Партия в D&D

‎Старый, добрый вечер в подвале Уилеров. Тот самый подвал, который помнил их детскими голосами, шум бисера для «Эврики!», запах чипсов и пота после велосипедных гонок. Сейчас здесь пахло сыростью, пылью на старых коробках с комиксами и пивом — дешёвым, просроченным, но отчего-то чертовски правильным для этого момента. ‎ ‎Уилл с Майком давно не зависали лишь вдвоём. Отдельно от своей партии, без Дастина с его дикими теориями и Лукаса, который вечно спорит до хрипоты. Последний раз это было... Господи, а когда это вообще было? Когда им было лет по шесть? Когда они были маленькими и счастливыми, а Джонатан, ещё угловатый подросток, терпеливо объяснял им разницу между кубиком d12 и d20, пока их персонажи пытались сбежать из подземелий Мории. Тогда мир казался понятным: есть зло, есть герои, и есть твой лучший друг рядом. ‎ ‎Потом появились Дастин и Лукас, и проводить время наедине они перестали вовсе. Отряд стал «Стражами», а Уилл с Майком перестали быть просто Уиллом и Майком. ‎ ‎И вот, им по девятнадцать. ‎ ‎Они сидят здесь, в полумраке спальни на колёсах, которую когда-то трясло от Зловещих Мёртвых, а теперь трясёт от возраста. Две коробки пива — «Stroh's», если быть точным — кочевали из рук в руки по-блату: сначала от Джонатана, который закатил глаза и сказал «только не говорите матери», а Джонатану от Аргайла — прямиком из Калифорнии, с какой-то странной мятной этикеткой и сроком годности, который истек ещё когда у них были волосы покороче. ‎ ‎Оба сомневались, не подмешано ли туда чего-то потяжелее. Аргайл в последнее время увлекался экспериментами, а Джонатан только пожимал плечами: «С ним бесполезно спорить». Но с другой стороны — разве это не сделало бы вечер только интереснее? Майк уже поймал себя на мысли, что ему, кажется, всё равно. И это было страшно и освободительно одновременно. ‎ ‎Они исчерпали все темы для разговоров, которые вообще могли бы у них быть. Пересосали будущее: Майк всё твердил про колледж в Индиане, куда он даже не уверен, что хочет, а Уилл про художественную школу в Чикаго, куда он точно не поедет. Обсудили прошлое, помечтали о предстоящем Рождестве, распланировали праздники, попутно вливая в себя истекшего срока пиво, и к седьмой банке даже вкус перестал иметь значение. Осталась только лёгкая горечь и тяжесть в голове. ‎ ‎Изрядно пьяные — не шатаясь, но уже на грани, когда слова начинают обгонять мысли — они молча сидели. Майк запрокинул голову на спинку продавленного дивана, теребя в пальцах несчастную шестую банку. Костяшки хрустели, пиво плескалось на дне. В подвале было тихо, если не считать старого морозильника, который гудел, как раненый зверь. ‎ ‎Уилл смотрел на профиль Майка. На его вечно взлохмаченные волосы, на то, как ходит кадык, когда он глотает. И чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел — старый, заношенный, как свитер, который носишь годами и уже не помнишь, когда он был новым. ‎ ‎— Эй, — подал голос Уилл, говоря в непринуждённо-грубой манере, которая ему была совершенно не свойственна. Словно он примерял чужую кожу. Или набирался смелости со дна банки. ‎ ‎Майк моргнул, выныривая из своих мыслей. ‎ ‎— А? ‎ ‎Уилл сделал паузу. Провёл ладонью по креслу-мешку, которое Майк притащил из своей комнаты, старательно пытаясь скрыть от матери, что пьян. Карен, конечно, видела всё — по тому, как он оступался на каждой ступеньке, чертыхался и чуть не сломал перила. Она даже не стала ругать. Только вздохнула тем долгим материнским вздохом, от которого у Майка скручивало живот, и после — как услышал Уилл сквозь шум пива в ушах — позвонила Джойс. Предупредить, что сын, скорее всего, вернётся под утро. Или не вернётся. «Ты же знаешь этих мальчиков», — сказала она. ‎ ‎— Давай партейку в ДнД? — предложил Уилл, потягиваясь, отчего рубашка натянулась на плечах, и он почувствовал, как воздух в подвале стал вдруг плотнее. ‎ ‎Майк скривился. Вяло, по-пьяному мотнул головой. ‎ ‎— Нее... Вдвоём скукотень. Без Лукаса смысла нет, он же всегда нашим танком был. А Дастин хотя бы спорил из-за правил. ‎ ‎— Я не договорил, — Уилл посмотрел прямо на него. Взгляд у него стал странный — тяжёлый, липкий. — На раздевание. ‎ ‎Тишина в подвале стала абсолютной. Даже холодильник, казалось, притих, затаив дыхание. ‎ ‎Майк медленно опустил голову. Банка в его руке замерла. Он уставился на Уилла так, будто тот только что предложил убить дракона голыми руками. Или — хуже — признался в чём-то таком, для чего в их словаре не было слов. ‎ ‎— Че, блять? — голос Майка сел, сорвался на сиплый полушепот. ‎ ‎— Ну, в игре. — Уилл повел плечом, откидываясь в кресле-мешке так, чтобы видеть лицо Майка целиком, а не только его острый подбородок и вечно взлохмаченную челку. — Ты помнишь, как когда мы играли с Джонатаном, и он типа.. "раздевал" персонажей, символизируя то, что они помирают. Типа, броню снимали. Шлемы. Плащи. Говорил: «Смерть забирает всё лишнее». ‎ ‎Майк замер с банкой у губ. Секунду он переваривал услышанное с выражением человека, который только что нашел ключ от давно забытого сейфа. Потом медленно опустил пиво и выдал: ‎ ‎— Уилл, он просто над нами прикалывался, когда мы ничего не понимали! ‎ ‎— Что? — Уилл моргнул. ‎ ‎— Ты серьезно? — Майк привстал, опираясь на локти, и его лицо оказалось опасно близко. — Сколько ему тогда было? Пятнадцать? Шестнадцать? Он уже курил эту свою дурацкую травку, слушал The Cure и считал себя самым взрослым во вселенной! Серьезно, пересмотри записи, которые мы тогда делали — он такие похабные шутки над нами травил, пока мы не догоняли, о чем речь. ‎ ‎Уилл открыл рот. Закрыл. ‎ ‎— Какие еще записи? ‎ ‎— Кассеты, Байерс! Твоя мать снимала на ту здоровенную камеру, помнишь? Джойс тогда решила, что это «исторический момент» — первый большой поход старшего брата с младшим и его другом. — Майк откинулся обратно на диван, глядя в потолок, но в его голосе прорезалась та интонация — въедливая, маниакальная, с которой он когда-то доказывал, что ДНД — это не для задротов, а для настоящих стратегов. — Я пару лет назад пересматривал. Сидел с Дастином, ржали до колик. Джонатан говорит: «Вы заходите в таверну, а там — эльфийка с очень большими... ушами». И делает такую паузу, понимаешь? Такую паузу! ‎ ‎— Это просто уши, — неуверенно сказал Уилл. ‎ ‎— А когда он сказал: «Ваш меч входит в ножны с характерным звуком», и потом добавил: «Повторите бросок на проникновение»? Ты помнишь это? — Майк прищурился. — Я тогда не понял. Дастин не понял. А Джонатан полгода потом при встрече мне подмигивал. Я только в пятнадцать доехало, что он там накрутил! ‎ ‎Уилл сидел с каменным лицом, но уши его медленно наливались свекольным оттенком, заметным даже в тусклом свете подвальной лампы. ‎ ‎— Его фразы можно на названия к порнухе травить! — добил Майк и хлопнул банкой по столу. — Джонатан Байерс, официальный растлитель малолетних душ. И ты говоришь, что это он «символизировал смерть»? ‎ ‎— Ну... — Уилл отвел взгляд. Потрясающе, как быстро сдувается его напускная грубость, когда речь заходит о старшем брате. — У нас все по-серьезному будет. ‎ ‎— О да, — хмыкнул Майк, и в его голосе снова появилась та пьяная, опасная нотка. — Серьезнее некуда. Ты хочешь меня раздеть. Скажи прямо. Ты просто охуевший, — выдохнул Майк, но в голосе не было ни злости, ни даже удивления. Только какое-то пьяное любопытство, от которого у Уилла внутри всё перевернулось. ‎ ‎— А что, слабо? — Уилл приподнял бровь, и этот жест был настолько не его, что Майк на секунду завис. Потом рассмеялся — громко, запрокидывая голову обратно, так что кадык дернулся. ‎ ‎— Ты пьян в стельку, Байерс. ‎ ‎— Ты тоже. ‎ ‎— Это не аргумент. ‎ ‎— Это лучший аргумент. ‎ ‎Майк замолчал. В подвале Уиллеров всегда пахло старым деревом, пылью и чем-то сладковатым от духов Карен, которые затекали сюда через вентиляцию. Сейчас к этому запаху добавилось дешевое калифорнийское пиво, которое Аргайл, судя по всему, вез в багажнике через полстраны, потому что на вкус оно было как жидкий картон с нотками бензина. Но к четвертой банке это перестало иметь значение. ‎ ‎— Ладно, — сказал Майк вдруг. — Давай. Но правила объясни. ‎ ‎Уилл медленно улыбнулся. Не той своей привычной робкой улыбкой, когда он будто извиняется за то, что занимает место в этом мире. А другой — уверенной, почти хитрой. Майк её никогда не видел. И от этого стало как-то не по себе, но не в плохом смысле. В каком-то очень хорошем, от которого в груди разлилось