Два берега одной реки

      Небо над Пристанью Лотоса посырело. Тучи постепенно сгущались, давя сверху на тех, кому не посчастливилось оказаться на улице.       Те, кто был с ним в Гусу Лань все эти полгода наконец, вернулись домой. Всего на пол месяца, но домой. К родным, любимым, своим детям и омегам…. А Цзян Чэн, в отличие от них, не был уверен ни в чём, кроме одного: за этими дверями – его прошлое, настоящее и то, что никогда не станет будущим.       Он шёл по дорожке к главному залу медленно, как приговорённый. В кармане ханьфу лежало письмо матери. Он перечитал его в Гусу раз десять, сжимал, мял, разглаживал снова. «Вэй Усянь носит ребёнка твоего отца. Решай сам, как к этому относиться». Ни злобы, ни сочувствия. Только факт. Холодный, неумолимый, как удар Цзыдяня. Лучше бы это действительно был он: легче пережить срастание плоти, чем то, что с того момента поселилось у него в сердце. Это осознание, эти чувства – все разрывало изнутри, а он молчал и терпел.       Он сжал письмо в кулаке, потом медленно разжал. Сунул обратно.       У дверей главного зала его встретил слуга – старый бета, служивший ещё деду. Поклонился низко, не поднимая глаз.       — Глава ордена и господин Вэй ждут вас внутри.       — Господин Вэй? — переспросил тот с металлической ноткой в голосе.       Слуга не ответил. Только отступил в сторону, открывая дверь.       Они стояли напротив входа: отец и тот, кого Чэн когда-то называл братом.       Цзян Фэнмянь всё такой же прямой, несгибаемый, с каменным лицом, которое не выдавало ни единой эмоции. Он был в парадном ханьфу цвета тёмной хвои, с мечом на поясе, с печатью главы на груди. За полгода он не постарел — скорее, помолодел, словно с его плеч сняли тяжёлую ношу. В глазах появился тот блеск, которого Чэн не помнил никогда. Живой блеск. Счастливый.       И рядом с ним – Вэй Усянь. Его Вэй Усянь.       Чэн знал, что увидит живот. Он готовил себя к этому всю дорогу, уговаривал, убеждал, что не дрогнет. Но реальность оказалась жестокой.       Вэй стоял чуть позади отца, как будто прятался за его плечом, но при этом держался прямо, с вызовом, который Чэн узнал бы из тысячи. Его лицо не изменилось – те же глаза-вишни, тот же изгиб губ, готовый вот-вот сложиться в усмешку. Но тело… тело стало другим.       Под свободным, но уже не скрывающим ханьфу угадывалась мягкая, круглая линия живота. Не просто «немного поправился» — это был округлый, тяжёлый живот, который не спутаешь ни с чем. Живот, в котором росла жизнь. Жизнь, созданная его отцом.       Он смотрел на этот живот и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Как будто кто-то взял и вырезал кусок его души. Глухо, без наркоза, без права на апелляцию.       А потом он поднял глаза выше и увидел, как отец смотрит на Вэй Ина. Этот взгляд добил его окончательно.       Цзян Фэнмянь, который двадцать лет смотрел на жену с ледяной вежливостью, на детей – с суровой любовью, на врагов – с беспощадной решимостью, смотрел на Вэй Усяня так, как смотрят на рассвет после долгой ночи. Как на чудо. Как на единственный источник света в кромешной тьме. В этом взгляде было всё: и нежность, и благоговение, и страх потерять, и безграничная, почти пугающая собственническая гордость. «Это мой омега. Мой. Я ждал его двадцать лет. И я никогда и никому не отдам его».       Цзян Чэн никогда не видел отца таким. И сразу понял, что проиграл. Не тогда, когда Вэй Ин промолчал на его признание. Не тогда, когда узнал о беременности. А сейчас, в эту секунду, глядя в глаза человека, который всю жизнь казался ему ледяной стеной, а оказался живым, чувствующим, способным на такую любовь, о которой Чэн и мечтать не смел.       Тишина затягивалась. Трое стояли в большом зале, залитом осенним солнцем, которое вскоре спряталось за тучами. Они не могли вымолвить ни слова.       Первым нарушил молчание Фэнмянь.       — Чэн, — сказал он, и в этом коротком имени было столько всего: и отеческая гордость, и вина, и надежда. — Ты вернулся.       — Как видишь, — ответил тот, и голос его прозвучал чужим – низким, севшим, с хрипотцой.       Он не смотрел на отца. Он смотрел на омегу.       Вэй Ин стоял, прижимая ладонь к животу – то ли готовясь защищаться, то ли успокаивая ребёнка. Его лицо было бледным, но спокойным. Только глаза выдавали бурю: там плескались страх, вина, надежда и что-то ещё, что Цзян Чэн не мог прочитать.       — Здравствуй, Цзян Чэн, — тихо сказал Усянь, все так же не сводя глаз с прибившего. — Ты… Ты вырос.       — Я всегда был выше тебя, — ответил Чэн, и это прозвучало почти как «я всегда любил тебя».       Он сделал шаг вперёд: один, второй. Вэй Ин не отступил. Фэнмянь не двинулся, но его рука чуть заметно легла на пояс, где висел меч.       Цзян Чэн заметил это движение. Усмехнулся – горько, безрадостно.       — Не переживай, отец. Я не трону твою драгоценную омегу. — он остановился в трёх шагах, на безопасном расстоянии. — Я просто хочу посмотреть на него.       