Красная нить, смоченная дождём

Токийский комплекс встречает их запахом. Не тем запахом, который бывает в заброшенных зданиях — сыростью, плесенью, мочой бомжей. Другим. Сладковатым. Приторным. Как переспелые фрукты, которые оставили на солнце, чтобы они сгнили. Этот запах проникает в нос, оседает на нёбе, вызывает тошноту, которая подкатывает к горлу комком слизи. Леон сглатывает. Кислый привкус обжигает пищевод. Они идут по коридору. Стены — голый бетон, покрытый пятнами чёрной плесени. Плесень эта шевелится, когда они проходят мимо — не от ветра, ветра здесь нет. Сама по себе. Споры реагируют на движение воздуха, на тепло их тел, на углекислый газ, который они выдыхают. Леон видит, как чёрные нити тянутся к нему, как пальцы утопленника, который хочет ухватиться за край лодки. Он отворачивается. Смотрит прямо перед собой. Ада идёт впереди. Красное платье она сменила на чёрный тактический костюм — облегающий, как вторая кожа. Материал блестит под мигающими лампами — не ткань, а что-то синтетическое, пуленепробиваемое. Он знает, потому что однажды стрелял в неё — случайно, в перестрелке в Берлине — и пуля отскочила от её бока, оставив только вмятину. Она даже не заметила. Или сделала вид. Волосы у неё собраны в высокий хвост — открыта шея, длинная, тонкая, с выступающими позвонками. Леон смотрит на её шею и думает: «Один удар — и всё закончится. Один удар ножом в основание черепа — и она упадёт. И больше не будет ни миссий, ни лжи, ни надежды». Он отводит взгляд. Сжимает дробовик так, что костяшки белеют. На стенах — детские рисунки. Они висят на пробковой доске в конце коридора — аккуратно, ровными рядами, как в школьном классе. Кривые солнышки с лучиками-палочками — лучики разной длины, потому что ребёнок ещё не умеет рисовать прямые линии. Домики с треугольными крышами и квадратными окнами — в одном окне нарисована кошка, похожая на коричневое пятно. Семьи из трёх человечков — мама с огромными глазами и красным ртом, папа с лысиной и усами, ребёнок между ними, держащийся за руки. И единороги. Много единорогов. Розовые, голубые, фиолетовые — нарисованные фломастерами, которые уже выцвели до бледно-серого. У одного единорога сломан рог — он нарисован отдельно, валяющимся на земле, а из места слома торчат красные линии — кровь. Леон смотрит на этого единорога и чувствует, как что-то сжимается у него в груди. Не сердце — что-то другое. Что-то, что он давно похоронил внутри себя. Он останавливается. Подходит к доске. Подносит руку к рисунку — не касаясь, просто на расстоянии. Под рисунком подпись. Детским почерком, с ошибками, карандашом, который почти стёрся: «Саша, 7 лет». Саша, семь лет. «Где ты сейчас, Саша?» — думает Леон. — «Бегаешь по этим коридорам с когтями вместо пальцев? Или лежишь в какой-нибудь канализации, разлагаясь, потому что Т-вирус сожрал твой мозг изнутри? Или — самый страшный вариант — ты всё ещё здесь. В одной из этих комнат. Сидишь в углу, обхватив колени руками, которые уже не похожи на руки, и ждёшь, когда кто-нибудь придёт и застрелит тебя». Он проводит пальцем по краю рисунка. Бумага шершавая, пожелтевшая от времени. Он чувствует каждую неровность — каждое место, где карандаш надавил слишком сильно и прорвал лист. — Леон. Голос Ады. Он звучит глухо — как из-под воды. Он не сразу понимает, что она обращается к нему. — Леон, — повторяет она. Теперь ближе. Он слышит шорох её костюма — синтетика трётся о синтетику, когда она поворачивается к нему. — Нам нужно идти. Он не отвечает. Просто стоит и смотрит на рисунок. На кривые линии. На бледные цвета. На сломанный рог единорога. — Леон. — Она касается его плеча. Пальцы — всё такие