Внезаконная помощь.

Чуя ненавидел свою форму в те дни, когда она притягивала взгляды не потому, что он был полицейским, а потому, что он был полицейским в баре, куда зашёл просто выпить чёртов кофе и убраться домой, пока его диван не захватила чужая задница. Кожаный ремень с кобурой давил на поясницу, когда он опирался локтями на стойку, а нагрудный жетон поблёскивал под тусклым барным светом так навязчиво, будто сам кричал: «Смотрите, я закон! Я тут по делу!» Никакого дела не было. Была пятница, была драка в клубе, о которой он уже забыл, пока писал рапорт, был холодный ветер с Гудзона, от которого хотелось спрятаться в первую попавшуюся дыру с кофемашиной. Бар на Седьмой авеню подходил идеально: никого из своих, бармен не лезет в душу, а кофе варят так, что можно прикрыть глаза и сделать вид, что тебе не двадцать восемь с кучей невыспанных ночей и подозрением на начинающийся гастрит. – Черный, двойной, без сахара, – бросил Чуя, не глядя на бармена, и сунул руку в карман за наличкой, потому что терминал наверняка не работал, как и в прошлый раз. Бармен кивнул, и Чуя наконец позволил себе расслабить плечи. Всего на минуту. Этой минуты хватило, чтобы его слух выцепил из общего гула голос – слишком громкий, слишком довольный, слишком… неправильный для половины одиннадцатого вечера в пятницу, когда нормальные люди либо сидят с уставшими лицами, либо уже напились до состояния «я тебя люблю, братан». – Нет, вы только посмотрите на него! – Голос принадлежал парню в слишком хорошем костюме для этого заведения, с торчащими во все стороны волосами и улыбкой, которая могла принадлежать либо человеку, который только что выиграл в лотерею, либо тому, кому плевать на лотерею, потому что он и так знает, как всё устроено. – Он реально думает, что если налить пиво в бокал для вина, это сделает его изысканным. Слушай, Джулиан, – парень хлопнул своего соседа по плечу, – я тебя умоляю. Ты пьёшь лагер. Из чего бы ты его ни пил, он останется лагером. Как твои шансы с той брюнеткой с третьего этажа. Компания за его спиной заржала. Чуя поморщился, не оборачиваясь. У него было выработано чутьё на таких – громких, остроязыких, вечно в центре внимания. В полиции таких называют «проблемными свидетелями», потому что они говорят слишком много и слишком быстро, а когда просят повторить, выдают новую порцию, противоречащую первой. – Дазай, заткнись уже, – лениво бросил кто-то из компании, но беззлобно, как отмахиваются от надоедливой мухи, которая всё равно не улетит. – Заткнуться? – Дазай – а Чуя теперь знал, как его зовут, потому что запоминать имена потенциальных возмутителей спокойствия было привычкой – театрально прижал руку к груди. – И пропустить момент, когда ты наконец признаешь, что твоя стрижка – это крик о помощи? Ни за что. Чуя сжал челюсть. Кофе ещё не принесли, а он уже жалел, что не поехал в ту круглосуточную забегаловку у precinct, где кофе отдавал пластиком, но зато не было таких, как этот Дазай. Высокий. Чёрт, как он высок. Чуя заметил это краем глаза, когда поворачивал голову к стойке: парень возвышался над своими друзьями, будто его поставили на табуретку, и вся его долговязая фигура излучала что-то до обидного расслабленное. У Чуи такие люди вызывали иррациональное желание проверить, как они будут выглядеть, если их поставить на место одним хорошо взвешенным предложением. – Ваш кофе, – бармен поставил перед ним высокий стакан с тёмно-коричневой жидкостью. Чуя кивнул, сделал глоток, горячо и привычно горько, он и уже потянулся за стаканом, чтобы уйти, когда голос за спиной произнёс: – Офицер, а правда, что кофе в форме пьют только два типа людей: те, кто ещё не спал