И он смотрел. Долго, в упор, не стесняясь. Так, словно впервые увидел Усяня. Впрочем, так и было: в прошлом он был другим. А теперь вдруг стал тем, кем не должен был. Просто не мог стать омегой, не мог забеременеть, не мог полюбить отца, не мог разрушить семью Цзян.       — Ты большой, — сказал он наконец. — Как бочка.       Омега дёрнулся, словно его ударили. На этот раз было не смешно. Цзян Чэн никогда не умел шутить.       — Цзян Чэн…       — Я не закончил. — голос Чэна дрогнул, но он взял себя в руки. — Ты большая, глупая, бессовестная бочка, которая украла моего отца и сделала его счастливым. Впервые в жизни. — он перевёл дыхание. — Я ненавижу тебя за это.       Вэй Ин опустил глаза. Но не сжался. Лишь сухо констатировал:       — Я знаю.       — Ты ничего не знаешь, — выдохнул Цзян Чэн. — Ты не знаешь, как я… Как я хотел…       Он замолчал, сжал кулаки так, что костяшки побелели.       Фэнмянь шагнул вперёд, встал между ними. В зале удушающим облаком зависли феромоны альф. Стойко защищающий запах хвои закружился вместе с нарастающей бурей горькой полыни и грозовой свежести. Цзян Чэн стал альфой.       — А-Чэн, достаточно.       — Нет, — молодой альфа поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который не смогли погасить даже чертовы правила Гусу Лань. — Не достаточно. Я ждал полгода этого разговора. Я имею право сказать.       — Говори, — тихо сказал Вэй Ин из-за плеча Фэнмяня. — Но не кричи. Ребёнок не любит, когда кричат.       Чэн посмотрел на его живот снова, на то место, где лежала ладонь Вэя, и вдруг почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не ревность. Не злость. Что-то другое, похожее на огромную, всепоглощающую усталость.       — Я не буду кричать, — сказал он уже спокойнее. — Я просто… Я хочу знать. Одно. — Он посмотрел на отца, потом на бывшего брата. — Ты любишь его? По-настоящему? Не как спасителя, не как защитника. Как мужчину? Как альфу?       Вэй Ин молчал секунду, две. Потом вышел из-за спины Фэнмяня, встал рядом с ним - не за ним, а рядом. Взял главу ордена за руку, переплёл их пальцы. Показал. Открыто.       — Да, — сказал он, глядя прямо в глаза Чэну. — Люблю. Как мужчину. Как альфу. Как отца своего ребёнка. Как дом, который я искал всю жизнь.       Цзян Чэн смотрел на их сцепленные руки. На то, как легко, естественно это выглядело. Как будто они всегда были вместе. Как будто не было ни его, Чэна, ни его любви, ни его боли.       — Хорошо, — сказал он после долгого молчания. — Хорошо.       Он развернулся и пошёл к выходу.       — Чэн! — окликнул его Фэнмянь. — Останься. Мы не договорили.       — А что договаривать? — тот остановился, не оборачиваясь. Не мог больше смотреть на эту идиллию. — Ты выбрал его. Он выбрал тебя. Ребёнок на подходе. Я – лишний. Всё просто.       — Ты не лишний, — тихо сказал Усянь. Опять ни единой улыбки, ни усмешки. Теперь все по другому. — Ты – брат. Ты – дядя. Ты – часть этой семьи.       Молодой господин Цзян замер. Его плечи дрожали: то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от смеха.       — Семья, — повторил он следом за омегой. — У меня была семья. Потом мать уехала. А потом отец женится на моей любви. Потом у них родится ребёнок. А я буду дядей. — Он обернулся, и его лицо было мокрым. — Ты правда думаешь, что я смогу на это смотреть?       Вэй Ин шагнул к нему, но Фэнмянь перехватил его за руку.       — Не сейчас, — шепнул он, стягивая свой феромон обратно, мягко окутывая им одного омегу. — Дай ему время.       Цзян Чэн видел этот жест. Ощутил свободу и вздохнул. То, как отец удержал Вэй Усяня. Как защитил. Как не позволил приблизиться.       — Не трогай его, — сказал Чэн, и в его голосе прозвучала альфа-нота, которой раньше не было. — Не трогай, отец. Я сам уйду.       Он вышел вон в тот же момент, хлопнув дверью. В зале остались двое – Вэй Ин, прикрывший лицо руками, и Фэнмянь, который смотрел на закрытую дверь с выражением, которое невозможно было прочитать. Тишина продлилась недолго.       — Он альфа, — тихо сказал Вэй. — Ты знал? Он пробудился.       — Знал.       — Он хочет меня.       — Знаю.       — И что ты будешь делать?       Фэнмянь повернулся к нему, взял за плечи. Мягко, ласково. Но в глазах его читалось колючее напряжение.       — То же, что и всегда. Любить тебя. Защищать тебя. И ждать, пока мой сын повзрослеет настолько, чтобы понять: любовь – это не про обладание.       Омега уткнулся лицом ему в грудь, чуть приобнял руками и на секунду всхлипнул, быстро сдержав последующие слезы:       — Я боюсь, что он сделает глупость.       — Не сделает. Он слишком похож на меня. А я… я научился ждать.       За окном на секунду появилось солнце, подсвечивая светло-голубое небо. А затем вновь пропало, дождь обещал прийти и сегодня. Деревья теряли последние листья. И только ива у воды шевелила ветвями, словно прощаясь с кем-то, кто уходит навсегда.       