же холодные. Даже через плотную ткань его куртки он чувствует этот холод. — Ты здесь? — Я здесь, — говорит он. Голос садится — в горле пересохло. Он сглатывает, но слюны нет. Только горечь. — Я просто... мне нужно минуту. Она убирает руку. Отходит на шаг. Он слышит, как она вздыхает — негромко, почти беззвучно. Но в тишине комплекса даже этот вздох звучит как удар. Он смотрит на рисунок ещё минуту. Может, две. Потом отворачивается. — Идём, — говорит он. Она кивает. Не улыбается. Не говорит «спасибо». Просто кивает — и идёт дальше. Центральный зал когда-то был столовой. Леон понимает это по разбитым пластиковым столам, привинченным к полу, и по ржавым подносам, разбросанным повсюду. На одном подносе — окаменевшая еда. Что-то серое, покрытое плесенью, но всё ещё узнаваемое — рис, кусок мяса, зелёный горошек. Кто-то ел это в день, когда всё пошло не так. В день, когда Т-вирус вырвался на свободу. Леон представляет себе этого человека — учёного в белом халате, или охранника с карабином, или ребёнка с пластиковой ложкой. Он сидел за этим столом, ковырял вилкой рис, думал о чём-то своём — о доме, о семье, о том, что завтра нужно сдать отчёт. А потом умер. Или превратился во что-то другое. На полу — лужи. Не воды. Что-то густое, тёмное, почти чёрное, с маслянистыми разводами на поверхности. Леон наступает в одну из луж, и его ботинок проваливается на сантиметр — жидкость вязкая, как сироп. Он вытаскивает ногу — подошва покрыта чёрной слизью, которая тянется тонкими нитями, не желая отпускать. — Кровь, — говорит Ада, не оборачиваясь. — Разложившаяся. Лет десять как минимум. — Я знаю, чем пахнет старая кровь, — отвечает он. И это правда. Он нюхал её столько раз, что мог бы отличить человеческую от свиной по одному только запаху. Человеческая — слаще. В ней больше железа. Они проходят через столовую. В дальнем углу — дверь с табличкой «Серверная. Посторонним вход воспрещён». Табличка пожелтела, буквы облупились, но смысл всё ещё ясен. Ада подходит к двери, прикладывает ухо к металлу. Леон видит, как она замирает — даже дыхание задерживает. Слушает. Через десять секунд отстраняется. — Двое, — говорит она. — Метрах в пяти от двери. Не двигаются. Спят или ждут. — Тип? — Не классифицирован. Похожи на ликёров, но биометрия показывает более высокую температуру. Быстрее. Леон передёргивает затвор дробовика. Звук гулкий, металлический — отражается от бетонных стен и возвращается к ним многократным эхо. В тишине комплекса этот звук кажется выстрелом. — Ты берёшь правого, я — левого, — говорит Ада. — Почему я всегда левого? — Потому что ты левша. — Я не левша. — Ты держишь дробовик левой рукой. Он смотрит на свои руки. Она права. Левая рука на цевье, правая на рукоятке — это неудобно для правши. Но он так держал оружие последние десять лет. Не задумываясь. На автомате. Он переучился в какой-то момент, сам того не заметив. — Чёрт, — говорит он. — План? — спрашивает она. — Ты заходишь первая. Привлекаешь внимание. Я стреляю с фланга. — Ты хочешь, чтобы я была приманкой? — Ты быстрее. Это неправда. Он быстрее. Но он хочет, чтобы она была рядом, когда он войдёт — не спереди, не сзади, а рядом. Чтобы видеть её в поле зрения. Чтобы знать, что она не исчезла в темноте. Она смотрит на него. Тёмные глаза в полумраке кажутся пустыми — как окна заброшенного дома. Но он знает, что внутри — свет. Он видел его однажды. — Ладно, — говорит она. — Открывай. Он набирает код на панели. Пальцы дрожат — от холода или от страха, он не знает. Дверь со свистом отъезжает в сторону — металл скрежещет по металлу, звук такой громкий, что Леон зажмуривается на секунду. Первый мутант бросается на него