тепло, не имеющее никакого отношения к алкоголю. ‎ ‎— Простая партия, — сказал Уилл, потянувшись к рюкзаку, который валялся у его ног. — Классическая охота на тролля в Подгорье. Только каждый проигрыш — снимаешь одну вещь. ‎ ‎— А что на кону? — Майк прищурился, пытаясь придать лицу серьезное выражение, но губы всё равно лезли в улыбку. ‎ ‎— На кону достоинство. ‎ ‎— У меня его и так нет. ‎ ‎— Вот и проверим. ‎ ‎Уилл вытащил потрепанный блокнот — тот самый, в котором они когда-то рисовали карты для кампаний, еще когда вчетвером, а потом впятером с Макс, а потом снова вчетвером, но уже по-другому. На обложке до сих пор были чернильные пятна и кривая надпись «Королевство Уиллеров и Байерсов», сделанная в семь лет дрожащей рукой. Майк посмотрел на эту надпись, потом на Уилла. Уилл смотрел на него. ‎ ‎— Кидай на инициативу, — сказал Уилл тихо. ‎ ‎Майк кивнул. Взял кубик — старого, стертого d20, который они не использовали года три, потому что потом перешли на электронные броски, а потом и вовсе забросили. В пальцах он чувствовал каждую царапину. Уилл смотрел на его руки, на то, как Майк сжимает кубик, и молчал. ‎ ‎«Господи, — подумал Уилл, — ну почему я не могу просто сказать». ‎ ‎Но он не сказал. Вместо этого он достал второй кубик, поставил между ними пустые банки импровизированной стеной и начал сессию голосом, который иногда срывался на хрип, потому что пиво сделало горло ватным. ‎ ‎— Ты стоишь на краю Туманящего Леса, — начал он, и Майк вдруг понял, что это голос совсем не пьяного человека. Это голос того Уилла, который придумывал миры, когда реальный был слишком страшным. — За спиной — лагерь, где остались твои спутники. Впереди — мост через Черную реку. Говорят, там, под сгнившими досками, живет тролль, который украл Кристалл Ветров. Без него твоему королевству не пережить зиму. ‎ ‎— Звучит пафосно, — заметил Майк, но глаза его уже блестели тем самым мальчишеским азартом, который, казалось, умер вместе с восьмидесятыми. ‎ ‎— Заткнись и делай бросок на восприятие. ‎ ‎Майк кинул. Выпало тройка. ‎ ‎— Ты не замечаешь, — Уилл почти мурлыкнул, — что мост слишком тихий. Не слышно птиц. Не слышно даже ветра. Только вода внизу шумит. Ты делаешь шаг на доски. ‎ ‎— Я достаю меч, — сказал Майк серьезно. ‎ ‎— Поздно. Тролль выскакивает из-под моста. Кидай на ловкость, чтобы увернуться. ‎ ‎Семерка. ‎ ‎— Тролль хватает тебя за плащ и швыряет в воду. Ты мокрый, злой и безоружный — меч остался на мосту. ‎ ‎Майк выдохнул. Покосился на Уилла. Уилл смотрел на него в упор, и в свете лампы его глаза казались почти черными. ‎ ‎— Снимай куртку, — сказал Уилл. ‎ ‎Майк медленно стянул джинсовку, которая была на нем с прошлого года и пахла костром — они ездили с парнями в поход, и тогда Уилл спал в одной палатке с Дастином, а Майк с Лукасом, и никто не спал рядом с Майком, хотя Уилл всю ночь не сомкнул глаз, потому что слышал, как Майк смеется над чем-то в своей палатке. ‎ ‎Куртка упала на пол. Майк остался в тонкой футболке, и Уилл отвел взгляд слишком быстро. ‎ ‎— Продолжаем, — сказал он хрипло. — Ты выбираешься на берег. Плащ потерян. Меч потерян. Но в руке — кинжал, который ты всегда носишь за голенищем. Что делаешь? ‎ ‎— Возвращаюсь на мост, — сказал Майк. — Тролль меня не убьет. Я не для того прошел столько миль. ‎ ‎Уилл почувствовал, как что-то кольнуло под ребрами. Потому что Майк говорил это так, будто правда верил. Будто правда есть какая-то цель, ради которой стоит лезть обратно к троллю, когда можно просто развернуться и уйти. ‎ ‎— Кидай на скрытность, — сказал Уилл. ‎ ‎Восемнадцать. ‎ ‎— Ты подкрадываешься незаметно. Тролль сидит на мосту, жует твой плащ и смеется. У него толстая шкура, но ты знаешь: у него есть слабое место — шея сзади, где шкура тоньше. Что делаешь? ‎ ‎— Бросаю кинжал, — сказал Майк, не думая. ‎ ‎— С такого расстояния? Кидай на меткость. ‎ ‎Майк взял кубик. Покатал в пальцах. Посмотрел на Уилла. ‎ ‎— А если выпадет единица? ‎ ‎— Тогда ты промахиваешься. Тролль оборачивается. И тебе конец. ‎ ‎— А если двадцатка? ‎ ‎Уилл молчал секунду. Потом улыбнулся — той улыбкой, которую прятал от всех. ‎ ‎— Тогда ты побеждаешь. И получаешь всё, что хочешь. ‎ ‎Майк кинул. ‎ ‎Кубик покатился по полу, стукнулся о банку из-под пива, замедлился. Уилл не смотрел на него. Он смотрел на Майка. На то, как тот закусил губу, как напряглись пальцы на коленях, как дернулся кадык, когда он сглотнул. ‎ ‎Тройка. ‎ ‎— Тройка, — повторил Уилл. Голос его звучал ровно, даже скучающе, но внутри всё оборвалось. Он не знал, чего хотел на самом деле: чтобы Майк промахнулся или чтобы попал. ‎ ‎Майк уставился на кубик, замерший у ножки дивана, и лицо его вытянулось. Обида — почти детская, та самая, с которой он в десять лет смотрел на двойку по контрольной — размазалась по пьяным щекам. ‎ ‎— Черт! — выдохнул он, и в этом коротком слове было столько досады, будто от броска зависело не просто поражение в пьяной партии, а что-то настоящее. Может, так и было. — Это нечестно. Ты отвлек меня своим… своим голосом. ‎ ‎— Моим голосом? — Уилл приподнял бровь, и снова этот жест — чужой, присвоенный у кого-то более уверенного, может, у Джонатана, может, у кого-то из Калифорнии — смотрелся на его лице как маска, которая вот-вот сползет. ‎ ‎— Ты говорил как… — Майк замялся, потер переносицу, будто это помогало собрать мысли. — Как диктор из старого кино. Или как тот парень из «Властелина колец», ну который вещает. ‎ ‎— Гэндальф? ‎ ‎— Да плевать. Ты меня загипнотизировал. Это запрещено правилами. ‎ ‎— Нет никаких правил, Майк. — Уилл наклонился вперед, опираясь локтями на колени. Кресло-мешок противно зашуршал наполнителем. — Только я, ты, и твоя футболка, которую ты сейчас снимешь. ‎ ‎Повисла тишина. ‎ ‎Холодильник вздохнул, включил мотор на полную, будто тоже ждал развязки. Где-то наверху, в доме Уилеров, скрипнула половица — может, Карен проверяла, не убили ли они друг друга, а может, просто старый дом жил своей жизнью, равнодушный к драмам в подвале. ‎ ‎— Снимай, — повторил Уилл тихо. И в голосе его не было приказа. Была просьба. ‎ ‎Майк выдохнул. Долго, шумно, выпуская весь воздух из легких, так что футболка на груди обмякла. Потом схватил ее за ворот и стянул через голову одним резким движением, как бинт с раны — быстро, чтобы не болело. ‎ ‎Футболка упала на пол рядом с курткой. ‎ ‎Уилл замер. Он видел Майка без футболки и раньше — в бассейне, на физре, в том жарком июле, когда они все вместе ездили на озеро, и Дастин визжал от холодной воды, а Лукас пытался поймать рыбу руками, и Майк стоял по пояс в воде, смеялся, и солнечные зайчики прыгали по его плечам. Тогда Уилл смотрел и отводил взгляд. Смотрел и отводил. Смотрел и отводил, пока голова не начинала кружиться. Сейчас не отводил. ‎ ‎Сейчас Майк сидел перед ним в полумраке подвала, бледный, худой, с ключицами, которые выступали слишком остро, с едва заметными рыжими волосками на груди, с линией загара от футболки — и от этого всего у Уилла пересохло во рту, а в висках застучало. Или это пиво. Или оба варианта сразу. ‎ ‎— Доволен? — буркнул Майк, скрещивая руки на груди. — Зачем тебе это вообще? ‎ ‎Уилл открыл рот, чтобы сказать что-то умное, чтобы соскользнуть, пошутить, сделать вид, что это просто игра, что он просто пьян, что ничего не происходит. Но язык прилип к нёбу. ‎ ‎Он потянулся к своей банке, сделал большой глоток. Пиво было теплым, горьким, с привкусом металла. Идеально для момента, когда хочешь забыть, что только что сказал. ‎ ‎Майк молчал. Теребил край джинсов, смотрел куда-то в сторону. Куда угодно, только не на Уилла. ‎ ‎— Ладно, — сказал он наконец. — Продолжаем. Тролль меня заметил? ‎ ‎Уилл выдохнул. С облегчением или сожалением — он не понял. Но взял кубик, покрутил в пальцах, прислушиваясь к его шершавой поверхности. ‎ ‎— Тролль оборачивается, — сказал он, возвращаясь к голосу рассказчика — чуть хриплому, чуть пьяному, но уже знакомому. — Он сжимает твой плащ в грязных кулаках и скалится. «Маленький человечек, — рычит он. — Думал, я не замечу? Теперь ты — мой ужин». ‎ ‎— Я не сдаюсь, — говорит Майк, и в голосе его слышится что-то от старого Майка. ‎ ‎— Тогда кидай на силу воли. ‎ ‎— А что будет, если провалю? ‎ ‎— Ты замираешь на месте. Тролль подходит ближе. Его вонючее дыхание обжигает лицо. И у тебя есть один шанс — ты можешь попросить пощады. ‎ ‎— Никогда, — выплюнул Майк, сжимая кубик так, что побелели костяшки. ‎ ‎Кубик полетел на пол. Покатился, описывая неровные