Фэнмянь стоял, прижимая к себе Вэя, чувствуя, как дрожит его тело, как бьётся под рёбрами сердце: часто, испуганно, как дикая птица в клетке. Он гладил его по спине, по мягким, отросшим до поясницы волосам, по плечам, и в каждом прикосновении было то, что нельзя передать словами: «Я здесь. Ты не один. Я не отпущу».       — Пойдём, — сказал он тихо. И Вэй Ин не стал спорить: тихо зашагал рядом, то и дело оглядываясь на улице, словно ища глазами его… А не находя то ли радовался, то ли грустил.       Покои встретили тишиной. Дверь глухо закрылась. Они остались одни.       — Ложись. Тебе нужно отдохнуть.       — Я не хочу отдыхать, — Вэй Ин наконец поднял голову, и в его глазах, красных от слёз, горел тот самый огонь, который Фэнмянь полюбил в нём с первого взгляда. — Я хочу забыть. Хочу, чтобы ты помог мне забыть. Хотя бы на время.       Фэнмянь посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Внутри него боролись два безумца: один — заботливый, осторожный, помнящий о беременности; другой — тот, кто хотел взять, укрыть, зацеловать до беспамятства, чтобы в глазах омеги осталась только любовь, а не боль.       — Ты уверен? — спросил он, касаясь губами виска рядом и в следующую секунду утыкаясь носом в темную макушку.       — Я никогда не был так уверен, — прошептал Вэй Ин. — Я хочу чувствовать тебя. Только тебя. Не Цзян Чэна, не его боль, не прошлое. Тебя.       Он потянул Фэнмяня за руку к большой постели – туда, где царила домашняя идиллия, где пахло хвоей и молоком. Теперь медовый запах лотоса пропитался этим запахом, был неотделим. Кричал о том, что скоро омега станет родителем.       Фэнмянь одним быстрым движением ци зашторил окна. Полумрак накрыл комнату. И Вэй Ин подбросил один из множества талисманов в воздух: ближайшие к кровати свечи зажглись, озаряя их двоих теплом и интимной близостью.       Он раздевал омегу медленно. Так, как читают самую важную книгу в жизни – не торопясь, впитывая каждую страницу, смакуя каждое слово. Сначала снял верхнее ханьфу – темно-красное, с вышитыми лотосами, то самое, которое подарил сам. Потом нижнее, шёлковое, скользнувшее с плеч тихим шорохом.       Вэй Ин стоял перед ним в одной тонкой рубахе, натянутой на округлившемся животе, и смотрел исподлобья: застенчиво и требовательно одновременно. Таким хотелось его запомнить на всю жизнь.       — Ты смотришь на меня так, будто видишь в первый раз, — сказал он, пытаясь усмехнуться, но усмешка вышла дрожащей. Он все еще думал, размышлял и молчаливо рыдал в душе.       — Потому что каждый раз ты – другой, — ответил Фэнмянь, проводя ладонями по его бокам, по рёбрам, по животу — медленно, благоговейно. Стараясь отвлечь от ненужных мыслей. Фэнмянь не хотел, чтобы омега думал о другом альфе. Пусть даже тот был его лучшим другом и даже первым возлюбленным… — Ты растёшь. Ты меняешься. Ты носишь под сердцем наш лотос. Нашу дочь. И каждый раз я открываю тебя заново.       — Сына, — поправил А-Ин, но в его голосе уже не было спора – только томление.       — Спорим? — Фэнмянь поднял глаза, и в них плясали чёртики – редкость для его обычно сурового лица.       — Потом, — выдохнул омега, притягивая его за шею. Он чувствовал, что это мальчик. Чтобы там не говорил Фэнмянь. — Сейчас целуй.       Альфа целовал долго, глубоко, не торопясь. Вкус А-Ина был сливочно-сладким, как лотос в рисовой каше, с той особенной ноткой, которая появляется только у беременных омег — молочной, тёплой, сводящей с ума. Он целовал его губы, подбородок, шею, ключицы, опускаясь всё ниже, останавливаясь у самого живота.       Вэй Усянь откинулся на подушки, тяжело дыша. Его тело, изменённое беременностью, отзывалось на каждое прикосновение острее, чем раньше – грудь налилась, став чувствительной до боли, низ живота приятно потянуло, бёдра сами раздвигались, приглашая. Своего альфу хотелось нестерпимо, хотя тот все еще не пометил его, не привязал к себе на всю жизнь.       — Ты такой красивый, — прошептал Фэнмянь, целуя его живот — туда, где под тонкой кожей угадывалась новая жизнь. — Самый красивый омега из всех.       — Льстец, — выдохнул Усянь, но глаза его блестели – уже не от слёз, а от желания. Щеки рдели, руки нетерпеливо стискивали холодный шелк.       Фэнмянь разделся сам – быстро, не стесняясь, потому что А-Ин любил смотреть. Он знал, как тот замирает, когда альфа снимает одежду, как облизывает губы, разглядывая широкие плечи, сильные руки, шрамы на груди и ниже — память о битвах, которые больше не нужно вести в одиночку. Как у омеги дергается яньский корень, приподнимаясь выше, после того, как он стаскивал с себя последнюю ткань. И как вздыхал, ловя ответный, желающий обладать всем его телом, взгляд.       — Иди сюда, — позвал нетерпеливый омега, раскрывая объятия. — Я хочу чувствовать тебя. Весь.       И Фэнмянь выполнил требование. Опустился рядом, на секунду остужаясь от шелка, но быстро приходя в себя от жгучего желания. Их губы вновь сошлись в ласковом поцелуе, большие руки заструились по телу. То касались вставших сосков, то мягко обрамляли появляющуюся молочную грудь, то игриво дразнили дрожащий член… И, стоило словить губам очередной требовательный стон – растерли смазку меж ягодиц, в который раз врываясь в излюбленное ночами (да и днями, что уж таить) тело пальцами. А-Ин был все таким же узким, как в их первый раз. Таким же горячим. И таким же сладким. И пальцев тому вновь не хватало.       