прежде, чем он открывает глаза. Тварь движется со скоростью, которую Леон не ожидал. Четыре конечности, вывернутые в суставах так, что локти смотрят вверх, а колени — наружу. Кожа серая, влажная, покрыта слизью, которая стекает на пол и оставляет за ней блестящий след. Головы почти нет — только бугорок с двумя щелями, из которых сочится жёлтый гной. Из щелей Леон успевает разглядеть что-то белое — может быть, глазные яблоки, сместившиеся внутрь черепа. Он стреляет в упор. Дробь входит в грудную клетку твари — звук как удар по мокрому мешку. Тело отбрасывает к стене — мутант врезается в бетон с такой силой, что от стены отлетают куски штукатурки. Но тварь не падает. Она повисает на стене, цепляясь когтями за трещины, и издаёт звук — высокий, тонкий, как плач новорождённого. — В голову! — кричит Ада. Второй мутант атакует её справа. Она падает на пол за секунду до того, как когти проносятся над её головой — Леон видит, как воздух разрезают пять чёрных полос. Ада перекатывается, оказывается у твари за спиной, и выпускает очередь из пистолета-пулемёта в основание черепа. Пули входят в плоть с чавкающим звуком — как если бы она стреляла в гнилой арбуз. Мутант дёргается, взмахивает руками — когти проходят в сантиметре от её лица — и затихает. Падает на пол, поджав конечности, как мёртвый паук. Первый всё ещё на стене. Леон прицеливается. Руки не дрожат — он умеет отключать дрожь, когда нужно. Выдох. Плавное нажатие на спусковой крючок. Дробь разрывает голову мутанта — серое вещество, смешанное с гноем и чёрной кровью, разлетается по стене веером. Тело сползает вниз, оставляя на бетоне кровавый след. Тишина. Только капает что-то с потолка. Кап. Кап. Кап. Леон поднимает голову — на потолке висит третий мутант, прилепившись к бетону, как огромный геккон. Он смотрит на Леона пустыми глазницами и медленно открывает рот — пасть усеяна иглами, не зубами, а именно иглами, тонкими и острыми, как шприцы. Ада стреляет первой. Три пули — в правую лапу, в левую, в пасть. Мутант падает на пол, извивается, хрипит. Леон добивает его выстрелом в голову. — Ты медлишь, — говорит Ада, поднимаясь и отряхивая костюм. На чёрной ткани — серые пятна слизи. Она не обращает на них внимания. — Я не медлю, я прицеливаюсь. — Ты медлишь. Раньше ты стрелял быстрее. — Раньше мне было что терять, — отвечает он, перешагивая через тело мутанта. Подошва ботинка чавкает в луже крови. — Сейчас — уже нет. Он говорит это спокойно, почти равнодушно. Но внутри что-то сжимается — мышцы живота напрягаются, как перед ударом. Потому что это неправда. Ему есть что терять. Есть. Всего одно. И она стоит в двух метрах от него, вытирая слизь с пистолета. Серверная — это большое помещение, заставленное стойками с серверами. Воздух здесь холодный — кондиционеры всё ещё работают, вымораживая температуру до десяти градусов. Леон видит своё дыхание — маленькие облачка пара, которые тают через секунду. Синие индикаторы на серверах мигают в такт — как маленькие маяки в темноте. Ада подходит к главному терминалу — старой модели, с выпуклым монитором и клавиатурой, пожелтевшей от времени. Она вытаскивает флешку из чёрного кейса — флешка маленькая, серебристая, с красным индикатором. Вставляет в USB-порт. На экране появляется зелёная полоска загрузки. — Сорок минут, — говорит она. — Сорок? Ты говорила десять. — Данных больше, чем я думала. Он прислоняется спиной к холодной металлической стойке. Стойка вибрирует — внутри что-то жужжит, перемалывает, обрабатывает. Вибрация передаётся его позвоночнику, заставляет зубы слегка постукивать друг о друга. Он сжимает челюсти. — Сорок минут, — повторяет он. — Целая вечность. Он