круги. Ударился о банку, подпрыгнул. ‎ ‎Восемнадцать. ‎ ‎— Ты не отводишь взгляда, — сказал Уилл, и в голосе его что-то дрогнуло. — Ты смотришь троллю в глаза. В них — тьма, вековая, глубокая, но ты не моргаешь, и тролль колеблется. Он привык, что ему уступают, а ты нет. ‎ ‎Майк молчал. Смотрел на Уилла. Не отводил взгляда. ‎ ‎— Тролль отступает на шаг, — продолжил Уилл медленно, почти шепотом. — Он чувствует, что ты не просто человек. В тебе есть что-то… что-то, чего он не понимает. Что-то, от чего ему страшно. ‎ ‎— И что же во мне есть? — спросил Майк. Голос его сел. ‎ ‎Уилл посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В глазах блестело — то ли от выпитого, то ли от чего-то другого, что он пытался сдерживать годами, и сейчас, в этом подвале, с этими банками и этой дурацкой игрой, стена пошла трещинами. ‎ ‎— Не знаю, — сказал он наконец. — Но мне это нравится. ‎ ‎Тишина опустилась на них, тяжелая, как старый плед. Майк не дышал. Уилл тоже. ‎ ‎А потом Майк медленно, очень медленно, наклонился вперед. Так, что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. ‎ ‎— А теперь скажи честно, — прошептал он, и от его дыхания, теплого и горького от пива, у Уилла по коже побежали мурашки. — Это игра? Или ты о чем-то другом? ‎ ‎Уилл сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он мог бы сейчас отшутиться. Мог бы сказать «конечно, игра, что еще», и они бы засмеялись, и допили пиво, и разошлись по домам, и завтра сделали вид, что ничего не было. Так было годами. ‎ ‎— А ты как думаешь? — спросил он. — Продолжаем, — сказал Уилл, и голос его стал вдруг жестче, собраннее. Как будто он сам испугался того, что только что произошло, и теперь отчаянно пытался натянуть обратно маску рассказчика, за которой можно спрятаться. ‎ ‎Он протянул руку и — мягко, но настойчиво — взял Майка за подбородок. Кожа у того была горячей, небритой, колючей. Уилл почувствовал, как под пальцами дернулся кадык, когда Майк сглотнул. И отодвинул его лицо. Аккуратно, почти нежно, но так, чтобы сомнений не осталось: назад, на место. В свои полтора метра дистанции, которые всегда были между ними. ‎ ‎Майк не сопротивлялся. Просто замер, глядя на Уилла большими, по-детски удивленными глазами. ‎ ‎— Ты чего? — спросил он сипло. ‎ ‎— Порядок, — ответил Уилл слишком быстро. — Мы играем. Тролль отступил, ты получаешь преимущество, кидай на атаку. ‎ ‎Майк не шевельнулся. ‎ ‎— Я отказываюсь играть, — сказал он, и в голосе его прорезалась та знакомая упрямая нота, с которой он когда-то спорил с учителями, с матерью, со всем миром. — Ты меня сейчас полностью разденешь, а сам в одежде сидеть будешь. Это нечестно. ‎ ‎Он ткнул на Уилла дрожащей рукой — на его клетчатую рубашку, на джинсы, на дурацкий разноцветный носок, который выглядывал из-под штанины. На то, как Уилл сидел, поджав под себя ноги, напряженный и бледный, но чертовски собранный для человека, выпившего семь банок просроченного пива. ‎ ‎— Где твои ставки, Байерс? — продолжил Майк, набирая обороты. — Где твоя честь? Где, блять, принципы? ‎ ‎Уилл даже слушать не стал. Он уже наклонился за кубиком, поднял его, потер о джинсу — жест старый, почти медитативный, который Майк не видел лет сто. ‎ ‎— Твоя очередь, Уилер. Кидай. Тролль стоит перед тобой, оглушенный твоей дерзостью. У тебя есть один удар. Если выпадает больше десяти — ты попадаешь. Если меньше — тролль приходит в ярость и скидывает тебя с моста. ‎ ‎— Я выбираю снять с тебя рубашку, — сказал Майк. — Это мой ход. ‎ ‎Уилл поднял на него глаза. Взгляд был тяжелый, липкий, как старая смола. И в нем мелькнуло что-то, чего Майк никогда не видел — может быть, злость. Злость на него. Или на себя. ‎ ‎— Так не работает, — отрезал Уилл. ‎ ‎— А пошли твои правила. Ты сам сказал — правил нет. Только ты, я и тролль. А тролль, между прочим, я. Потому что это ты меня раздеваешь, а не наоборот. ‎ ‎— Ты тролль, потому что ведешь себя как тролль, — сказал Уилл, и в голосе его вдруг проскользнула усмешка — горькая, пьяная, почти злая. — Вечно отвлекаешь, споришь, пытаешься вывернуться. Таким ты был всегда. ‎ ‎— А ты всегда прятался за спиной рассказчика, — парировал Майк, и сам удивился тому, как легко слова слетают с языка. — Серьезно, Уилл. Когда ты в последний раз говорил со мной не как мастер подземелий? Не как мой друг? А просто — как человек человеку? ‎ ‎Уилл замер. ‎ ‎Кубик выпал из его пальцев, покатился по полу, стукнулся о батарею. Звук в тишине подвала прозвучал как выстрел. ‎ ‎— Майк, я сказал — продолжаем, — повторил Уилл, и голос его звучал уже тверже, хотя внутри все дрожало. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы между ними снова появился воздух. Холодный, подвальный, пахнущий пылью и их дыханием. ‎ ‎Майк смотрел исподлобья, набычившись, как в детстве, когда проигрывал в споре, но сдаваться не собирался. ‎ ‎— Мой ход — снимай рубашку, — сказал он упрямо, кивнув на распахнутый ворот Уилла, с которого свисали остатки пуговиц. — Ты проиграл, когда я сорвал твои пуговицы. Это считается. ‎ ‎— Это не считалось, потому что ты не спросил. ‎ ‎— А тролль спрашивает? ‎ ‎Уилл замер. Потом неожиданно хмыкнул — коротко, почти беззвучно, но Майк услышал. И уголки его собственных губ поползли вверх, несмотря на всю серьезность момента. ‎ ‎— Под ней все равно кофта! — сказал Уилл, кивая на свою грудь. Из-под расстегнутой рубашки и правда выглядывал ворот старой водолазки — тонкой, серой, с вытянутыми манжетами. ‎ ‎— Значит, и кофту тоже! — Майк дернул подбородком, и в этом жесте было столько знакомой, родной наглости, что Уилл чуть не рассмеялся в голос. ‎ ‎— А так не работает, — покачал головой Уилл, стараясь придать лицу строгое выражение мастера подземелий. — Один проигрыш — одна вещь. У нас договор. ‎ ‎— Ты сам говорил — правил нет. ‎ ‎— Я передумал. ‎ ‎— Ты не можешь передумать посреди игры. Это… это анти-мастерски! ‎ ‎Уилл вздохнул — долго, театрально, так что Майк снова дернул углом рта. И вдруг Уилл понял, что они оба улыбаются. Пьяные, растрепанные, сидящие в куче старых подушек и пустых банок. И что это, наверное, самый странный разговор в их жизни. ‎ ‎— Ладно, — сказал Уилл после паузы, и голос его стал мягче, почти невесомым. — Я даю тебе фору. Один мой воображаемый проигрыш. Так что сниму рубашку. ‎ ‎— А кофту? ‎ ‎— Кофта — это вторая вещь. Выиграй еще раз. ‎ ‎Майк смотрел на его руки. На то, как длинные бледные пальцы Уилла взялись за пуговицу сверху — ту, что у самого ворота. Как они дрожали — совсем чуть-чуть, но Майк заметил. ‎ ‎— Не трясись, — сказал Майк тихо. — Я тебя не съем. ‎ ‎— Я не трясусь, — ответил Уилл, не поднимая глаз. — Мне холодно. ‎ ‎— В подвале двадцать градусов. ‎ ‎— А мне холодно. ‎ ‎Уилл расстегнул первую пуговицу, потом вторую. Третья поддалась с трудом — пальцы соскользнули, и он выругался сквозь зубы, чего за ним почти не водилось. ‎ ‎Майк усмехнулся. ‎ ‎— Помочь? — спросил он, и в голосе его было что-то новое — не насмешка, нет. Что-то более опасное. Что-то, от чего у Уилла свело живот. ‎ ‎— Не надо, — отрезал Уилл и наконец справился с последней пуговицей. ‎ ‎Рубашка распахнулась. Под ней была водолазка — серая, облегающая, с высоким воротом, который Уилл всегда натягивал почти до подбородка. Майк вдруг понял, что почти никогда не видел шеи Уилла. Странно. Друзья с детства, а шеи не видел. ‎ ‎— Ну что, доволен? — спросил Уилл, откидывая полы рубашки в стороны. — Осталось еще два слоя. Будешь снимать по одному до утра? ‎ ‎— А ты готов до утра сидеть? — спросил Майк, и в глазах его запрыгали бесенята — пьяные, наглые, почти опасные. ‎ ‎Уилл хотел ответить что-то острое, но в горле пересохло. Потому что Майк смотрел на него так, будто видел в первый раз. Будто под этой рубашкой и водолазкой было что-то, чего он ждал годами. ‎ ‎— Снимай, — сказал Майк тихо. — Ты обещал. ‎ ‎Уилл опустил плечи. Рубашка соскользнула вниз, повисла на локтях, потом упала на пол — рядом с курткой и футболкой Майка. Теперь на Уилле остались только водолазка, джинсы и носки — дурацкие, разноцветные, которые Джойс связала ему на прошлое Рождество. ‎ ‎— Ты выглядишь… — начал Майк и замолчал. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Не знаю. По-другому. ‎ ‎— Это потому, что ты меня без рубашки не видел. ‎ ‎— Видел! В бассейне. ‎ ‎— Я тогда плавал в футболке. ‎ ‎— Правда? — Майк нахмурился, пытаясь вспомнить. И правда — Уилл всегда плавал в футболке. Даже в тот год, когда было жарко, как в аду, и все разделись до плавок, Уилл оставался в своей дурацкой черной футболке с длинным рукавом. — Почему? ‎ ‎Уилл пожал плечами. Слишком безразлично. ‎ ‎— Стеснялся. ‎ ‎Майк хотел спросить еще, но Уилл опередил его. Взял кубик с пола, покрутил в пальцах. ‎ ‎— Твой ход, Уилер. Тролль пришел в себя. Он зол и голоден. Что делаешь? ‎ ‎Майк смотрел на него — на тонкую серую водолазку, на ключицы, которые угадывались под тканью, на руки, сжимающие кубик так, будто от него зависела жизнь. ‎ ‎— Я иду в атаку, — сказал он. ‎ ‎— Кидай. ‎ ‎Майк не кинул. Он протянул руку и взялся за край водолазки Уилла — там, у самого пояса, где ткань была тонкой от стирки. ‎ ‎— Я иду в атаку, — повторил он. — Не кубиками. ‎ ‎Уилл замер. Кубик выпал из его пальцев, покатился по полу, звякнул о пустую банку. ‎ ‎— Майк, — выдохнул он. ‎ ‎— Что? — Майк смотрел на него в упор, и в глазах его не было ни игры, ни пьяного тумана. Было что-то тяжелое, давно выношенное, что он сам, кажется, только сейчас в себе признал. — Что ты сделаешь? Отодвинешь меня снова? Скажешь «продолжаем»? Придумаешь очередного тролля? ‎ ‎Он дернул водолазку вверх — всего на пару сантиметров. Полоска голой кожи открылась над ремнем джинсов. Бледная, с родинкой у самого края. ‎ ‎Уилл не дышал. ‎ ‎— Скажи мне, — прошептал Майк, и голос его дрогнул. — Скажи, что я не один это чувствую. Скажи, что я не схожу с ума. ‎ ‎— Поумерь свое желание меня отодрать, — сказал Уилл, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. Гораздо резче. Словно он захлопывал дверь перед носом урагана. — Сядь и кидай на атаку. ‎ ‎Майк замер. Рука его так и застыла на краю водолазки Уилла — пальцы чуть согнуты, готовые тянуть дальше, но замершие на полпути. Он поднял глаза. В них плескалось что-то тяжелое, обиженное. ‎ ‎— Уилл, — сказал он тихо, очень тихо, так что слова прозвучали как удар под дых. — И ты хочешь сейчас все это прекратить? ‎ ‎Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как мокрое одеяло. Уилл почувствовал, как его накрывает с головой — паника, страх, желание, все сразу, вперемешку, так что невозможно разобрать, где что. ‎ ‎— Сел! — приказной тон, которого Уилл Байерс никогда в жизни не использовал. Ни с Дастином, ни с Лукасом, ни с Макс, ни с кем. Голос чужой, жесткий, как наждак. Майк моргнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде испуга. — Ты слышал меня? Сядь на место и играй, мать твою. ‎ ‎Слова вылетели раньше, чем Уилл успел их обдумать. Они были грубыми, чужими, выуженными откуда-то из глубин, о существовании которых он сам не подозревал. Может, от Джонатана, который иногда так разговаривал с Аргайлом. Может, от их отца — тех редких воспоминаний, которые Уилл старательно закапывал глубоко. А может, просто от отчаяния. ‎ ‎Майк опустил руку. Медленно, как во сне, отодвинулся назад, сел на пятки, глядя на Уилла снизу вверх. В этом взгляде было что-то новое — не просто обида, не просто пьяное любопытство. А что-то вроде... уважения? Изумления? Уилл не мог разобрать. У него перед глазами плыло. ‎ ‎— Ты серьезно? — спросил Майк, и голос его сел до хрипа. ‎ ‎— Абсолютно, — ответил Уилл, хотя внутри у него всё тряслось. Он потянулся за кубиком, который укатился под диван, нашарил его пальцами, сжал так, что грани впились в ладонь. — Твой ход, Уилер. Тролль перед тобой. Он ждет. ‎ ‎Майк не двигался. Смотрел на Уилла долгим, тяжелым взглядом, изучал его лицо — раскрасневшиеся щеки, слипшиеся ресницы, тонкую линию губ, сжатую в нитку. И вдруг уголок его рта дернулся. ‎ ‎— Ты боишься, — сказал он не вопросом, а утверждением. ‎ ‎— Я не боюсь, — отрезал Уилл. ‎ ‎— Боишься. — Майк кивнул, словно подтверждая сам себе. — Ты не меня боишься. Ты себя боишься. ‎ ‎Уилл хотел возразить, но язык прилип к небу. Потому что Майк попал в точку. Попал так точно, что у него заныло под ребрами — тупая, старая боль, которую он носил в себе столько лет, что уже забыл, когда она появилась. ‎ ‎— Кидай, — выдавил он. — Просто... просто кидай, пожалуйста. ‎ ‎Пожалуйста. Последнее слово вырвалось случайно, и оно всё испортило. ‎ ‎Майк услышал, медленно взял кубик из его дрожащей руки. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не больше. Но Уилла обожгло так, будто он коснулся раскаленной сковородки. ‎ ‎— Ладно, — сказал Майк тихо. — кину. ‎ ‎Он не смотрел на кубик. Смотрел на Уилла. Размахнулся — и бросил. Кубик полетел в стену, ударился, отскочил, завертелся волчком на полу и замер. ‎ ‎Никто не посмотрел на результат. ‎ ‎— Что выпало? — спросил Уилл, не глядя. ‎ ‎— А какая разница? — ответил Майк. — Ты все равно придумаешь то, что захочешь. ‎ ‎*** ‎ ‎Прошло пару минут. Может, час. В подвале Уилеров время текло по своим законам — вязко, как патока, и так же сладко. Холодильник то включался, то выключался, проживая свою отдельную механическую жизнь. Где-то наверху хлопнула дверь — Карен, вероятно, решила, что мальчики уже спят, и выключила свет в коридоре. Темнота спустилась на несколько ступенек, остановилась у последней. ‎ ‎Майк сидел полностью голый. ‎ ‎Он вжался спиной в диван, колени подтянуты к груди, единственное его укрытие — старая выцветшая подушка, которую он прижимал к животу с таким отчаянием, будто это был последний щит перед дыханием дракона. Лицо его горело — не только от выпитого, но от унизительного, щекочущего позвоночник понимания собственной уязвимости. Он елозил, пытаясь устроиться поудобнее, но подушка то сползала, то впивалась уголком в бедро. ‎ ‎А Уилл сидел напротив, и казалось, сама Фортуна в этот вечер решила взять его под свое крыло. ‎ ‎Он сидел в майке и штанах. ‎ ‎Майка — старая, выцветшая, с принтом какой-то инди-группы, которую Майк не узнал (и в другой ситуации непременно бы спросил, но сейчас ему было не до того). Штаны, потертые на коленях, с ремнем, который Уилл так и не снял. Носки, которые так и остались на ногах, потому что до них очередь так и не дошла. Словно он одевался как капуста — слой за слоем, заранее, с холодным расчетом профессионального игрока, который знает, что ставки высоки. Он уже сбился со счету, сколько слоев на нем было. Три? Четыре? Он чувствовал себя средневековым рыцарем в латах, готовым к осаде. ‎ ‎— Ты специально, — выдохнул Майк, и в голосе его смешались злость, восхищение и полнейшая безнадежность. — Ты специально надел на себя всё, что было в шкафу. Ты что, готовился? ‎ ‎— Это называется стратегическое планирование. ‎ ‎— Это называется быть засранцем, — отрезал Майк, но уголок его губ дернулся в непроизвольной улыбке. — Ладно. Кидай на что там надо. На инициативу. На всё. Я хочу вернуть себе хотя бы носки. ‎ ‎Уилл покачал головой, изображая глубокую задумчивость. ‎ ‎— Кидай на ловкость, — объявил он. — Тролль выбил у тебя оружие. Оно лежит на краю моста. Нужно подкатиться, схватить и не попасться ему на глаза. ‎ ‎Майк выхватил кубик из его руки. Сжал так, что побелели костяшки. Зажмурился — по-детски, по-настоящему, будто это могло повлиять на результат. Бросил. ‎ ‎Кубик покатился по полу, стукнулся о ножку дивана, подпрыгнул, завертелся. Замер. ‎ ‎Четверка. ‎ ‎Майк уставился на цифру, не веря своим глазам. Четверка, снова! Второй раз за вечер. Его лицо вытянулось, стало почти комичным — смесь обиды, отчаяния и какого-то животного непонимания того, как мир может быть так несправедлив. ‎ ‎— Четыре, — констатировал Уилл. — Тролль замечает тебя. Он хватает твой меч и ломает его пополам, как зубочистку, ты остаешься без оружия. ‎ ‎— И что делать будешь?! — взорвался Майк, швырнув кубик в стену. Тот глухо стукнулся об фанеру и упал на пол, подкатившись к старой карте Забытых Королевств. — С меня уже снимать нечего! Снимай ты уже, это нечестно! У меня, блять, вообще ничего не осталось! ‎ ‎Он дернулся, и подушка чуть сползла. Он поспешно прижал ее обратно, краснея еще сильнее. В позе его было что-то от обиженного ребенка — надутые губы, нахмуренный лоб, плечи, сжатые так, будто он пытался стать меньше, чем есть. ‎ ‎— Я не хочу так играть! — продолжил он, и голос его сорвался на петушиный фальцет. — Ты превратил мою партию в цирк! Я сижу голый, с отмороженными яйцами, а ты сидишь в майке, штанах и, подозреваю, еще в трех слоях нижнего белья, потому что ты — параноик и засранец! ‎ ‎— У меня нет нижнего белья в трех слоях, — невозмутимо ответил Уилл, хотя внутри у него всё хохотало. — Только два. ‎ ‎— О, простите! — Майк всплеснул руками, чуть не потеряв подушку, и поспешно поймал ее обратно. — Только два! Какая разница?! У