двое суток, и те, кто пытается доказать, что они суровее, чем есть на самом деле? – В голосе Дазая не было страха. Не было даже намёка на уважение. Было откровенное, почти профессиональное любопытство кота, который нашёл новую игрушку. Чуя медленно повернулся. Он не торопился. Он вообще не любил, когда его дёргали, а уж когда дёргал кто-то в гражданском, кто даже не понимал, насколько тонкую леску перетягивает, это бесило вдвойне. Компания за столиком замерла – четверо парней, одна девушка, все с напитками, все с выражением «о, сейчас будет весело». Дазай сидел с краю, подперев щёку ладонью, и смотрел на Чую так, будто они уже были знакомы лет сто, просто забыли друг другу представиться. – Слушай сюда, долговязый, – Чуя сделал шаг к их столику, и его рост в этой ситуации был не помехой, а оружием: он знал, как смотреть снизу вверх так, чтобы человеку хотелось уменьшиться. – Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Я пью кофе, потому что люблю кофе. А форму я ношу, потому что мне за это платят. Если тебе есть что сказать по делу – говори. Если нет – закрой рот и продолжай веселить своих друзей, но без меня. Повисла тишина. Чуя видел, как дёрнулся один из друзей Дазая – шатен со строгим лицом, который явно хотел извиниться, но не успел. Дазай моргнул. Один раз. Второй. А потом улыбнулся – широко, искренне, так, что на щеках появились ямочки, которых Чуя не ожидал увидеть на лице человека, который только что получил публичную отповедь. – О, мне нравится, – сказал Дазай, и его голос стал на тон тише, но от этого только громче внутри. – Ты такой бездушный, прямо как чёрный кофе. — Он кивнул на стакан в руке Чуи. – Я Дазай. А ты, офицер… прости, не расслышал твоего имени. Или ты его не называл. – Я его и не собирался называть, – отрезал Чуя. – Всего хорошего. Он развернулся и пошёл к выходу, чувствуя спиной взгляд. Не тяжёлый, не злой. Скорее… задумчивый. Как будто Дазай ставил на нём ментальную галочку. Чуя вышел на улицу, вдохнул холодный воздух, сделал ещё глоток кофе и поймал себя на мысли, что уже забыл лицо того парня. Почти забыл. Осталась только идиотская деталь: ямочки на щеках, когда он улыбнулся. Глупость. Чуя помотал головой, сел в машину и уехал домой, чтобы переодеться, заказать еду и не думать о том, что какой-то офисный клоун в дорогом костюме посмел его провоцировать. Дазай проводил полицейского взглядом до самых дверей, потом повернулся к своим друзьям, которые смотрели на него с чем-то средним между восхищением и ужасом. – Что? – спросил он, поднимая свой бокал. – Он сам начал. – Он ничего не начинал, Дазай, – устало сказал Куникида – блондин со строгим лицом, который сидел рядом и уже тянулся к телефону, чтобы проверить, нет ли пропущенных. – Ты опять не можешь промолчать. – Зато теперь у меня есть история для офиса, – Дазай пожал плечами и отпил виски. – Маленький злой полицейский, с ненавистью ко всему живому после работы, да и мне кажется он очередной самовлюбленный кретин. – Ты даже имени его не знаешь, – заметила девушка напротив. – Это и не важно, – Дазай махнул рукой. Он допил виски, заказал второй, и к тому моменту, когда компания начала расходиться, он уже забыл и про полицейского, и про кофе, и про то, как хотелось сказать что-то ещё, но язык не повернулся. Куникида взял его под локоть на выходе – заботливо, почти нежно, так, что Дазай на секунду прижался к его плечу. Куникида открыл дверь, и они уехали в сторону дома, где их ждал тёплый свет, остывший ужин и тишина, в которой Дазай иногда забывал дышать. Чуя, уже лёжа на диване в спортивных штанах и старой футболке, смотрел в потолок и чувствовал, что заснёт не скоро.