Он вошёл в него своей плотью медленно, осторожно, следя за каждым вздохом, за каждой складкой на лице. Вэй Ин закусил губу, зажмурился, потом расслабился — полностью, без остатка, открываясь ему как книга, которую он знал наизусть, но перечитывал снова и снова. Головка уткнулась в самое чувствительное место, заставляя омегу поелозить на постели и вцепиться в плечи альфы с новой силой.       — Двигайся, — прошептал тот куда то в плечо Фэнмяня. — Пожалуйста.       И Фэнмянь двигался – плавно, глубоко, давая беременному омеге привыкнуть. Если бы альфа не был столь зрел – сдался бы еще в первые секунды и взял Вэй Ина так, как того желал сам. Но сейчас он не мог так поступить. Да и не хотел – омега быстро привык и без всякой помощи. Вздернул ножки сильнее, невыносимо желая продолжения. Но стонал тихо, прикрывая лицо рукой, чтобы не услышали слуги, но Фэнмянь прижал эту руку к подушке, заставил смотреть в глаза.       — Не прячься, — сказал он, выходя из влажной дырочки, чтобы затем – насадить Усяня как следует. И получить громкий стон. — Весь орден пусть слышит, что ты – мой.       — Твой, — хрипло выдохнул Вэй Ин, закатывая глаза и чувствуя, как внутри нарастает волна, как тело сжимается вокруг него, как мир сужается до двух сплетённых тел и одного маленького сердца, бьющегося где-то между ними. — Только твой. Всегда.       Фэнмянь не дал ему кончить так скоро: схватил омежий член и сжал у основания, вырывая у юноши недовольный стон… А затем еще и еще, шлепая по ягодицам яйцами. Выходил и снова входил, растягивая и наслаждаясь пульсацией. Целовал в губы, щеки, подбородок, шею… Покусывал дрожащие плечи, мочку уха и снова и снова брал его, как в последний раз. Сначала один. Затем сразу второй…. Вэй Ин старался помогать, но уже достаточно большой и тяжелый живот не давал ему подмахивать бедрами как следует. Но Фэнмянь и без этой помощи довел их обоих до второго окончания.       Они кончили почти одновременно – Вэй Ин с тихим всхлипом, вцепившись в спину альфы, Фэнмянь – с глухим стоном, уткнувшись в шею омеги, вдыхая полюбившийся аромат и прикусывая кожу совсем близко с пахучей железой. Омега вздрогнул, ожидающе замирая и даже чуть наклоняя голову в другую сторону… Но альфа только бегло слизывал солоноватый пот с железы. Не оставил метку. Но все равно назвал своим.       Он не вышел — остался внутри, чувствуя, как Вэй Ин пульсирует вокруг него, как медленно отпускает напряжение, как слёзы удовольствия на его щеках смешиваются с потом.       — Я люблю тебя, — сказал Фэнмянь, целуя мокрую щеку. — Бесконечно. До конца.       — И я, — прошептал омега, обнимая его ослабевшими руками. — Даже когда ты слишком серьёзный. Даже когда ты ворчишь. Даже когда ты заставляешь меня есть эту противную печень.       — Она полезна для ци, — машинально ответил Фэнмянь. А затем глупо улыбнулся, не ожидая такого быстрого ответа от самого себя.       — Вот поэтому я тебя и люблю, — Усянь усмехнулся сквозь остаточные слёзы, и быстро те смахнул с ресниц рукой, окончательно расслабляясь. И чувствуя, как снова остался пустым. Это чувство всегда застывало где то внизу, неприятно отдаваясь по всему телу. — Ты зануда. Но мой зануда.       Они лежали в обнимку, слушая дыхание друг друга и ловя третье сердцебиение с помощью своей ци. Вставать не хотелось. Но оба знали, что прошло уже много времени. Нужно было готовиться к семейному ужину.       — Фэнмянь, — позвал омега, вставая с чужого плеча и улыбаясь альфе рядом.       — Ммм?       — Спасибо. За то, что ты есть.       — Не за что.       — Нет, правда. Если бы не ты, я бы сейчас, наверное, пил вино где-нибудь в городе и приставал к служанкам. А я тут… Лежу с альфой своей мечты и жду ребёнка.       — С альфой своей мечты? — Фэнмянь приподнял бровь, точно так же, как делал во время разговор со старейшинами. Словно Усянь высказал какую-то глупость и нелепицу.       — Ну, ты был не совсем моей мечтой, — омега хитро прищурился, пойманный на вылетевшем слове. — Я мечтал о ком-то помоложе и поглупее. Но ты… ты выигрываешь стабильностью.       — Убью, — пообещал Фэнмянь беззлобно.       — Не убьёшь. Я беременный.       — Это временно.       — А любовь – вечно.       Они рассмеялись, и на этом смехе, лёгком, как осенний ветер, ушла последняя тяжесть. Не навсегда, но хотя бы на сегодня.       Потом Вэй Ин уснул. Прямо на груди у Фэнмяня, подложив ладонь под щёку, как маленький ребёнок. Альфа долго смотрел на него, на его спокойное лицо, на тень ресниц, на чуть приоткрытые губы, и думал: «Как я жил без него? Как я вообще существовал эти двадцать лет?»       Ответа не было. Был только этот миг — тёплый, солёный от пота, пахнущий любовью и молочными лотосами.

