Квинтэссенция похоти

— Грязный мальчишка — дразнится Серафим хрипло и томно, впиваясь в его нижнюю губу. Глеб пыхтит, сильнее сжимая чужие плечи. — Замолчи, — возмущённо шипит в поцелуй. — А что, так не терпится? Викторов на это замечание лишь громко стонет, размывая по его губам слюну. Сидорин ловко жмёт руки на талии, прижимая к стене. — Ну же, — Глеб почти готов взвыть от дразнящего возбуждения, а всё из-за игрушки, которую Серафим любезно воткнул внутрь перед важной поездкой. — Какой же ты… — Сидорин бесстыдно лапает чужую задницу. — Ой да завал… Бля! — Викторов отпрянывает от навязчивых касаний, как от электричества. Он сейчас настолько взвинченный и раскалённый, тронь не так, сразу рассыпется. Когда Глеб теряет всяческое самообладание становится сродни божеству. По крайней мере Серафиму так кажется. — Вытащи её, вытащи, — громко дышит Викторов, опуская голову на его ключицы, уже не в силах стоять и хоть как-то удерживаться на стене. — Давай, Глеб, ты же у меня хороший мальчик. Хорошие мальчики терпеливо ждут, а не выпрашивают награду. Викторов рад бы отпрянуть от скольжения языка по своей шее, от того, с какой грязной дерзостью Сидорин раскрывает ремень его джинс, но в итоге может только сильнее вжаться в холодный камень стенки. — Серафим… — Глеб на выдохе шепчет, руками заискивая под его кофтой. — я уже тридцать лет, как Серафим, — смеётся он в ответ на ухо, а это блять, сильнее возбуждает между прочим. Ремень чёрных джинс с характерным звоном спадает куда-то на пол коридора. Сидорин ласково роняет штаны к лодыжкам, но раздевать больше не торопится. Викторов послушно гнётся под касаниями, хоть и знает, что тот любит мучать до последнего. Наслаждается, прям. Серафим невесомо прикасается к бёдрам в тонких волосках, разглядывая раскрасневшееся личико от подбородка до татушек. Глебу неловко. Хочется взвыть. — Не смотри…так. — Буду, — улыбается Сидорин в ответ, приближаясь, и целует в щеки, лоб, рядом с губами — специально не трогает рот. Смущает. Викторову под его напором стоять невозможно, до дрожи стиснутых коленок мечтает перейти на кровать. Серафим считывает это. Отстраняется, не убирая рук с талии, провожает в комнату, Глеб едва шевелится, запинаясь о собственные спадшие джинсы, медленно шагает к спальне. Сидорин хмурится и тормозит его. — Нет-нет, — тянет поддатливое тело к широкому подоконнику, усаживая голой задницей на холодный пластик. Глеб жмурится от холода, нервно дышит, оглядываясь: — Шторы…? — Неа. — смотрит в глаза. — Серафим, нет! — Да. — напористо прижимает сопротивляющееся тело к окну. За окнами активно бродят люди по двору, независимо от высоты второго этажа. Окна то в потолок! — Не убегай, не убегай, — повторяет, оглаживая татуировки. Медленно, успокаивающе гладит напряжённое тело. Пробка неприятно елозит внутри. Глеб мучительно жмуриться. Этот жар вспыхнувшего тела невозможно терпеть. Ещё более невозможны прикосновения Серафима. Их хочется много или не хочется вообще, а эти медленные касания только доводят до смерти! — Не издевайс… Серафим! — Сидорин оттягивает кожаную куртку у ключицы, громко, слюняво цепляя выпирающую кость. У Глеба сводит мышцы. Он пытается стянуть вещь с себя, но Серафим молча помогает, не отрываясь, снимая и футболку под ней. А тому лишь бы засмущать сильнее. У него ж с лица довольная ухмылка не слезает! А глаза — другое, глаза — это квинтэссенция чистейшей похоти, которой тот неумолимо и крайне умело управляет. — Любишь секс, Глеб. Любишь. — он хрипит утверждающе прям на ухо, отклоняется, чтоб посмотреть в карие очи. Глеба плавит. Он пытается возмущаться, но просто не может под этим напором сказать и мата против. Доминирующий Серафим выглядит, как с картины, — идеально. Ему пиздецки идёт эта роль и отрицать никто не будет. — Мечтаешь, чтоб тебя вытрахал, да? — Сидорин не успокаивается, лаская мочку уха языком. Плавно тянет руки по груди, шее, слышит как частит его дыхание, тормозит руку на нижнем белье. — Отвечай. — Да… — Глеб дёргается, неосознанно убегает от упертых глаз, уже полностью забыв про пробку внутри, про людей за открытым окном, в память врезаются только эти крепкие руки, руки