***

Куникида вёл машину так же, как вёл все свои дела – ровно, без лишних движений и внезапных поворотов. Дазай сидел на пассажирском, откинув голову на подголовник, и смотрел, как огни Нью-Йорка стекают по стеклу разноцветными разводами. Внутри всё ещё гуляло то самое чувство из бара – непонятное, липкое, похожее на отголосок чужого разговора, который ты случайно подслушал и не можешь выкинуть из головы. – Ты сегодня молчаливый, – заметил Куникида, перестраиваясь в правый ряд. – Просто устал, Ку, – ответил Дазай, и прозвище выскользнуло само собой, тёплое, привычное, как старая толстовка, в которой уже вышел весь ворс. – Твоя идея с баром была хорошей, но моя социальная батарейка села где-то между вторым виски и тем, как Джулиан начал рассказывать про свои инвестиции в крипту. Куникида хмыкнул, коротко, без настоящей веселости, но Дазай уже привык – так он смеялся, когда считал, что шутка не требует полноценного отклика, но и игнорировать её невежливо. Оставшиеся двадцать минут до дома прошли в тишине, которую Дазай мысленно назвал «комфортной». По крайней мере, он пытался себя в этом убедить. Куникида иногда касался его колена, переключая передачи, и каждый раз это касание было точным, но каким-то… дежурным. Как если бы он проверял: «проявил нежность, можно двигаться дальше». Дазай отогнал мысль. Она была несправедливой. Ку заботился о нём. Готовил завтраки, напоминал о встречах, ни разу не повысил голос. Чего ещё желать? Квартира встретила их запахом сухого воздуха и тишиной, которую не нарушали даже уличные шумы – звукоизоляция в этом доме была под стать арендной плате. Дазай стянул пальто, повесил его в прихожую, не попадая плечиками в перекладину с первого раза. Куникида прошёл мимо, бросив короткое «я в душ», и скрылся в ванной, даже не взглянув на Дазая. Он не стал ждать. Разделся, натянул домашние штаны и футболку с вытянутым воротом, плюхнулся на кровать, чувствуя, как матрас продавливается под его весом. Голова слегка кружилась – виски, усталость, эмоциональная встряска в баре в лице одного злого полицейского, который смотрел так, будто Дазай был лично ответственным за все его пьяные блядки. Полицейский. К сожалению без имени. Дазай сам не спросил. А жаль. Было бы кого вспоминать, когда станет скучно. Он закрыл глаза и провалился в сон быстрее, чем успел досчитать до десяти. Утро наступило слишком рано. Будильник на телефоне завибрировал в режиме «приятная мелодия, которую ты возненавидишь через неделю». Дазай потянулся к тумбочке, промахнулся, сбил стакан воды, чертыхнулся сквозь слипающиеся ресницы и наконец заткнул этот чёртов звонок. Рядом было пусто. Простыня остывшая, подушка без вмятины – Куникида либо не ложился, либо встал ещё затемно. Второе было вероятнее. Ку всегда вставал раньше, заваривал себе какой-то мерзкий травяной сбор и сидел с ноутбуком на кухне, строя из себя человека, который спит четыре часа и при этом прекрасно функционирует. Дазай с трудом поднялся, прошлёпал босыми ступнями до кухни. На столе стояла чашка с остывшим кофе (тёмным, крепким, с каплей молока – как он любил) и записка на салфетке: «Задержусь. Ключи на тумбе. Ку». Дазай усмехнулся. «Ку». Сам приучил. Теперь даже записки подписывает как домашний питомец. Он выпил кофе залпом, поморщился – горьковатое послевкусие смешалось с утренней горечью во рту. В ванной умылся, побрился механической бритвой, потому что электрическая сломалась ещё месяц назад, а Куникида всё обещал купить новую, но то ли забывал, то ли считал, что это не критично. Дазай не напоминал. Он вообще старался не напоминать о мелочах, потому что в их отношениях это было правилом: Ку решает глобальное, Дазай подстраивается. Офис встретил его запахом кофе из общего коридора и гулом разговоров у кулера. Дазай улыбнулся