садится на пол. Ноги не держат — не от усталости, от чего-то другого. От пустоты, которая разливается внутри, как чёрная жидкость из разбитой пробирки. Он достаёт фляжку из внутреннего кармана куртки — металл холодный, шершавый. Откручивает крышку. Нюхает. Вода. Обычная вода. Никакого запаха. Он делает глоток. Вода комнатной температуры, безвкусная. Она течёт по горлу, оставляя за собой ощущение влаги — и ничего больше. Он не чувствует облегчения. Не чувствует ничего. — Ты знаешь, — говорит он, глядя в потолок. Там, наверху, кабель-каналы и ржавые трубы. С одной трубы капает вода — чёрная, маслянистая. Она падает на пол с ритмичным звуком, как метроном. — Иногда я думаю: а что, если бы я не сел в тот полицейский автомобиль в Раккун-Сити? Ада не отвечает. Она смотрит на экран, где зелёная полоска ползёт вправо — медленно, неумолимо, как улитка. — Что, если бы я просто остался в том баре? — продолжает он. — Допивал бы своё пиво. Смотрел бы, как бармен вытирает стойку. И пришёл бы зомби. И съел бы меня. Вместе со всеми остальными. — Ты бы умер, — говорит Ада, не оборачиваясь. — Да. — Он усмехается. Уголки губ поднимаются, щёки напрягаются, из горла вырывается короткий смешок — сухой, как треск сучьев. — Я бы умер через два часа вместо того, чтобы умирать каждый день в течение пятнадцати лет. Она поворачивается. Смотрит на него. В свете мониторов её лицо кажется вырезанным из бумаги — белым, плоским, с чёрными провалами глаз. — Не говори так, — говорит она. Тихо. Почему-то тихо. — Пожалуйста. «Пожалуйста». Она сказала «пожалуйста». Это слово так редко срывается с её губ, что он чувствует его физически — как укол в солнечное сплетение. Оно значит больше, чем любое «я люблю тебя». Потому что «я люблю тебя» она может сказать, не моргнув глазом. А «пожалуйста» — нет. «Пожалуйста» — это уязвимость. Это признание того, что ей что-то нужно. Что ей нужен он. — Ты только что сказала «пожалуйста»? — Он приподнимается на локтях, смотрит на неё снизу вверх. — Ада Вонг произнесла волшебное слово. Я отмечу этот день. — Заткнись. — Или что? Ты меня убьёшь? — Он встаёт. Медленно, потому что ноги затекли — кровь отхлынула, и ступни онемели. Он почти не чувствует пола под собой. — Ты не можешь меня убить, Ада. Я единственный человек на планете, которого тебе жаль. — Ты переоцениваешь свою значимость. — А ты недооцениваешь свою. Он подходит к ней. Вплотную. Теперь он выше — она поднимает голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он видит каждую чёрточку её лица — родинку над левой бровью, крошечный шрам на верхней губе, трещинки в помаде. Её дыхание касается его подбородка — тёплое, с горьковатым привкусом кофе. Она пила кофе недавно. Чёрный. Без сахара. Он целует её. Не нежно. Не страстно. Жёстко. Почти агрессивно. Он вжимает свои губы в её так, что чувствует зубы — свои и её. Она не открывает рот — не приглашает, не отвечает. Просто стоит, позволяя ему делать то, что он хочет. Её губы холодные, сухие, пахнут мятой и кофе. И солью — может быть, от пота, может быть, от слёз, которые она не пролила. Он отстраняется. Смотрит на неё. На её губах — кровь. Его кровь. Он прокусил себе щёку изнутри, когда сжимал челюсти слишком сильно. Кровь течёт по подбородку, капает на её костюм — чёрная ткань впитывает её, не оставляя следа. — Ты закончила? — спрашивает он хрипло. — Я не начинала, — отвечает она. Её голос ровный, спокойный. Ничего не дрожит. Ни тени смущения или боли. Но он видит её руки — они висят вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. На коже остаются белые полумесяцы. — Когда эта миссия закончится, — говорит он, отворачиваясь к стене, потому