сжимающие талию, руки давящие вниз, руки свойские, хозяйские. Серафим видит, как дерганно-нервно тот тянется вниз. — Жди. — роняет тельце на окно, отстраняется издевательски, снимает с себя майку. Глеб невинно тянет ладонь к подкаченной груди, получает по ней. — Жди. Тело Серафима — разжигающий бензин. У него сильные руки, огромные в плечах с красиво ложащимися на них рисунками, широкие пальцы, ровная, аккуратная грудь — идеальнее некуда. Ему хочется поклоняться. Хочется встать на колени и молиться. Хочется выполнять все приказы. Сидорин этим пользуется. Прижимает запястья к, как кажется пылающему Глебу, леденющему стеклу. Он шипит, вертиться. — Красивый. — улыбается Серафим, разглядывая скованное возбуждением тело пред собой. И вправду, Глеб, а особенно Глеб теряющий контроль, — это концентрация красоты. У него тоже тело, не настолько идеальное, но всё же подкаченное. Милый животик. Татуировки. Кудряшки. Стиснутые пальчики, красные щеки, широкие глаза, дрожащие коленки и руки. Сидорин подпирает чужой зад, снимает всё ещё мокрое бельё. Спасибо вставленной пару часов назад перед отъездом на студию пробке. Глеб дрожит. — Хороший, тише, хороший мальчик. — шепчет Серафим в раскрасневшееся личико. — Терпеливая умница. — Пожалуйста, — Глеб умоляет в такт гладящим вокруг рукам. — Ты сможешь, — парирует Сидорин, — потерпи. Викторов неугомонно мычит. Ну почему, сука. Почему взвинченное страстью возбуждение нельзя просто снять. Серафим ластится, прикусывает сосок. У Глеба вспотевает прижатая к стеклу спина, расслабляются лопатки. Он зарывается двумя руками в пушистый круг волос, сжимая их до боли. Правда пытается не стонать, все-таки форточка открыта. Получается плохо. Скулёж не скрыть. Плавит даже от прикосновения к груди. Сидорин справляется профессионально, глубоко, грязно, влажно. — Не сдерживайся, — Серафим, заткнись! — Уже представляю, как ты стонешь от моег… — Прекрати! — Глеб почти визжит, громко стукая Серафима по башке, отчего тот отстраняется, но не злится. Как же хорошо у него получается вести эту игру. — И это услышит весь двор, — тянется целоваться языком, тихо добавляет — Увидит тоже. У Викторова иссекают силы сражаться с этими комментариями, он просто прячет взгляд в локтях, до боли прижимая напряжённые бёдра друг к другу. — Ты же знаешь, — успокаивающе гладит кудрявую головушку Серафим, — как я люблю, когда ты громкий. Не бойся. А затем тянется к члену, нежно касаясь плоти. Глеба как током ударяет. Он поддаётся, втягивая воздух до круглых щёк, надеется на толчки, но те не происходят. И тут Серафим мучает. Только едва-едва касается, периодически меняя положение руки. Он знает, что от него требуется. «Люблю, когда ты громкий». Викторов ломается, сдаётся. Начинает шумно вдыхать его парфюм, стонет себе под нос, ещё не так громко, иногда шипит скуляще. Серафим доволен результатом. Двигается уже полностью по всему органу, придерживая тело на окне за талию. Всё ещё медленно. Но этого хватает, чтоб кончить. Обильно, не резко, наоборот, постепенно. Куда-то мимо, запачкав ладонь. — Уже? — нахальничает Сидорин. — Серафи-и-им, — как-то обиженно протягивает Глеб, отталкивая руки. — Я не мог-у-у-у. — Так хочется? Ну, конечно, хочется. — утверждает сам себе, прикасаясь языком к шее. Руки блудят повсюду, шероховатые ладони приятно скользят меж ног, под бёдрами, на загривке, по животу, заставляя задержать дыхание. Глеб мычит, невинно жмётся к телу, распаленными неуверенными руками цепляется за широкую спину, прячет взгляд в плече или, наоборот, смотрит вдаль распахивая ресницы. — Давай, Солнце, — Серафим осторожно касается пробки, — проси. Викторову уже поебать на меры приличия, он дёргает ногами, сильно сжимаясь и выдает ему на ушко, тихо-тихо: — Вытащи уже… Сидорин видит, как тот скован, аккуратно нажимает на животик и второй рукой с хлюпаньем дёргает игрушку, но не достаёт. Глеб теряет контроль до кружения головы, кажется, сейчас сойдёт с ума. Он хрипло стонет, громко, желанно, именно как хотел слышать Серафим, раскатисто и множественно. Серафим сжимает бёдра и вытаскивает небольшую пробку изнутри, поглаживая колечко вокруг. Викторов вскрикивает, неожиданно