***

      К вечеру Вэй проснулся от голода: ребёнок внутри требовал еды, и требовал громко, настойчиво, пинками под рёбра.       — Твой сын – бандит, — пожаловался он Фэнмяню, который уже успел одеться и отдать распоряжения слугам.       — Дочь, — поправил Фэнмянь, подавая ему свежее ханьфу. — И она просто знает, чего хочет.       — Вся в тебя, — буркнул Вэй Ин, натягивая одежду. Живот уже не скрывался ни под какими хитростями кроя, и он смирился — пусть видят. Пусть все видят. Это его жизнь, его ребёнок, его любовь.       Они спустились в малую столовую. Ту, где раньше собирались только самые близкие. Фэнмянь переставил мебель: убрал место Юй Цзыюань, поставил на его место стол Вэй Ина – справа от себя, где положено сидеть супруге.       — Это… — Вэй Усянь замер у стола. — Это место ведь…       — Твое, — спокойно сказал Фэнмянь, помогая ему сесть. — Если ты, конечно, не передумал.       — Я не передумал, — уверенно сказал тот, опускаясь на подушку и аккуратно касаясь живота. — Просто… Это странно. Сидеть там, где раньше сидела она.       — Привыкнешь.       Яньли появилась вовремя, мило и неловко улыбаясь Вэй Ину и отцу. Очевидно, слабо, но чувствовала исходящий от них запах соития. Они ждали Цзян Чэна. Слуги уже внесли первые блюда – суп с тофу, паровые овощи, рис, рыбу на пару (Вэй Ин не переносил запах жареной). Каждому на стол поставили напитки и тихонечко ушли.       Цзян Чэн вошёл без стука, остановился на пороге, обводя комнату тяжёлым взглядом. Увидел Вэй Ина на месте матери. Увидел, как тот легко, естественно выглядит с животом сейчас. Внутри неприятно зашевелилось: «это должен был быть мой ребенок».       — Садись, — сказал Фэнмянь, указывая на место напротив Вэй Ина. Слева от него теперь было свободно. Навсегда.       Молодой альфа сел. Молча, не глядя ни на отца, ни на того, кто когда-то был его братом. Он взял пиалу, налил себе вина, выпил залпом, налил ещё.       — Ешь сначала, — сказал Фэнмянь. — Вино подождёт.       — Я не голоден.       — Тогда просто сиди. Но не пей на пустой желудок.       Чэн поставил пиалу обратно, и молча уставился в стену.       Вэй Ин взял палочки, но есть не мог – кусок в горло не лез. Он чувствовал запах Чэна – горькую полынь и грозовую свежесть, с металлической ноткой, которая раньше почти отсутствовала. Запах пробудившегося альфы. Запах желания, обиды, боли.       — А-Чэн, — позвал он тихо.       — Не называй меня так, — отрезал молодой альфа. — Ты потерял это право.       Омега вздрогнул, но не опустил взгляд. Только сильно сдавил в руках палочки.       — Как мне тебя называть?       — «Молодой господин Цзян». Или просто «ты». Мне всё равно.       — А-Чэн, — вмешалась Яньли, и в ее голосе прозвучал мягкий упрек. — Мы сели здесь вместе, чтобы поговорить. Не нужно оскорблять..       — Я не оскорбляю, — Цзян Чэн наконец повернулся к отцу, не желая случайно обидеть сестру, и в его глазах горел тот самый огонь, который Фэнмянь видел в зеркале много лет назад. — Я констатирую факт. Он – твой будущий супруг. Он сидит на её месте. Он носит твоего ребёнка. Чего ты хочешь от меня? Радостных поздравлений?       — Я хочу, чтобы ты остался в этой семье, — твёрдо сказал Фэнмянь. — Ты — мой сын. Ты – будущий глава ордена. Я люблю тебя. Но я люблю и его. И я не буду выбирать.       — Ты уже выбрал, — горько усмехнулся Чэн. — Когда он переехал в твои покои. Когда ты развёлся с матерью. Когда ты… — он запнулся, сжал кулаки. — Ты выбрал его. И я не виню тебя. Правда. Не виню.       Он перевёл взгляд на омегу — долгий, тяжёлый, в котором смешались любовь и ненависть, нежность и отвращение.       — Я виню себя. За то, что не успел. За то, что испугался. За то, что уехал в этот проклятый Гусу и оставил тебя здесь. С ним.       — Если бы ты остался, — тихо сказал Вэй, — ничего бы не изменилось. Я всё равно полюбил бы его.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что он ждал меня двадцать лет. А ты… ты даже не мог сказать, что любишь.       Цзян Чэн побледнел. Эти слова попали в цель – в самую больную точку. Грудь сдавило так, словно на него накинулась сотня живых мертвецов.       — Ты прав, — сказал он после долгого молчания. — Я трус. Я всегда был трусом. Я боялся признаться тебе, боялся отца, боялся матери, боялся всего. А он… он просто взял.       — Не просто, — сказал Фэнмянь, оставляя вино в стороне. — Я ждал. И страдал. И думал, что схожу с ума. Но я не отступил.       — Потому что ты – альфа, — бросил Цзян Чэн.       — Потому что я – мужчина, который знал, чего хочет.       Чэн замолчал. Налил себе ещё вина, выпил, поставил пиалу. Он тоже знает, чего хочет. Неужели теперь – ему брать силой беременную омегу?       — Что теперь? — спросил он, глядя в стол. — Мне притворяться, что всё хорошо? Что я не хочу… — он не договорил, но и так было понятно.       — Не надо притворяться, — сказал Вэй Усянь. — Просто… будь рядом. Как брат. Как дядя. Как друг. Со временем боль утихнет.       — А если не утихнет?       — Тогда мы будем жить с этой болью, — ответил Фэнмянь. — Как живут с шрамом. Он не проходит, но перестаёт болеть.       Цзян Чэн поднял голову, посмотрел на отца, потом на Усяня. На его живот. На то, как сейчас он бессознательно гладит округлившийся бок. «Из него выйдет самый лучший родитель. И самый лучший супруг» – вдруг пронеслось в его голове. Руки покрылись венами. Но он быстро выдохнул, растирая тыльные стороны ладоней.       — Я попробую, — сказал он наконец. — Не обещаю, что смогу. Но попробую.       — Этого достаточно, — кивнул Фэнмянь.       Они продолжили трапезу в молчании – каждый думал о своём. Вэй Ин жевал рыбу без вкуса, чувствуя, как ребёнок внутри успокаивается, как запах Цзян Чэна постепенно теряет остроту, как напряжение в комнате сменяется тяжёлым, но терпимым миром.       После ужина молодой альфа ушёл первым — сказал, что устал с дороги. Яньли, разрываясь между братьями, все таки решила догнать ушедшего, оставляя Усяня с тем, кто точно позаботится о нем. Фэнмянь не удерживал.       Вэй Ин сидел за столом, глядя в опустевшую пиалу, и думал: «Мы выжили. Сегодня мы выжили. А завтра будет новый день». Фэнмянь подошёл сзади, положил руки на плечи, мягко те разминая.       — Ты молодец, — сказал он. — Держался хорошо.       — Я боялся.       — Это не считается. Ты беременен, тебе можно.       А-Ин усмехнулся и, не без помощи, поднялся, прижимаясь спиной к широкой груди.       — Фэнмянь, а он правда попробует?       — Он правда попробует. Он — мой сын. А Цзяны не сдаются.       За окном опускалась ночь, зажигая первые звёзды. Озерные птицы давно спали, и только ива у воды тихо шелестела ветвями, провожая уходящий день.