что не может больше смотреть на её лицо, — ты исчезнешь снова? — Я не могу остаться. — Я знаю. — Он проводит рукой по лицу — ладонь влажная от пота и крови. — Но ты могла бы хотя бы соврать мне. Сказать «да, Леон, в этот раз я останусь». Я бы поверил. Она молчит. Он слышит, как жужжат серверы, как капает вода с трубы, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. — Хорошо, — говорит она. — Я останусь. Он закрывает глаза. Сжимает веки так сильно, что перед глазами вспыхивают оранжевые круги. — Спасибо, — говорит он. Он знает, что она врёт. Она знает, что он знает. Но обеим им сейчас легче от этой лжи. Как от наркоза. Как от лезвия. Через двадцать семь минут загрузка заканчивается. Флешка пикает — короткий, резкий звук. Ада выдёргивает её, суёт в карман и нажимает кнопку на браслете. Леон знает этот жест — таймер запущен. Через пятнадцать минут лаборатория взлетит на воздух. — Пора, — говорит она. Они бегут. Обратно через серверную, через столовую с разбитыми подносами, через коридор с детскими рисунками. Леон пробегает мимо рисунка с единорогом и на секунду задерживает взгляд — Саша, семь лет. Единорог со сломанным рогом. Кровь, нарисованная красным фломастером. Он хочет остановиться. Снять рисунок со стены. Сложить его в карман. Отвезти куда-нибудь, где есть земля, и закопать. Как человека. Как свидетельство того, что Саша существовал. Но Ада тянет его за руку — пальцы впиваются в запястье, поверх бинтов, поверх старых шрамов. — Беги, — говорит она. — Беги, чёрт возьми! Они выскакивают на поверхность за три минуты до взрыва. Воздух — свежий, холодный, пахнущий дождём и асфальтом. Леон вдыхает его полной грудью — лёгкие горят, в горле першит. Он сгибается, упирается руками в колени, пытается отдышаться. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках, перед глазами плывут чёрные точки. Ада стоит рядом. Даже не запыхалась. Смотрит на него сверху вниз — спокойно, отстранённо, как смотрят на умирающее животное, которому уже ничем не помочь. — Я отвезу тебя в аэропорт, — говорит он, выпрямляясь. — Я сама доберусь. — Я знаю. Он садится за руль арендованной машины — чёрный седан, который ждал их у выхода из тоннеля. Кожаное сиденье холодное, влажное от дождя. Ада занимает пассажирское сиденье — щёлкает ремнём безопасности. Это единственный раз, когда она делает что-то по правилам. Только в машине. Только когда он за рулём. Двигатель заурчал. Дворники заскрежетали по мокрому стеклу, размазывая капли в серые полосы. Леон включает фары — в лужах отражается жёлтый свет, разбитый на тысячи осколков. Они едут молча. По пустынным ночным улицам Токио. Мимо закрытых магазинов — железные жалюзи опущены, на них граффити, которых он не разбирает. Мимо светящихся автоматов с газировкой — банки выстроены ровными рядами, разноцветные, как игрушки. Мимо рекламных щитов с улыбающимися лицами — японские девушки с идеальной кожей, рекламирующие что-то, чего он никогда не купит. На радио играет песня. Леон не узнаёт мелодию — что-то старое, медленное, с гитарным соло. Голос певца низкий, хриплый, почти шёпот. «I used to rule the world...» — поёт он. «Seas would rise when I gave the word...» — Как ты справляешься? — спрашивает Ада. Её голос звучит глухо — как будто она говорит из соседней комнаты. — С тем, что видишь во сне. Он долго молчит. Дворники скрежещут. Дождь барабанит по крыше — тысячи маленьких молоточков, которые бьют в металл. — Никак, — наконец отвечает он. — Я просто просыпаюсь и режу себя. Она не смотрит на него. Смотрит в окно — на огни города, расплывающиеся в каплях дождя. Её отражение в стекле — бледное, прозрачное, как призрак. — Маленькие