тебя есть два слоя, а у меня ничего! ‎ ‎Он замолчал, тяжело дыша. В подвале стало тихо — только холодильник гудел, и где-то в трубах журчала вода. ‎ ‎Уилл смотрел на Майка. На его взъерошенные волосы, на красные пятна на щеках, на то, как он дрожит — от холода или от злости, непонятно. На то, как отчаянно он прижимает подушку к животу, будто это не просто кусок поролона, а последний бастион его достоинства. ‎ ‎Уиллу стало не смешно. ‎ ‎— Иди сюда, — сказал он тихо. ‎ ‎— Что? — Майк замер, всё еще злой, но в глазах уже мелькнуло любопытство. ‎ ‎— Иди сюда, говорю. — Уилл похлопал по креслу-мешку рядом с собой. — Брось эту чертову подушку и иди сюда. Я тебя согрею. ‎ ‎Майк не двинулся с места. Смотрел недоверчиво, как кот, которому предлагают вылезти из-под дивана. ‎ ‎— Ты меня раздел, — напомнил он. — Теперь предлагаешь обнимашки? Это какая-то новая степень издевательства? ‎ ‎— Майк. — Голос Уилла стал мягче, но тверже одновременно. Он протянул руку ладонью вверх. — Я не издеваюсь, иди сюда. ‎ ‎Майк помедлил секунду. Потом медленно, не выпуская подушку, переполз по полу. Кресло-мешок жалобно зашуршало, принимая его вес. Теперь они сидели рядом — плечо к плечу, бедро к бедру. Майк всё еще сжимал подушку, но уже не так отчаянно — скорее по привычке. ‎ ‎— Дай сюда, — сказал Уилл и мягко вытянул подушку из его рук. Отбросил в сторону. Теперь Майк сидел перед ним совершенно голый. ‎ ‎— Ну, — выдохнул Майк, и голос его дрогнул. — И что дальше? ‎ ‎Уилл не ответил. Он просто обнял его — одной рукой за плечи, другой — за талию, притянул к себе, прижал так, что кожа к коже, грудью к груди, и сердце его колотилось где-то в горле, громко, отчаянно, как барабан перед битвой. ‎ ‎Майк замер на секунду. Потом выдохнул — шумно, облегченно — и обмяк, уткнулся носом в шею Уилла, впился пальцами в его майку, будто боялся, что тот исчезнет. ‎ ‎— Ты теплый, — прошептал Майк в воротник. ‎ ‎— Я знаю, — ответил Уилл, поглаживая его по голой спине — медленно, круговыми движениями, как успокаивают испуганного зверька. — У тебя встал. ‎ ‎Сказал Уилл спокойно, почти буднично. Как будто сообщал, что на улице пошел дождь или что пиво кончилось. ‎ ‎— Что удивительно, — процедил он сквозь зубы, стараясь говорить злобно, язвительно, но голос сорвался на писк, — потому что у меня, блять, яйца уже ледяные! ‎ ‎Он дернулся, стараясь сжать ноги максимально плотно — бедро к бедру, колено к колену, создавая хоть какую-то преграду, хоть какую-то иллюзию того, что он может это скрыть. Майк хотел провалиться сквозь землю, или хотя бы сквозь старый половик, на котором они сидели. ‎ ‎Рука его, до этого лежавшая на спине Майка, осторожно сместилась ниже. Медленно, почти незаметно, как змея, которая течет по ветке. Спина, поясница, и вот она уже лежала на заднице Майка — мягко, невесомо, почти неощутимо. Серьезно, никакой плоти. Острые кости, впалые ягодицы — Майк всегда был худым, сколько Уилл его помнил, но сейчас, без одежды, под пальцами это чувствовалось особенно остро. Кожа да кости. И это почему-то влекло Уилла сильнее, чем любое мясо. ‎ ‎— Руки убрал! — выпалил он вместо ответа. Громче, чем нужно. Резче, чем хотел. — Я тебе не пидор! ‎ ‎Он вскочил с чужого бедра, как ошпаренный. Ноги не слушались — пьяные, затекшие, они подогнулись, и Майк едва не рухнул обратно, чудом удержав равновесие. Подхватил подушку — ту самую, которую Уилл отбросил минуту назад — и прижал к себе, закрываясь ею, как щитом. Член, предательски твердый, упирался в поролон, напоминая о себе с каждой секундой. ‎ ‎Он стоял посреди подвала, голый, шатающийся, с подушкой в руках, и чувствовал себя самым жалким человеком на земле. Вокруг валялись банки — шесть, семь, восемь, — одежда разбросана по полу, кубики закатились под диван. Уилл сидел в кресле-мешке и смотрел на него. ‎ ‎— Ты чего? — спросил Майк, и голос его дрожал. — Чего ты на меня так смотришь? ‎ ‎— Как? — спросил Уилл тихо. ‎ ‎— Как на... не знаю. Как на врага. ‎ ‎— Я смотрю на тебя как на человека, который только что назвал меня пидором, — сказал Уилл, и в голосе его впервые за вечер проскользнула горечь. ‎ ‎— Я не... — начал он и запнулся. — Я не хотел. Это просто... Это слово. Оно вырвалось. Я не имел в виду. Я не думаю так. ‎ ‎— А как ты думаешь? ‎ ‎— Я не знаю, — честно ответил Майк. — Я вообще ничего не знаю. У меня яйца отмерзли, у меня стояк, я голый, я пьяный. Я, блять, диссоциирую. ‎ ‎— Диссоциируешь, — повторил Уилл, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на смех — горький, сломанный. — Ты не диссоциируешь, Майк. Ты просто паникуешь, это нормально. ‎ ‎— Нормально? — Майк открыл глаза. — Ничего не нормально! Я не должен... я не должен был хотеть этого. Я не должен был лезть к тебе. Я не должен был раздеваться. Я не должен был вообще сюда приходить! ‎ ‎— Так это твой дом.. ‎ ‎— Но ты меня позвал! И ты предложил! ‎ ‎— Но ты мог отказаться? ‎ ‎Майк замолчал. Потому что Уилл был прав. Он мог, но не отказался! ‎ ‎— Уилл, — сказал он тихо, почти неслышно. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Я.. Блять, я не знаю. ‎ ‎Уилл медленно поднялся с кресла-мешка. Подошел к Майку — вплотную, так что между ними оставалась только подушка. Протянул руку и осторожно, очень осторожно, взялся за край поролона. ‎ ‎— Можно? — спросил он. ‎ ‎Майк сглотнул, но кивнул. ‎ ‎Байерс медленно опустил подушку. Она упала на пол, и теперь Майк стоял перед ним совершенно голый, без укрытия, без защиты. И не прятался. ‎ ‎Он взял Майка за руку — холодную, дрожащую — и прижал к своей груди. Сквозь тонкую ткань майки Майк чувствовал сердцебиение — быстрое, неровное, живое, и осторожно притянул Майка к себе. ‎ ‎Движение было плавным, почти текучим — как будто он делал это тысячи раз, а не впервые. Ладонь легла на затылок, пальцы запутались в спутанных, давно не мытых волосах. Вторая рука — на подбородке, чуть выше кадыка, который ходил ходуном, когда Майк сглатывал. Кожа под пальцами была горячей, несмотря на весь этот подвальный холод, и колючей от щетины, которая пробивалась к вечеру. ‎ ‎— Чшш, — прошептал Уилл куда-то в губы Майка, прежде чем поцеловать. Успокаивая. ‎ ‎Первый поцелуй был невесомым. Губы Уилла скользнули по губам Майка, сухим, потрескавшимся от пива и нервов, и замерли. Граница, за которую можно отступить, если Майк дернется. ‎ ‎Майк не дернулся, стоял, закрыв глаза, и дрожал — мелкой, неуправляемой дрожью, которая шла не от холода. Его руки висели вдоль тела, как плети, но пальцы потихоньку сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. ‎ ‎Уилл потянулся к нему снова. В этот раз смелее. Его губы накрыли губы Майка полностью, и он почувствовал, как тот выдохнул — прямо в рот, теплым, горьковатым воздухом с привкусом дешевого пива. Поцелуй углубился сам собой — Уилл не планировал, не думал на ход вперед. ‎ ‎Он прикусил нижнюю губу Майка — легонько, почти неощутимо. Тот всхлипнул. Тихий, сдавленный звук, который Майк, наверное, даже не заметил. ‎ ‎Майк мягко отвечал на поцелуй. Сначала неуклюже — будто забыл, как это делается, хотя целовался он и с девочками на школьном балу, и даже один раз с какой-то старшекурсницей на Хэллоуин. Но с Уиллом всё было иначе, сейчас его губы двигались медленнее, осторожнее, словно они пробовали что-то новое. ‎ ‎Одна из рук Майка наконец оторвалась от бедра. Поднялась, дрожа, нащупала плечо Уилла — сквозь тонкую ткань майки, которая почти ничего не скрывала. Пальцы впились в ключицу, сжались, разжались, снова сжались. ‎ ‎Уилл отстранился на сантиметр. Посмотрел в глаза Майка — огромные, влажные, с расширенными зрачками, в которых отражалась одна-единственная лампочка под потолком. ‎ ‎— Ты как? — спросил он хрипло. ‎ ‎Майк не ответил. Вместо этого он дернул Уилла за майку — резко, нетерпеливо — и впился в его губы сам. Теперь не нежно, не мягко. Теперь требовательно, с голодом. ‎ ‎Уилл охнул — от неожиданности, от того, что Майк вцепился ему в волосы на затылке и тянул, заставляя наклонить голову, открыться, пустить его внутрь. Он впустил язык Майка — горячий, настойчивый, такой отчаянный — и застонал на выдохе. ‎ ‎Они оторвались друг от друга одновременно, тяжело дыша. Майк уткнулся лбом в плечо Уилла — костлявое, острое, прикрытое только тонкой тканью. Всё его тело дрожало. ‎ ‎— Уилл, — выдохнул он в майку. ‎ ‎— М? ‎ ‎— Я не знал, что так бывает. ‎ ‎— Как? ‎ ‎— Когда целуешься, а голова... улетает. Я как будто под неземным кайфом. ‎ ‎Уилл провел рукой по