***

      Следующие дни потянулись медленно, как патока в холодную погоду.       Вэй Ин вставал рано — лотос внутри требовал движения, пинал рёбра, заставлял ходить по саду. Он выходил на веранду, дышал осенним воздухом, смотрел, как солнце поднимается над лужами. И думал. Думал-думал-думал. О Цзян Чэне, о Фэнмяне, о себе и ребенке. Спустя столько времени с главой ордена – Усянь не сомневался в своем поспешном выборе. Всецело доверял взрослому альфе во всем: рассказывал о всяких своих проделках, о которых мужчина до этого не знал, и просил совета, когда требовалось. Фэнмянь никогда не кричал на него, тем более не поднимал руки и даже не пытался воспользоваться феромонами для подавления его воли. Лишь любил, лелеял и ценил. Иногда злился, но недолго. Быстро отходил и спокойно объяснял в чем Вэй Ин не прав. И обязательно помогал исправиться.       Ему часто приходило в голову сравнение отца и сына. Как бы все сложилось, если бы он выбрал Цзян Чэна? Зная его натуру – таких спокойных месяцев ему было бы не видать. Вэй Ин часто спорил с братом по всякой ерунде… И так бы точно осталось и в их иных отношениях. Впрочем, грубость молодого альфы точно бы проглядывалась не только в словах и действиях… Думая о Цзян Чэне в таком ключе, Вэй Усянь моментами ловил себя на мысли, что представлял его, вместо Фэнмяня, в постели… И почему то внизу в тот же момент скручивался горящий бутон вожделения. Фэнмянь хоть и был альфой, но сам по себе был спокойным. И это все равно влияло на их секс. Казалось, что Цзян Чэн – не спрашивал бы, не просил, а брал-брал-брал. Везде и так, как захотел сам. Эта повышенная энергичность была присуща, по-большей части, лишь молодым. И Вэй Ину, в глубине души, было обидно, что он не успел испытать такой любви… Но изменять своему партнеру – Вэй Ин никогда не будет. Он любит Фэнмяня. Он любит их маленький драгоценный лотос…       Цзян Чэн тоже вставал рано – привычка, выработанная в Гусу, никуда не ушла. Иногда они сталкивались на дорожках. Вэй Ин кивал, Чэн отвечал коротким «Вэй Усянь» или просто отводил взгляд. Омеге было неловко. Альфа же знал, чего хотел, и злился. Злился, что никогда не сможет коснуться Вэй Ина так, как хотел: со страстью, с любовью… Там, под нижними одеяниями. Что не сможет прижать к себе омегу и впиться клыками в его загривок, оставить метку. И знать, что теперь он принадлежит только ему…       Через пару дней таких странных встреч омега позвал его завтракать в свои покои. И чтобы это не выглядело странно и двусмысленно – слуги были под дверью. И наверняка слышали многое. Фэнмянь утром, как это часто бывало, был занят делами ордена.       — Садись, — сказал он, указывая на место напротив. — Слуги принесли рисовую кашу с тыквой. Ты любишь такую.       — Откуда ты помнишь? — буркнул альфа, но сел и даже принюхался к еде. И не только к ней. В главном зале под этим давлением со стороны отца – он не успел ощутить аромат Вэй Ина. Ему было до боли интересно знать, чем пахнет такой несносный омега… Оказалось, что он пах лотосами. Молодыми, впервые раскрывшимися… Медово-молочными. От Вэй Ина пахло беременностью. И этот запах почему-то не отталкивал, а притягивал. В нижних штанах стало мало места.       — Я всё помню, — тихо ответил Усянь. — Как ты не любишь кинзу. Как ты прячешь сладкое под подушку. Как ты… как ты смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.       Цзян Чэн поднял голову и нахмурился, отгоняя наваждение. В его глазах мелькнуло что-то: то ли боль, то ли надежда, то ли гнев.       — Зачем ты это говоришь?       — Чтобы ты знал: я не забыл. Я просто… выбрал. И теперь хочу, чтобы мы остались семьёй. Как братья.       — Легко тебе говорить, — усмехнулся Чэн, все таки берясь за кашу. — Ты получил, что хотел.       — А ты разве не хочешь мира?       Цзян Чэн промолчал. Вэй Ин не стал давить. Тоже взялся за еду. Они еще успеют построить семейные отношения, омега был в этом уверен. Хоть и не на все сто процентов…       День за днём Усянь пытался строить этот мост. Все это две недели каникул Цзян Чэна.       