секретарше на ресепшене, перекинулся парой фраз с коллегой из соседнего отдела – та жаловалась на нового начальника, который требовал презентацию к вечеру пятницы, хотя сам бросил техническое задание только утром. Дазай посочувствовал, даже почти искренне, и скрылся в своём кабинете – открытом пространстве с двадцатью столами, где у каждого был свой горшок с цветком или кружка с глупой надписью. Работа текла ровно. Эксель, письма, созвон с партнёрами из другого часового пояса, обед в столовой, где сэндвич оказался слишком сухим, а суп – слишком солёным. Дазай жевал механически, думая о том, что Куникида сегодня не прислал ни одного сообщения. Ни «как дела?», ни «заберу тебя?». Ноль. Это было нормально. Ку не из тех, кто пишет каждые полчаса. Но иногда Дазай ловил себя на мысли, что ему хотелось бы хоть иногда получать эти дурацкие смайлики или вопросы про обед. Просто чтобы знать, что о нём думают, когда его нет рядом. Он тут же ругал себя за эти мысли. Взрослые люди не требуют внимания, они его заслуживают. А он что сделал, чтобы его заслужить? Ничего особенного. Просто работает, просто возвращается домой, просто не создаёт проблем. Может, этого и недостаточно. К шести вечера Дазай выдохнул, закрыл ноутбук и потянулся так, что хрустнуло в позвоночнике. Коллеги уже расходились – кто в бар, кто домой к семьям, кто на свидание. Дазай вышел из здания один, сунув руки в карманы пальто, и побрёл к метро, потому что машину сегодня оставил Куникиде – тот сказал, что она может понадобиться. Вагон был полупустым. Дазай сел у окна, прислонился лбом к прохладному стеклу и смотрел на тоннель, в котором мелькали рекламные плакаты. Где-то между 42-й и 34-й улицей он поймал себя на том, что думает о полицейском из бара. О том, как тот смотрел снизу вверх, но при этом выглядел так, будто выше на две головы. О том, как он сказал «долговязый» – с пренебрежением. Дазай усмехнулся своим мыслям. Додумался – вспоминает случайного незнакомца, с которым перекинулся парой фраз. Наверное, от скуки. Или от того, что Кида стал слишком предсказуемым. Или от того, что он сам стал слишком скучным. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Дазай вошёл в квартиру и с первого шага понял: никого нет. Тишина стояла такая, что уши закладывало. Свет на кухне не горел, в спальне было темно, только уличные огни пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он прошёлся по комнатам, зачем-то заглянул в ванную, хотя знал, что она пуста. На кухонном столе не было ни записки, ни еды. Холодильник гудел ровно, без паники. Дазай открыл его, достал контейнер с остатками вчерашнего риса, поставил разогреваться в микроволновку. Пока еда грелась, он набрал сообщение Куникиде: «Ты сегодня?..» Стереть. Не надо. Он выглядит зависимым. Переписал: «Задерживаешся?» — слишком коротко, почти официально. Отправил. Ответ пришёл через семь минут, пока Дазай уже ел рис прямо из контейнера, не перекладывая в тарелку. «Да. Не жди. Ку». Дазай посмотрел на экран, прочитал сообщение дважды, трижды. Четыре буквы. Ни «люблю», ни «спокойной ночи», ни даже «прости». Он явно напрасно надеяться на что-то большее. Он доел рис, выбросил контейнер в мусорное ведро, вымыл ложку, поставил её в сушилку. А потом глянул на часы – половина десятого, чат уже наверняка кипит в ожидании. Каждый вечер, когда Ку нет дома (а в последнее время это случалось всё чаще), Дазай включал стрим. Не ради денег – они у него и так были, спасибо гугловской зарплате. Не ради славы – ну, тридцать тысяч подписчиков, конечно, приятно щекотали самолюбие, но не более того. Ради того самого чувства, которое он ни за что не признал бы вслух: когда на экране бегут десятки комментариев, когда кто-то смеётся над его шутками, когда кто-то пишет «дазай, ты живой?», он переставал