голой спине Майка — медленно, от лопаток до поясницы, снова вверх. Кожа под пальцами была ледяной, покрытой мурашками, которые бежали за его ладонью, как за магнитом. ‎ ‎— Это не улетела голова, — сказал Уилл тихо. — Ощущения непривычные, да? ‎ ‎Майк хмыкнул — мокро, шумно, в ткань майки. ‎ ‎— Ты даже не представляешь. ‎ ‎Уилл мягко опустил Майка спиной на пол. ‎ ‎Движение было плавным, почти танцевальным — никакой резкости, никакой спешки. Одна рука на затылке, придерживая, чтобы голова не стукнулась о бетон. Вторая — на пояснице, скользнувшая ниже, когда Майк уже лежал, прижатая к холодному полу. Старое одеяло под ним сбилось в комок, но ни один из них не обратил на это внимания. ‎ ‎Спина коснулась бетона, и холод прошил его насквозь, от лопаток до пяток. Он дернулся было, но Уилл уже нависал над ним, заслоняя собой тусклый свет единственной лампочки. ‎ ‎Уилл вновь впился в чужие губы по-настоящему, с голодом, который копил внутри себя уже бог знает сколько. Он целовал Майка так, будто хотел выучить его наизусть — изгиб верхней губы, маленький шрам от падения с велосипеда в детстве, привкус пива и чего-то сладкого, чего Уилл не мог определить. ‎ ‎Рука его скользнула по бокам Майка — от подмышек до талии, от талии до бедер, очерчивая каждое ребро, каждую впадинку. Кожа под пальцами была ледяной, покрытой гусиной кожей, и Уилл чувствовал, как Майк вздрагивает от каждого прикосновения — то ли от холода, то ли от того, что эти руки на его теле были новыми, пугающе желанными. ‎ ‎Майк содрогнулся — крупно, всем телом, так что зубы клацнули, собственные руки поднялись к плечам Уилла, вцепились в майку, комкая тонкую ткань. ‎ ‎Руки Уилла были непривычно теплыми. ‎ ‎Майк заметил это с какой-то отстраненной ясностью, пока его целовали так, что мир вокруг расплывался в цветные пятна. Ладони Уилла — горячие, сухие — скользили по его замерзшей коже, оставляя за собой дорожки тепла, как утюг по мятой рубашке. Каждое прикосновение отзывалось мурашками, которые бежали за пальцами Уилла, как преданные собачонки. Там, где ладонь касалась живота, кожа начинала гореть. Там, где пальцы задерживались на ребрах, Майку казалось, что он сейчас закричит — не от боли, от переизбытка всего. ‎ ‎Вторую руку Уилл мягко пристроил на щеке Майка. Большой палец провел по скуле, по влажной дорожке от непролитых слез, по краю губ, которые Уилл только что целовал. И когда Майк уже закрыл глаза, готовясь к очередному глубокому поцелую, Уилл вдруг отстранился — и поцеловал его в кончик носа. ‎ ‎Легко, как целуют испуганных детей или что-то очень хрупкое, что боишься сломать. ‎ ‎Майк моргнул. В глазах его было недоумение, смешанное с чем-то более глубоким — благоговением, кажется. ‎ ‎— Я думал, я тебя нагну, а не ты меня, — сказал он наконец, и в голосе его слышалась обида. ‎ ‎Уилл тихо рассмеялся — грудью, так что Майк почувствовал вибрацию всем телом. ‎ ‎— В другой раз, Майк, — сказал он, и в голосе его не было насмешки. Только обещание. — В другой раз ты меня нагнешь. А сейчас... ‎ ‎— Что сейчас? ‎ ‎— Сейчас я побуду сверху. Ты же не против? ‎ ‎Майк посмотрел на него. На растрепанные волосы, на тонкую шею, на ключицы, выглядывающие из растянутого ворота майки. На человека, которого знал всю жизнь — и которого, кажется, видел впервые. ‎ ‎— Не против, — выдохнул он. — Но если я окончательно замерзну на бетоне, ты будешь отогревать меня всю ночь. ‎ ‎— Договорились, — сказал Уилл и снова поцеловал его — долго, глубоко, так, что Майк забыл, где находится, как его зовут. ‎ ‎Рука Уилла спустилась ниже — на живот, на бедро, на то место, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Майк выгнулся дугой, ловя ртом воздух, и в горле его застрял звук — не то стон, не то всхлип. ‎ ‎— Тише, — прошептал Уилл ему в губы. — Мама наверху. ‎ ‎— Пусть слышит, — выдохнул Майк с вызовом, но сам прикусил губу, сдерживаясь. ‎ ‎Уилл отстранился, опираясь на локти, и посмотрел на него сверху вниз. Майк лежал растрепанный, раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами и огромными, темными зрачками. ‎ ‎— Ты прекрасен, — сказал он, и сам удивился тому, как легко слова слетели с языка. ‎ ‎Майк отвернулся — щеки его вспыхнули еще сильнее. ‎ ‎— Не говори так, — буркнул он в плечо. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎— Потому что я... я не знаю, как на это отвечать. Меня никто никогда так не называл. ‎ ‎— Тогда привыкай, — сказал Уилл, проводя пальцами по его животу — медленно, едва касаясь. — Я постараюсь говорить это часто. ‎ ‎Уилл опустился к чужой шее. ‎ ‎Это было естественно, как дыхание — просто наклонить голову, просто коснуться губами того места, где бьется пульс. Он целовал Майка не спеша, с какой-то мучительной нежностью, будто у них впереди была вечность и никуда не нужно было торопиться. Губы скользили по нагретой коже — от ямки под кадыком до ключицы, от ключицы до плеча, оставляя за собой влажные дорожки, которые тут же остывали в холодном воздухе подвала. ‎ ‎Майк дрожал каждый раз, когда Уилл проходился губами по шее, его выгибало дугой — мелко, судорожно, будто через него пропускали ток. Он закусил губу, стараясь не издать ни звука, но дыхание срывалось, выходило толчками, прерывистое и горячее. Его пальцы вцепились в майку Уилла на спине, комкая тонкую ткань, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. ‎ ‎— Уилл, — выдохнул он, и это прозвучало не как имя, а как молитва. ‎ ‎Уилл поднял голову. Посмотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на слипшиеся ресницы, на прикушенную губу, которую Майк так и не отпускал. Глаза Уилла потемнели, стали почти черными в тусклом свете лампочки. ‎ ‎Рука Байерса мягко опустилась на чужой член. Майк дернулся — всем телом, как от удара током. Уилл не торопился. Его пальцы легли на ствол мягко, почти невесомо, словно он пробовал на ощупь то, что раньше видел только краем глаза в школьной раздевалке, но никогда не смел рассматривать. Кожа под пальцами была горячей — неожиданно горячей, вопреки всему подвальному холоду, и шелковистой ‎ ‎— Чшш, — прошептал Уилл, склоняясь обратно к шее Майка и целуя её снова — в то самое место, где пульс бился быстрее всего. — Дыши. ‎ ‎Уилл осторожно сжал пальцы. Провел большим пальцем по головке — легко, пробуя, изучая. Майк сжался, вцепился в плечи Уилла так, что наверняка оставит синяки. ‎ ‎— Черт, — прошептал Майк, и голос его сорвался на высокую ноту, которую Уилл никогда раньше не слышал. — Черт, черт, черт. ‎ ‎Уилл двигался медленно — очень медленно, как будто у них было всё время мира. Вверх, вниз, обхватывая полностью, чувствуя, как член твердеет в его руке, как напрягаются мышцы живота Майка, как его дыхание сбивается и становится всё более рваным. ‎ ‎Он осторожно водил по нему рукой, меняя ритм, то ускоряясь, то замедляясь, заставляя Майка выгибаться и сжиматься в ответ на каждое движение. Из Майка вырывались сдавленные выдохи — не стоны, нет, он слишком старался молчать, слишком боялся, что Карен услышит. Но эти выдохи были громче любых криков — хриплые, отчаянные, полные того, что он не мог выразить словами. ‎ ‎— Уилл, я сейчас... — прохрипел Майк, запрокидывая голову, открывая шею новым поцелуям. — Я не... я долго не... ‎ ‎— Не надо, — прошептал Уилл ему в кожу, и его рука замедлилась, почти остановилась, давая Майку перевести дыхание. — Не торопись. ‎ ‎Майк всхлипнул — коротко, почти неслышно. Его руки, до этого вцепившиеся в плечи Уилла, разжались и бессильно упали на пол по обе стороны от головы. Он лежал, глядя в потолок, тяжело дыша, и его тело всё еще подрагивало — мелкой дрожью, которая никак не могла уняться. ‎ ‎— Ты меня убьешь, — сказал он, и в голосе его смешались смех и стон. ‎ ‎— Какой нежный способ убийства, — ответил Уилл, поднимая голову и глядя на него сверху вниз. На губах его заиграла легкая улыбка. ‎ ‎Он провел рукой по члену Майка еще раз — медленно, чувствуя, как тот снова напрягается под его пальцами. Майк выдохнул, прикусил губу, и на лбу его выступила испарина. ‎ ‎— Уилл, — сказал он, и голос его был умоляющим. — Пожалуйста. ‎ ‎— Пожалуйста — что? — Уилл наклонился, коснулся губами его ключицы, провел языком по впадине между костями. ‎ ‎— Я не знаю, — простонал Майк, и в голосе его было столько честности, что у Уилла защемило сердце. — Я не знаю, что я прошу. Я вообще ничего не знаю. Я знаю только, что если ты сейчас остановишься, я... я не переживу. ‎ ‎Уилл замер. Посмотрел на Майка — в его