Он показывал альфе свои новые талисманы – те самые, которые больше не взрывались. Тот смотрел, хмурился, иногда кидал короткие замечания: «здесь линия ци слишком тонкая», «а если добавить удерживающую печать?». Вэй удивлялся — Чэн действительно разбирался. Гусу не прошёл даром.       Он звал его на вечернюю прогулку по саду — медленную, потому что ему было тяжело ходить. Цзян Чэн шёл рядом, иногда поддерживал под локоть, когда он спотыкался. Не говорил ни слова, но и не уходил. А-Чэн наслаждался этим запахом, этим голосом, этой улыбкой… Все было иначе. Но это «иначе» было ярче всех лет вместе.       Омега рассказывал о том, как Фэнмянь готовит ему имбирный чай по утрам, как читает вслух древние трактаты, чтобы ребёнок привыкал к голосу отца. Чэн слушал, сжимая кулаки в карманах ханьфу. Злился, обижался… Но не отпускал. Пусть так! Пусть тот рассказывать про другого… Пусть улыбается, видя его отца… Пусть носит его ребенка… Вэй Ин всегда был и будет только его!       — Ты счастлив? — спросил он однажды, глядя в воду. Он знал ответ. Видел его каждый день. Но все равно спросил… Все еще теребя надежду за потрёпанную одежку.       — Очень, — ответил Вэй Ин без колебаний. — Впервые в жизни.       — Тогда… — Чэн запнулся. Сердце, ци – все остановилось. Хотелось плакать, кричать, достать меч и растерзать отца прямо в его рабочем кабинете. Но он лишь выдыхает, отводя взгляд от омеги. — Тогда ладно.       Это было не прощение. Это было согласие не разрушать. Или хотя бы попытаться не сломать то, что наконец построилось, спустя двадцать лет чужих ожиданий.       Ночами Цзян Чэн не спал.       Он лежал в своей старой комнате, где всё ещё пахло детством — деревом, семенами лотоса, немного Вэем. Еще не пробудившимся, но сладким. Тот запах въелся в стены за годы, и теперь ничто не могло его выветрить. И как он раньше не замечал, что его брат – омега? Складный, шумный, веселый, красивый… Безумно красивый. Но не его. Теперь – не его.       Он сжимал подушку, вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри поднимается волна — гнева, желания, отчаяния. Он хотел кричать. Хотел разбить что-нибудь. Хотел ворваться в спальню отца, вытащить омегу оттуда и сказать: «Ты мой. Ты всегда был моим».       Но он не делал этого. Потому что знал: Вэй Ин счастлив. По-настоящему, впервые в жизни. И если он, его брат, разрушит это счастье, то потеряет даже то малое, что осталось — право быть рядом, видеть его улыбку, слышать его смех.       Он переворачивался на спину, смотрел в потолок и считал балки. Иногда, под утро, ему удавалось уснуть. Иногда — нет. Но всегда, всегда Усянь был в его мыслях. Обнаженный, в одежде, смущенный, грубый, слабый, сильный, с животом и без – любой. И любым он ему нравился.       Усянь тоже не спал. Он лежал в объятиях Фэнмяня, слушая его ровное дыхание, и думал. О Чэне. О том, как он смотрит на него — голодно, тоскливо, безнадёжно. О том, как тот сжимает кулаки, когда видит, как Фэнмянь целует его в лоб и держит за руки или гладит живот.       Он знал, что Цзян Чэн страдает. И знал, что не может ему помочь — не так, как он хочет. Единственное, что он мог — не дразнить, не показывать свою близость с Фэнмянем слишком открыто, дать брату пространство.       — Ты спишь? — шептал иногда Фэнмянь, чувствуя, что омега взбудоражен мыслями. Как его ци вибрирует под этим натиском, вырываясь мелкими вспышками, проникая в тело альфы рядом и будя его.       — Нет. Думаю.       — О нём?       — О нём. О нас. О том, как сделать так, чтобы всем было не так больно.       — Не получится, — Фэнмянь гладил его по животу. — Боль это часть любви. Её нельзя убрать, не убрав саму любовь.       — Тогда пусть она утихнет. Со временем.       — Со временем – да.       Они замолкали. Вэй Усянь прижимался к альфе, чувствуя его тепло, его запах хвои и дождя, и верил, что время действительно лечит.