порезы, — добавляет он. — Чтобы чувствовать что-то, кроме пустоты. Она молчит. Её пальцы — левая рука лежит на колене — начинают мелко дрожать. Он видит эту дрожь краем глаза. Видит, как она сжимает руку в кулак, чтобы остановить дрожь. Не получается. — Это ненормально, — говорит она. — Знаю. — Ты должен лечиться. Он усмехается. Уголки губ поднимаются, щёки напрягаются, но улыбка выходит кривой — как у человека, у которого перекошена челюсть. — От чего? — спрашивает он. — От любви к женщине, которой не существует? От памяти о городе, которого больше нет? От того, что я убил сотни людей — и некоторых из них я знал по именам? От того, что я смотрю в зеркало и не узнаю себя? От чего мне лечиться, Ада? Скажи. Она не отвечает. Просто смотрит в окно, на дождь, на огни, на своё бледное отражение. Они подъезжают к аэропорту. Частный терминал — маленькое здание из стекла и бетона, освещённое оранжевыми фонарями. Леон паркуется у входа. Глушит двигатель. Тишина становится оглушительной — без шума мотора, без скрежета дворников, только дождь, барабанящий по крыше, и их дыхание. Ада открывает дверь. Холодный воздух врывается в салон — пахнет мокрым асфальтом и керосином. Она выходит. Не оглядывается. Леон смотрит, как она идёт к стеклянным дверям. Её чёрный костюм сливается с ночью, только хвост волос покачивается в такт шагам — туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Она проходит через автоматические двери — они открываются перед ней, пропускают внутрь, закрываются. Он ждёт. Считает удары сердца. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Телефон вибрирует. Он смотрит на экран. Сообщение от Ады. «Образец у клиента. Всё чисто. Прости.» Он читает его три раза. Слово «прости» горит на экране, как маленький красный огонёк. Она извиняется. Впервые за всё время. Не «извини», не «пардон», а «прости». Настоящее, русское, тяжёлое слово, которое значит больше, чем любое «sorry». Он не отвечает. Кладёт телефон на пассажирское сиденье. Заводит двигатель. Дорога до отеля занимает двадцать минут. Он не помнит, как вёл машину — только красные огни светофоров, отражающиеся в мокром асфальте, и монотонный скрип дворников. Он паркуется в подземном гараже. Выходит из машины. Ноги ватные, голова пустая. Лифт поднимает его на седьмой этаж — двери открываются, выпуская в коридор с серыми стенами и безликими дверями. Номер 712. Он вставляет карточку в щель — зелёный огонёк, щелчок. Дверь открывается. В номере темно. Шторы задёрнуты — он задёрнул их перед выходом, потому что не выносит солнечного света. Света вообще не выносит. Только лунный. Только ночной. Он проходит в ванную. Включает свет — лампочка под потолком мигает, гудит, разгорается. Белый свет режет глаза, и он щурится, как вампир. Смотрит в зеркало. На него смотрит чужой человек. Русые волосы — с проседью, хотя ему только тридцать семь. Глаза — голубые, но потухшие, как у старой собаки, которую хозяева перестали выгуливать. Под глазами — синие круги, глубокие, как шрамы. Щетина — трёхдневная, неровная, потому что он брился в последний раз неделю назад, и то кое-как. Губы — потрескавшиеся, в уголках — запёкшаяся кровь. Он смотрит на себя и не узнаёт. Раздевается. Куртка падает на пол — глухой удар ткани о кафель. Футболка — он стягивает её через голову, задевая плечом дверцу шкафчика. Штаны — расстёгивает пуговицу, молния, стягивает вместе с носками. Остаётся в боксерах. Включает душ. Вода горячая — почти кипяток. Он стоит под струёй, закрыв глаза, и чувствует, как вода обжигает кожу. Боль — чистая, без примеси мыслей. Он намыливает руки — гель для душа пахнет чем-то цитрусовым, искусственным, слишком