и болезненно, но поддаётся. — Вот так. — ласкает мышцы Сидорин. Медленно, в привычной манере. Ещё не входит, просто гладит, жмётся. Глеб заводится. Сжимает пальцы на татуированных плечах, хнычет куда-то в ключицы. — Пожалуйста, — Ты не готов, Глеб. — судя по болезненно припухшей и скованной мышце выдаёт Серафим логичный вывод. Но Викторов отрицает. — Готов! Ну Серафи-и-им… — Тогда расслабься и выдыхай. — Сидорин заботливо целует в щечку, поступательно и бархатно вплетая кончик пальца внутрь. Всё мокрое ещё с прошлого раза. Глеб вытягивается, ударяясь затылком об окно, шипит от дискомфорта и понимает, почему Серафим был прав. Боль едва-едва обжигает тело, хоть тот и не торопится. Одним спокойным движением давит на бедро, тот податливо разводит ноги сильнее, жмуря глаза. Палец проникает до второй фаланги. Больно. — Я…этого не…вынесу… — шепчет сквозь тихие постанывания. — Глеб-Глеб-Глеб, — вторит Серафим спокойно, — не дрожи, не дрожи. Подтягивает тело под бёдра поудобнее на себя и расцеловывает аккуратными отметинами шею, ушки, губы, плечи. Добавляет ещё один, теперь пальцы входят легче. У Глеба темнеет в глазах. Он мажет поцелуем по губам Сидорина, полностью отдаваясь его крепкому телу. — Не смотри, — шепчет глядя в похотливые глаза. — Не могу, — отвечает Серафим, втягивая в новый поцелуй. У Глеба пухловатые для мужчины бёдра, хоть и твёрдые, здоровые мышцы, их сжимать одно удовольствие. Ещё большее удовольствие — чувствовать как их обладатель сжимается от твоих пальцев. Глебу чересчур мало. Насквозь мало Серафима. Нужно ближе, даже если ближе некуда. — Не муч-а-а-й, — тянет в стоне Викторов, когда тот медленно вытаскивает пальцы, оставляя пустоту. — Надо дать твоим стенкам отдохнуть, — поясняет поступок Сидорин, сам немного стягивает штаны, вспоминая, где лежат презервативы. Вспомнить не может. Приходится дойти до спальни, хоть и не хочется портить страстный момент. Возвращается с квадратиком фольги в руках. У Серафима член большой, широкий. Когда Глеб сосет, только давится. Подстать идеальному телу. По крайней мере для Викторова. Ему внимания не уделяли ровно минуту, а уже изголодавшийся валится ему на шею, поджимаясь. — Ближе, — шепчет Глеб, как в тумане, хоть и знает, что ближе никак. Непонятно какие звуки издаёт, бросая руки то на накаченные плечи, то на твёрдую талию. — Ох, Глеб, ты — божество, — только смеётся Серафим, оглаживая дрожащую задницу. — Как сладко ты подо мной таешь. Викторов не отвечает, только мучительно-желанно прибивается к телу, целуя в висок и раздвигает ноги. Для Сидорина прямой намёк. Он улыбается, вставляя орган внутрь. Глеб срывается на хрип, то сжимает подоконник с обоих сторон, то затыкает собственный рот, даже не желая предполагать, что про них думают внимательные прохожие. — Не нервничай, Викторов мокрой головой падает к стеклу, громко дыша, пред глазами плывут рисунки на теле, лампа комнаты, всё внимание забирает внезапно, но ритмично двигающийся член. Серафим видит тревогу, сильно тянет кудри, прижимает дерганые запястья к подоконнику по сторонам, двигаясь быстрее. — Глубже, анх, пожалуйста, блять, пожалуйста — слишком уж громко не выдерживает стеснительный Глеб. — Не вопи, не вопи, — шепчет, наклоняясь к уху Сидорин в такт хлюпающим толчкам. Затем переворачивает его, не снимая с себя, Викторов не успевает что-то понять, когда оказывается на животе, руки хаотично ползают по белой прохладной поверхности, пытаясь ухватиться за что-то, коленки бьются о батарею, а глаза теперь полностью видят улицу. И становится стыдно. Глеб затыкает себе рот, скулит в локти, вжимаясь грудью в подоконник, краснеет, прячет в тот же локоть взгляд карих глаз, когда видит как многозначительно и шокированно смотрят соседи. Мда, позор. Ритмичные толчки заставляют трястись и шептать «Серафим-Серафим-Серафим». — Громче, Глеб. А Викторов не может. У него аж диафрагму сводит. Слишком хорошо. Плавится, как мороженое, бесконечно медленно хлопает глазками, стараясь упирать взгляд на белые рамы, а не в стекло, и кусает костяшки, чтоб не издавать столько звуков. Серафим останавливается, доводя до пика. Целует в копчик. — Люблю тебя.