глаза, влажные, распахнутые, полные такого доверия, что стало страшно. ‎ ‎— Не остановлюсь, — сказал он тихо. — Не бойся. ‎ ‎Уилл осторожно смачивает слюной пальцы. ‎ ‎Движение это — простое, почти бытовое — почему-то смотрится самым интимным жестом за весь вечер. Он делает это неспешно, даже как-то задумчиво. Губы касаются собственных пальцев, язык скользит по ним, оставляя влажный блеск в тусклом свете лампочки. Майк смотрит на это, не в силах отвести взгляд, и чувствует, как у него пересыхает во рту. ‎ ‎Он лежит на спине, раскинувшись на старом одеяле, и его тело — голое, беззащитное, всё еще дрожащее, напрягается в ожидании. Он не знает, чего ожидать. Он никогда этого не делал, ни с кем. И мысль о том, что первым будет Уилл заставляет сердце биться где-то в горле. ‎ ‎Уилл подносит руку к его телу. Майк видит, как пальцы приближаются — медленно, будто давая ему время отодвинуться, сказать «нет». Но Майк не говорит. Не двигается. Только задерживает дыхание, когда прохладная слюна касается его кожи в том месте, куда никто никогда не прикасался. ‎ ‎Прохладная слюна контрастирует с теплом пальцев Уилла — и этот контраст сносит Майку башню. ‎ ‎Он не ожидал такого. Не ожидал, что холод может ощущаться так остро, так ярко, так... блять, да он даже не знает как описать! Пальцы Уилла — теплые, живые, чуть шершавые от краски, которая вечно въедается в кожу — прикасаются к нему с нежностью, которой он не знал. Майк выдыхает — резко, шумно, будто его ударили под дых. ‎ ‎Уилл гладит его там — большим пальцем, круговыми движениями, расслабляя, подготавливая. Не торопится. У него нет причин торопиться. ‎ ‎— Тш-ш-ш, — шепчет Уилл, хотя Майк еще не издал ни звука. — Расслабься. Я не сделаю больно. ‎ ‎Майк кивает, не открывая глаз. Уилл мягко вводит палец. ‎ ‎Первый сантиметр — самый трудный. Майк чувствует давление — не боль, нет, скорее, странное, непривычное ощущение наполненности. Его тело напрягается на секунду, инстинктивно, по-животному, но Уилл замирает, дает ему привыкнуть. Дышит ровно, спокойно, и это спокойствие передается Майку — волнами, теплыми, успокаивающими. ‎ ‎Майк выдыхает — сдавленно, сквозь стиснутые зубы. Звук получается низким, вибрирующим, и он сам не узнает свой голос. ‎ ‎— Еще? — шепчет Уилл. ‎ ‎Майк кивает. ‎ ‎Уилл вводит палец глубже — медленно, почти мучительно медленно, чувствуя, как мышцы Майка сжимаются вокруг него, как внутреннее тепло обволакивает, как Майк дрожит — мелкой, непрекращающейся дрожью. ‎ ‎— Ты такой... — шепчет Уилл, и голос его срывается. ‎ ‎— Какой? — выдыхает Майк, не открывая глаз. ‎ ‎— Теплый. Внутри. Такой теплый. И живой. ‎ ‎Майк не знает, что на это ответить. Он вообще забыл, как разговаривать. Все его мысли собрались в одной точке — там, где палец Уилла движется внутри него, медленно, ритмично, вычерчивая какие-то невидимые узоры на его нервных окончаниях. ‎ ‎Уилл осторожно добавляет второй палец. На этот раз Майк вскрикивает — тихо, сдавленно, зажимая рот ладонью, чтобы Карен наверху не услышала. Но внутри у него всё кричит. От переполняющих ощущений. От того, что Уилл — его Уилл — сейчас внутри него. ‎ ‎— Больно? — спрашивает Уилл, замирая. ‎ ‎— Нет, — выдыхает Майк, и это правда. Не больно. Странно. Полно. И так правильно, что хочется плакать. ‎ ‎Уилл двигается — медленно, осторожно, сгибая пальцы, ища ту самую точку, о которой он читал в интернете, готовясь к этому моменту (да, он готовился, он идиот, он не мог не подготовиться). И когда он находит её, Майк выгибается дугой, хватая ртом воздух, и из его горла вырывается звук, которого Уилл никогда раньше не слышал. ‎ ‎Стон. Чистый, высокий, почти женский. И такой отчаянный, что у Уилла перехватывает дыхание. ‎ ‎— Здесь? — шепчет он, хотя знает ответ. ‎ ‎— Боже, Уилл, — выдыхает Майк, и его голос ломается. — Еще, пожалуйста, еще! ‎ ‎Уилл мягко давит на эту точку — нежно, ритмично, в такт дыханию Майка. ‎ ‎Он наклоняется и целует Майка в живот — в то место, где кожа самая тонкая, где пульс бьется под самой поверхностью. Проводит языком по дорожке от пупка до груди, чувствуя, как Майк вздрагивает, как его член твердеет окончательно, упираясь Уиллу в поясницу. ‎ ‎— Уилл, я хочу... — шепчет Майк, открывая наконец глаза. В них — влажный блеск, расширенные зрачки, испуг и желание в равных пропорциях. — Я хочу тебя. ‎ ‎Уилл не торопится. У него нет причин спешить — они и так ждали друг друга целую вечность, еще несколько минут ничего не изменят. ‎ ‎Уилл двигается внутри него — медленно, веером, раздвигая, растягивая, готовя. Он делает это осторожно, почти с благоговением. Майк сжимается вокруг пальцев, отпускает, снова сжимается, дышит в такт, не открывая глаз. Ему кажется, что если он откроет глаза — магия рассеется. Он проснется в своей комнате, один, с похмельем и чувством, что потерял что-то важное. ‎ ‎Третий палец — это уже перебор. Майк чувствует, как его тело сопротивляется — не сильно, не больно, но заметно. Граница. Та самая, которую он никогда не переходил. Уилл замирает, дает ему привыкнуть, и это ожидание хуже любого движения. Майк слышит собственное сердце — оно стучит где-то в горле, в висках. ‎ ‎Майк хватается за чужие плечи. Пальцы его впиваются в кожу Уилла — там, где ключицы переходят в плечи, где кость выступает особенно остро. Ногти — короткие, сгрызенные, вечная привычка, от которой он никак не мог избавиться — оставляют на коже Уилла полумесяцы. Белые следы, которые скоро покраснеют. Майк не замечает этого. Он вообще ничего не замечает, кроме растяжения внутри, кроме медленного, мучительного ритма, который задает Уилл. ‎ ‎Уилл смотрит на него. Сверху вниз, сквозь полумрак подвала. Он видит Майка — растрепанного, раскрасневшегося, с размазанными по щекам дорожками, которые могут быть и потом, и слезами, и тем и другим сразу. Видит, как Майк кусает губу — нижнюю, припухшую от поцелуев,  чувствует, как внутри него разливается что-то огромное, невыносимо нежное, от чего хочется плакать. ‎ ‎Три пальца двигаются внутри Майка — плавно, ритмично, нащупывая тот самый угол, ту самую точку, которую Уилл нашел в прошлый раз. Майк выгибается навстречу — без звука, только рот открывается в безмолвном крике, — и его ногти впиваются в плечи Уилла сильнее, почти до крови. ‎ ‎Он думает о том, сколько раз представлял это. Ночью, в своей постели, когда не мог уснуть. Днем, рисуя очередное лицо, которое вдруг начинало походить на Майка. По дороге в школу, глядя на затылок Майка впереди. Ни одно из его воображений не было правильным. Реальность оказалась сложнее, глубже, страшнее и прекраснее всего, что он мог придумать. ‎ ‎‎Растяжение — медленное, почти мучительное — продолжается. Уилл чувствует, как мышцы Майка сжимаются вокруг его пальцев, как они расслабляются под его настойчивыми, но мягкими движениями. Он знает, что не должен торопиться, если поторопится — сделает больно, а делать больно Майку — это единственное, чего Уилл боится по-настоящему. Только причинить боль человеку, которого любит больше всего на свете. ‎ ‎Майк тем временем забыл, как дышать.  Он чувствует себя растянутым до предела — не физически, хотя и физически тоже, а эмоционально. Будто Уилл своими пальцами открывает в нем какие-то двери, о существовании которых Майк даже не подозревал. И за каждой дверью — комната, полная страха. Или желания, или любви, он не может различить. Все чувства перемешались, слились в одно — тягучее, горячее, огромное, как океан. ‎ ‎Он царапает плечи Уилла — снова и снова, неосознанно, инстинктивно, как утопающий хватается за спасательный круг. Его тело двигается само — бедра приподнимаются навстречу пальцам, спина выгибается, голова запрокидывается, открывая шею — беззащитную, бьющуюся жилкой, которую Уилл не может не поцеловать. Он опускается губами на пульсирующую кожу, проводит языком по соленому поту, чувствует, как Майк вздрагивает под ним — крупно, всем телом, как от удара током. ‎ ‎Уилл думает о том, что это, наверное, самый интимный момент в его жизни. Не потому, что его пальцы внутри Майка, а потому, что он видит Майка таким — беззащитным и открытым ‎ ‎Майк не плачет — он не позволяет себе. Но его глаза влажные, ресницы слиплись, и когда он моргает — медленно, тяжело, как после бессонной ночи — Уилл видит на его щеках блестящие дорожки. ‎ ‎Уилл сгибает пальцы — немного, совсем чуть-чуть — и чувствует, как Майк сжимается вокруг него, как мышцы пульсируют, притягивая, впуская. ‎ ‎Байерс медленно вынимает пальцы — по одному, чувствуя, как Майк провожает их сжатием, нежеланием отпускать. Пустота, которая следует за этим, кажется Майку почти невыносимой — он сжимается вокруг ничего и выдыхает — длинно, дрожаще, как человек, который только что вышел из холодной воды на берег. ‎ ‎Уилл нависает над ним — тяжелый, горячий, с членом, который упирается в живот Майка, оставляя влажный след. Он смотрит на Майка — в его глаза, мокрые и огромные, — и чувствует, как всё его тело дрожит от сдерживаемого желания. Он мог бы войти сейчас. Прямо сейчас. И Майк бы не возражал, но Уилл медлит — секунду, две, три — просто глядя на него, запоминая каждую черточку, каждую веснушку, каждый миллиметр этого лица, которое он знает лучше своего собственного. ‎ ‎Потом он опускается ниже — прижимается грудью к груди Майка, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, как их тела находят друг друга, как будто всегда были созданы для этого. Головка его члена касается входа — влажного, теплого, готового. И Уилл замирает. ‎ ‎Он не знает, чего ждет. Может, последнего кивка. Майк под ним шевелится — совсем чуть-чуть, бедрами, прижимаясь, принимая головку внутрь, всего на сантиметр. И этого достаточно, чтобы Уилл перестал бояться. ‎ ‎Он входит медленно, плавно, чувствуя, как Майк раскрывается под ним, как принимает его, как их тела становятся одним целым. В подвале тихо — только их дыхание, только шелест старого одеяла, только биение двух сердец, которые наконец-то бьются в одном ритме. ‎ ‎— Майк.. Майк, ты как? — Голос Уилла срывается на шепот, потому что говорить громче он не может — не потому, что боится, что Карен услышит, а потому, что внутри него слишком много всего, и любое лишнее слово может разрушить эту хрупкую магию. ‎ ‎Он не останавливается. Не может остановиться. Его тело движется само — ритмично, плавно, как маятник, как прилив, как что-то такое же естественное, как дыхание. Каждый толчок — медленный, глубокий, почти мучительный в своей неспешности — отдается в них обоих, пронизывает насквозь, стирает границы между «я» и «ты». Уилл смотрит на Майка — не может отвести взгляд, боится пропустить хоть одно изменение в его лице, хоть одну эмоцию, которая промелькнет в этих огромных, влажных глазах. ‎ ‎Майк под ним — растрепанный, раскрасневшийся, с размазанными по щекам дорожками, которые могут быть и потом, и слезами, и тем и другим сразу. Его губы приоткрыты — с них срывается дыхание, горячее, прерывистое. Майк не отвечает сразу — он вообще забыл, как говорить, как складывать буквы в слова, а слова в предложения. Язык кажется чужим, ненужным, потому что всё, что нужно сказать, он говорит телом — тем, как его бедра приподнимаются навстречу каждому толчку, как пальцы впиваются в плечи Уилла, оставляя новые полумесяцы на уже исцарапанной коже, как его внутренние мышцы пульсируют вокруг члена Уилла, принимая, впуская, не желая отпускать. ‎ ‎— Уилл.. — Имя срывается с его губ как молитва — хриплое, сдавленное, почти благоговейное. — Уилл! О боже.. ‎ ‎Второе «Уилл» громче — вырвалось из самой глубины, из того места, где кончаются слова и начинается чистое, нефильтрованное ощущение. Майк не помнит, чтобы его имя когда-нибудь звучало так — как заклинание. Голос его ломается на середине, срывается на высокую ноту, которую он сам в себе не узнает, и этот звук — беспомощный, откровенный, настоящий — ударяет Уилла под дых сильнее любого физического ощущения. ‎ ‎— Это шикарно, Уилл.. — выдыхает Майк. Он не врет — не может врать сейчас, когда каждое нервное окончание обнажено, когда кожа стала слишком тонкой, а сердце слишком большим, чтобы помещаться в грудной клетке. Ему действительно шикарно. Не просто хорошо, не просто приятно — шикарно. Слово неуклюжее, слишком громкое, но оно единственное, которое приходит на ум. Потому что то, что делает с ним Уилл не укладывается в обычные слова. ‎ ‎Уилл чувствует, как внутри него что-то разворачивается — теплое, огромное, распирающее изнутри. Не только желание — хотя желание никуда не делось, оно всё еще пульсирует в паху, в кончиках пальцев, в том месте, где их тела соединены. ‎ ‎— Молодец, — шепчет Уилл, и голос его дрожит — не от слабости, а от переполняющих эмоций. — Ты хорошо справляешься. ‎ ‎Слова приходят сами — не заготовленные, не продуманные, не отрепетированные перед сном. Просто вытекают из него, как вода из переполненного стакана. ‎ ‎— Умница, — добавляет он тише, почти беззвучно, и в этом слове — всё. И благодарность за то, что Майк доверился ему. И восхищение тем, как он справляется — с болью, со страхом, с новизной, которая должна была быть пугающей, но почему-то ощущается как возвращение домой. И обещание, что он не причинит боли. Никогда. Ни сейчас, ни после. ‎ ‎Майк слышит эти слова — «молодец», «умница» — и они попадают прямо в цель, прямо в то место, где он хранит все свои сомнения, все свои страхи, все голоса, которые шептали ему, что он недостаточно хорош.  А сейчас Уилл, который знает его лучше всех!  говорит ему, что он справляется, что он молодец, что он умница. И Майк верит. Потому что врать Уилл совершенно не умеет. ‎ ‎Глаза Майка защипало снова — он уже сбился со счета, сколько раз за этот вечер слезы наворачивались на глаза. Но теперь он не сдерживается. Пусть текут. Слезы скатываются по вискам в уши, щекотно и тепло, и Майк не вытирает их — только моргает часто-часто, глядя на расплывающийся силуэт Уилла над собой. ‎ ‎— Я здесь, — шепчет он в кожу Майка, в его скулу, в уголок глаза, где собираются слезы. — Я не уйду. ‎ ‎Он продолжает двигаться — ритмично, плавно. Майк под ним отвечает на каждое движение. Его бедра приподнимаются навстречу, впуская Уилла глубже, хотя глубже уже некуда. Его пальцы скользят по спине Уилла — не царапают больше, а гладят, изучают, запоминают каждый позвонок, каждую впадинку, каждую родинку. Его дыхание — прерывистое, горячее — смешивается с дыханием Уилла, и теперь невозможно понять, где чей выдох, где чей вдох, где заканчивается один и начинается другой. ‎ ‎Уилл ускоряется — не специально, просто его тело ведет его туда, куда нужно. Движения становятся короче, быстрее, отчаяннее. Он чувствует, как близко — сам, и как близко Майк, — и это знание разгоняет кровь, заставляет сердце биться быстрее, чем когда-либо в жизни. Майк под ним — уже не просто принимает, а требует, притягивает ногами за талию, выгибается навстречу, и стон, который срывается с его губ — громкий, открытый, ничем не сдерживаемый — эхом ударяется в стены подвала. ‎ ‎Уилл смотрит на него — в этот момент, когда лица Майка касается что-то похожее на экстаз, когда его глаза закатываются, а рот открывается в беззвучном крике, — и понимает, что это самый прекрасный момент в его жизни. Не потому, что секс — хотя секс тоже прекрасен. А потому, что Майк — счастлив. Впервые за долгие годы,  Уилл сделал это. ‎ ‎— Уилл, — выдыхает Майк, и имя его звучит как заклинание, как молитва, как последнее слово перед тем, как он взорвется. — Уилл, я сейчас.. ‎ ‎— Я с тобой, — отвечает Уилл. — Я здесь. ‎ ‎Майк кончает — без звука, только тело выгибается дугой, прижимаясь к Уиллу, как будто хочет стать частью его, раствориться в нем, исчезнуть. И Уилл чувствует, как Майк сжимаются вокруг него — ритмично, сильно, вытягивая из него то, что копилось годами. ‎ ‎Он кончает следом — с тихим, сдавленным стоном, утыкаясь лицом в шею Майка, всасывая его запах, чувствуя, как мир схлопывается до размеров их тел, их дыхания, их сердец, бьющихся в унисон. ‎ ‎Они лежат так — сплетенные, мокрые, тяжело дышащие. Уилл первым приходит в себя — отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Майка. Глаза у того закрыты, ресницы слиплись, на щеках — влажные дорожки. Но губы его улыбаются — мягко, расслабленно, той улыбкой, которую Уилл видел, кажется, только на старых фотографиях, когда они были детьми. ‎ ‎— Ты как? — шепчет Уилл, хотя знает ответ. ‎ ‎Майк открывает глаза — медленно, лениво, как кот, который только что проснулся на солнце. В них — тишина. И покой. И что-то огромное, теплое, для чего у человеческого языка нет названия. ‎ ‎— Домой, — выдыхает он. — Я как дома. ‎ ‎Уилл кивает. Ложится рядом — тесно, плечом к плечу, и натягивает на них старое одеяло, ранее служившее импровизированной простынёй. Майк поворачивается к нему, утыкается носом в шею, обнимает по-детски, прижимаясь всем телом. ‎ ‎— Спокойной ночи, — шепчет Уилл в макушку. ‎ ‎— Спокойной ночи, — отвечает Майк, и в голосе его — улыбка. ‎