнорирует это. Он привык игнорировать боль. — Забавно. — В этом нет ничего забавного. — О, нет, есть. — Он шагает к ней. Она не отступает. Теперь они стоят так близко, что он чувствует тепло её тела — она всегда была горячей, несмотря на холодные пальцы. Её дыхание касается его подбородка — пахнет мятой и чем-то горьким. Кофе. Она пила кофе перед тем, как прийти. Чёрный, без сахара. Как всегда. — Потому что знаешь, Ада? Я всё равно соглашусь. Она не спрашивает «почему». Она знает почему. Потому что без риска он не живёт, а существует. Потому что адреналин — единственный наркотик, который ещё работает. Потому что даже ложное обещание её присутствия лучше, чем честное одиночество. — Выезд завтра в шесть утра, — говорит она. — Частный самолёт до Токио. Детали пришлю через час. Она поворачивается к балконной двери. Туфли — чёрные лаковые лодочки — стоят у порога, где она их оставила. Она нагибается, чтобы надеть их, и Леон видит изгиб её спины, линию позвоночника под тонкой тканью платья. У него перехватывает дыхание. Как всегда. — Ада. Она замирает. Не оборачивается. — Останься, — говорит он. И сам не узнаёт свой голос — в нём нет ничего от агента Кеннеди. Ничего от героя Раккун-Сити. Только от мальчика, который потерял всех, кого любил, и теперь цепляется за единственного человека, который всё ещё может сделать больно. — Хотя бы на час. — Леон... — Я не хочу с тобой спать. — Он говорит это быстро, боясь, что если замолчит, то не сможет продолжить. — Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Легла рядом. Чтобы я чувствовал твоё дыхание. Чтобы, когда я закрою глаза, я знал — ты здесь. И когда открою — ты всё ещё здесь. Она молчит так долго, что он начинает считать удары своего сердца. Семь. Восемь. Девять. Каждый удар отдаётся в висках пульсирующей болью. На десятом она поворачивается. Луна падает на её лицо, и Леон видит, что оно мокрое. Ада Вонг плачет. Без звука. Без всхлипов. Просто слёзы текут по её щекам — две прозрачные дорожки, которые она даже не пытается вытереть. Он никогда не видел её плачущей. Даже когда она притворялась мёртвой, её глаза были сухими. Он думал, что она вообще не умеет плакать — что слёзные железы у неё атрофировались от частого использования контактных линз или от того, что она слишком много времени проводит, глядя на экраны. Но нет. Она умеет. Просто никогда не позволяла себе. — Если я останусь, — говорит она. Её голос ломается на середине фразы — как у подростка, у которого меняется голос. — Это будет значить, что я могу остаться. Что я могу быть нормальной. А я не могу, Леон. Ты знаешь. Я сломана. Не так, как ты. По-другому. Во мне нет ничего, что можно было бы спасти. Она говорит правду. Впервые за всё время, что он её знает, она говорит правду. И правда эта хуже любой лжи. Потому что если в ней действительно ничего нельзя спасти, то что он делал все эти годы? На что надеялся? На что резал свои руки? — Ты не права, — говорит он, но голос звучит неубедительно даже для него самого. — Я всегда права. — Она улыбается. Сквозь слёзы. Самая страшная улыбка, которую он когда-либо видел. — Это моя работа. Она подходит к нему. Встаёт на цыпочки. Её губы касаются уголка его рта — сухие, холодные, солёные от слёз. Это не поцелуй. Это прощание. Или обещание вернуться — он никогда не мог отличить одно от другого. — Увидимся завтра, — шепчет она. И уходит. Он слышит, как открывается балконная дверь. Как ветер врывается в комнату, колышет шторы. Как её туфли стучат по бетонному полу — четыре шага, пауза, ещё четыре. Потом — тишина. Он стоит посреди ванной, прижимая ладонь к губам — туда, где она его поцеловала. Губы всё ещё хранят ощущение её губ — холодных, сухих, с привкусом слёз и мятной пасты. Он знает, что это ощущение исчезнет через несколько минут. Как и она. Он садится на пол. Берёт лезвие. Проводит им по коже — длинный, глубокий порез, от локтя до запястья. Кровь течёт быстро, заливает всю руку, капает на белый кафель. Он смотрит на красные разводы и думает: «Каждый её уход — это порез. Я просто делаю их видимыми». Лезвие выскальзывает из мокрых пальцев и падает в лужу крови. Плюхается — как маленький серебряный труп. Леон сидит на холодном полу, прижимая к груди окровавленную руку, и смотрит на балконную дверь, которая медленно закрывается от сквозняка. Он видит или ему только кажется? — что на стекле остался отпечаток её губ. Тонкий, бледный, как след от поцелуя призрака. Он знает, что завтра поедет в Токио. Что будет стрелять в мутантов. Что откроет ту дверь. Что поможет ей украсть устройство, которое может стереть его память. И он знает, что после этого она снова исчезнет. И он снова возьмёт лезвие. И так будет продолжаться, пока один из них не умрёт. Или оба.