сладким. Пена смывает кровь, слизь, пот. Вода внизу становится розовой, потом прозрачной. Он выключает душ. Выходит. Берёт полотенце — белое, пушистое, пахнущее кондиционером. Вытирается. Подходит к зеркалу. Теперь его кожа чистая — и на ней видны все шрамы. На левой руке — десятки. Белые линии, пересекающиеся, расходящиеся, сходящиеся в узлы. Некоторые старые, почти незаметные. Другие — свежие, красные, воспалённые. Третьи — заживающие, розовые, с тонкой корочкой по краям. Он смотрит на свои руки и видит карту. Карту своей жизни. Каждый порез — это день, когда она ушла. Каждый шрам — это день, когда она вернулась. Или не вернулась. Или он думал, что она вернулась, но это был только сон. Достаёт скальпель из аптечки. Скальпель новый — он купил его в интернете под чужим именем. Лезвие длинное, тонкое, острое, как бритва. Он берёт его в правую руку. Левую — кладёт на раковину, ладонью вверх. Он не думает ни о чём. Мысли отключаются, когда он видит лезвие. Остаётся только тело — его тело, его кровь, его боль. Он проводит скальпелем от локтя до запястья — длинный, ровный, глубокий порез. Кровь выступает не сразу — сначала белая полоса, потом красная линия, потом ручей, который заливает всю руку. Смотрит, как кровь течёт по коже, срывается с локтя, падает в раковину. Кап-кап-кап. Звук такой же, как капли с потолка в лаборатории. Он делает второй порез. Параллельно первому. Третий — поперёк, образуя крест. Кровь течёт всё быстрее. Он чувствует, как слабеют ноги — не от потери крови, нет, он потерял не так много. От облегчения. От того, что боль наконец-то заглушила всё остальное. Её голос. Её запах. Её лицо, которое стоит перед глазами даже сейчас, когда он смотрит в зеркало. В зеркале — чужой человек с окровавленными руками и пустыми глазами. «Ты обещал себе, — думает Леон, глядя на своё отражение. — Ты обещал, когда бежал из Раккун-Сити, что будешь жить за тех, кто не выжил». Кровь всё течёт. По руке, по раковине, по кафельному полу. «А ты просто доживаешь». Он закрывает глаза. Прижимается лбом к холодному зеркалу. Стекло влажное, скользкое. На нём остаётся отпечаток его лба — грязное пятно, которое исчезнет, когда он отстранится. Леон не плачет. Он давно разучился плакать. Вместо слёз из глаз течёт что-то другое — может быть, просто вода, которая не успела высохнуть после душа. Или кровь. Или ничего. Он стоит так минуту. Две. Пять. Потом открывает глаза. Смотрит на себя в зеркало. На окровавленные руки. На пустые глаза. На седые волосы. «Ты живёшь только ради неё, — говорит он себе. — А она живёт ради всего, кроме тебя». Он берёт бинт из аптечки. Белый, стерильный, пахнущий спиртом. Наматывает на левую руку — туго, в несколько слоёв, пока кровь не перестаёт проступать сквозь марлю. Завязывает узлом. Потом надевает чистую футболку с длинным рукавом — чёрную, свободную, которая скрывает бинты. Ложится на кровать. Не раздеваясь. Не укрываясь одеялом. Просто лежит на спине, глядя в потолок, и слушает, как дождь барабанит по стеклу балконной двери. Он закрывает глаза. Перед внутренним взором — её лицо. Не то, которое было сегодня — усталое, заплаканное. А то, которое он запомнил навсегда. То, каким оно было на пароме в Испании, когда она смотрела на него в последний раз перед тем, как исчезнуть. В её глазах тогда было что-то — может быть, сожаление. Может быть, любовь. Может быть, просто игра света. Он засыпает с этой мыслью. С мыслью о том, что завтра, возможно, она напишет. Или не напишет. Но он будет ждать. Как всегда. Как собака, которую оставили на трассе, но она всё равно сидит и смотрит в ту сторону, куда уехала машина. Потому что больше ждать некого.