чувствовать себя пустым местом. Он прошёл в спальню, включил компьютер, установил камеру, ту что купил втайне от Ку полгода назад, потому что знал: Куникида явно не одобрит. Скажет, что это детство, что взрослый человек не должен выпрашивать внимание у незнакомцев. Может, он и прав. Но Дазаю было плевать. – Всем привет, – сказал он в микрофон, надевая наушники, и его голос моментально стал другим – ярче, громче, с той самой интонацией, за которую чат его и любил. – Да, я живой. Нет, я не бросил стримить. Просто была тяжелая неделя, а у вас, я смотрю, уже паника? Чат взорвался. «дазай!!», «где пропадал», «мы волновались», «сыграй во что-нибудь страшное». Полетели донаты, и Дазай прочитал парочку вслух, кривляясь и растягивая слова. – Страшное? – переспросил он, пролистывая библиотеку игр. – Серьёзно? Вы хотите, чтобы я орал на камеру как маленькая девочка? – он хмыкнул и нажал на иконку с коричневым фоном и двумя фигурами. – Ладно. Сегодня будет The Last of Us. Часть первая. Давно хотел перепройти, а вы как раз подсуетились с просьбами. Загрузка заняла минуту. Дазай откинулся на спинку кресла, поправил камеру так, чтобы в кадр попадали плечи и часть лица. – Кстати, кто смотрел сериал? Не спойлерьте, я только на третьей серии. Но игра, сами понимаете, классика. Титульный экран залил монитор мрачной гаммой. Дазай начал новую игру, болтая с чатом о работе, о том, что он ненавидит понедельники, о том, как его коллега пролила кофе на клавиатуру и весь день материлась. Чат смеялся, донаты продолжали капать, и на какой-то момент – минут пятнадцать, двадцать – Дазай забыл, что он один в квартире, что Куникида не ответил на сообщение, что у него внутри сидит какая-то непонятная тоска по рыжему полицейскому, который даже имени своего не назвал. Но потом игра втянула его в себя. Пролог. Бегство. Сара на руках отца. Тот самый момент, который знает каждый, кто хоть раз запускал эту игру. – Блин, – тихо сказал Дазай, когда титры первого эпизода потекли по экрану, и на секунду его голос дрогнул. – Чёртова Naughty Dog. Я знал, что это будет, а всё равно. Чат писал: «плачем вместе», «дазай, не реви, ты сильный», «я каждый раз ломаюсь на этом моменте». Дазай театрально протёр глаза тыльной стороной ладони, делая вид, что просто поправляет волосы, и усмехнулся. – Ладно, хорош сопли жевать. У нас есть ещё пара часов, а потом мне завтра на работу. Так что давайте, кто хочет увидеть, как Джоэл научит Элли стрелять – оставайтесь. Он играл до двенадцати, переодически поглядывая на телефон, который лежал экраном вниз на столе. Ни одного уведомления. Куникида даже не написал «я жив, не теряй». Дазай не перечитывал старые сообщения – просто знал, что там пусто. – Ладно, народ, – сказал он, когда сюжет дошёл до лета, и сохранился прямо посреди диалога. – Я спать. Завтра продолжу, обещаю. Всем хороших снов и не повторяйте моих ошибок – не влюбляйтесь в вымышленных персонажей, они не разделят ваши чувства. Чат засмеялся, кто-то написал «люблю тебя, дазай», от чего он улыбнулся чуть теплее привычного. Помахал рукой в камеру, выключил стрим и сидел в тишине ещё минуту, слушая, как гудит системный блок. Потом встал, почистил зубы, налил себе стакан воды, выключил везде свет и лёг на свою половину кровати. Спальня тонула в темноте, вторая подушка была нетронутой, простыня рядом – холодной. Дазай уставился в потолок. Хозяева не экономили на ремонте. Дазай подумал, что если бы у него были трещины, ему было бы на что жаловаться. А так приходилось жаловаться на то, что Куникида не пришёл. И это звучало жалко даже в собственной голове. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоял Джоэл с Сарой на руках. А потом почему-то — ямочки на щеках полицейского. Нет, не полицейского. Того парня. Который не назвал своё имя.