***

      Последний вечер перед отъездом выдался холодным. Небо затянуло тучами, ветер срывал с деревьев последние листья, швырял их в ледяную воду.       Омега стоял в небольшой мастерской, которую выпросил у главы ордена, перебирая талисманы – хотел дать брату с собой несколько штук, для защиты. Он уже упаковала их в шёлковый мешочек, когда дверь открылась.       Чэн вошёл без стука. Запах полыни и грозы ударил в ноздри сильнее обычного. Пахло опасностью, животной страстью и ядовитой любовью. Это притягивало, вопреки всему.       — Цзян Чэн? Ты чего?       Вэй Ин обернулся, вопросительно приподнимая бровь и оставляя мешочек на столе позади. Где-то внутри от учащенного сердцебиения проснулся малыш, сонно завозился.       Альфа не ответил. Шагнул вперёд — быстро, как хищник. Вэй Ин неуверенно попятился в сторону, но уперся спиной в стену. Живот неприятно потянуло вниз. Глаза напротив кричали о желании обладать. Но Вэй Ин не мог кричать или ругаться. Не на первую любовь. Не на того, кого любил… И к кому тянуло, вопреки всему.       — Цзян Чэн, не надо…       — Надо, — его голос был низким, хриплым, почти незнакомым. — Я уезжаю завтра. На полгода. И я не хочу уезжать, не сказав…       — Что не сказав?       Омега смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как ребёнок внутри окончательно проснулся, но настороженно замер, уперев ручки в его живот. Этот голос был малышу незнаком. Казался угрожающим.       Молодой альфа навис над омегой, упёрся руками в стену по обе стороны от головы. Его глаза горели красным, отчаянным огнем. И Вэй Ин не мог шевельнуться. Как тогда, когда его схватили трое адептов. Запах вскружил голову, осел в коре головного мозга, заставляя подчиняться. Цзян Чэн подавлял его волю. Абсолютно осознанно и бессовестно.       — Я люблю тебя, Вэй Ин. Не как брата. Как омегу. Как того, кого хочу чувствовать под собой каждую ночь.       — Цзян Чэн! Хватит…       Вэй Ин скулил. Ему было больно. Больно этих слов, больно от плотоядного взгляда, больно этого нажима извне.       — Нет. — Он наклонился, почти касаясь губами его губ. И смотрел прямо в серые большие глаза. — Ты будешь слушать. Я хочу поставить на тебе свою метку. Прямо здесь, на железе. Чтобы все знали — ты не его. Ты мой. Я хочу, чтобы ты принадлежал мне.       — Ты не сделаешь этого, — прошептал омега, хотя сердце колотилось как бешеное. Знал ведь, что может. Сейчас, когда сходит с ума от желания и терзаний… Вэй Усянь тоже сходил. И ноги его дрожали, а в горле стоял ком. Фэнмянь никогда так не говорил с ним. И отчего то омежья сущность взбунтовалась против любви к Фэнмяню. Невыносимо захотелось узнать: сможет ли Цзян Чэн взять его прям здесь и сделать своим?       — Знаю, — все таки выдохнул молодой самец, явно сдерживаясь из последних сил.— Не сделаю. Потому что ты не захочешь. Потому что отец убьёт меня. Потому что я… я не хочу быть таким, как мать.       Он резко поцеловал его. Накрыл своим губами. Жёстко, жадно, почти больно. Вэй Усянь замер на секунду — тело помнило старые чувства, ту любовь, которую он когда-то к нему испытывал. И в глубине души все еще питал…. Он не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул — просто стоял, чувствуя, как губы альфы дрожат, как его пальцы впиваются в его бедра, как он сдерживает рыдания, но все равно страстно желает почувствовать его своим. Хотя бы на мгновение… Хотя бы представить, что этот ребенок внутри – его. Любовь, что испытывает омега, адресована – ему. Вей Усянь – полностью его.       Поцелуй длился вечность. А потом Цзян Чэн отстранился. Красный, со слюной на губах и безумно красивый. Молодой, взбалмошный, горячий… Влюблённый альфа       — Прости, — сказал он, не глядя на него. — Прости, что я такой. Что не смог. Что опоздал.       Он развернулся и вышел, даже не взглянув на мешочек с талисманами. Даже не посмотрев на омегу.       Вэй Усянь сполз по стене на пол лишь после того, как дверь глухо закрылась, обхватив живот руками. Ребёнок заворочался — встревоженно, словно чувствовал смятение. Тело дрожало. Силы постепенно возвращались. Но ребенок вдруг начал пинаться. Так, что Вэй Ина сломало по полам от новой волны боли.       — Всё хорошо, — прошептал он, хватаясь за рядом стоящий столик. — Всё хорошо, маленький. Это просто… это просто прощание.       Он сидел так долго, пока за окном не стемнело, пока малыш не устал. Потом пошатываясь встал, взял мешочек с талисманами и написал короткую записку: «Носи с собой. Я буду скучать. Вэй Ин».

***

      Утром небо было серым, готовым вот-вот пролиться то ли дождем, то ли уже снегом.       Цзян Чэн стоял на главном дворе, окружённый своими заклинателями. Его меч висел на поясе, сумка была перекинута через плечо — и к ней был привязан шёлковый мешочек с талисманами.       Фэнмянь вышел попрощаться. Коротко, по-мужски: кивнул, сказал «пиши», пожал руку. Чэн ответил так же сдержанно, но в его глазах мелькнуло что-то — может быть, благодарность за то, что отец не спросил о вчерашнем.       Яньли ласково обнимала брата, желая ему хорошего пути и удачи. Явно не хотела опять прощаться.. Но только грустно улыбалась. Иначе было нельзя.       А потом на крыльцо вышел Вэй Усянь. Он был в тёплом ханьфу, лицо его было бледное, но спокойное. Глаза горели странной смесью чувств: стыдом, отголоском любви и прощанием.       — Береги себя, — выдавил из себя Вэй Усянь. — И… возвращайся.       Будущий глава клана кивнул. Вскочил на меч и резко взмыл в воздух. Его заклинатели — следом.       Омега стоял на крыльце, глядя, как фигура Цзян Чэна тает в сером небе, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не от любви. От потери — потери того, что могло бы быть, но никогда не случится.       Фэнмянь подошёл сзади, обнял его за плечи. Повернул к себе лицом и мягко вытер слезы.       — Ты плачешь.       — Он поцеловал меня вчера, — сказала Вэй Ин, не имея больше сил скрывать. — Сказал, что хочет поставить метку. Но не поставил.       — Я знаю, — тихо ответил Фэнмянь. — Я чувствовал его запах на тебе.       — Ты злишься?       — На него — да. На тебя — нет.       — Я не хотел его провоцировать. Он и так… он и так страдает.       — Он справится, — Фэнмянь поцеловал юношу в висок, беря его руки в свои и направляя обратно в теплые покои. — Мы все справимся.       Вэй Усянь прижался к его плечу, тяжело вздохнул и не торопясь направился следом. Ветер доносил последние отголоски запаха полыни и грозы — но они становились всё слабее, и скоро их совсем не осталось.       Он знал, что Цзян Чэн вернётся. Через полгода. И тогда всё начнётся заново или закончится навсегда. Но сейчас, в эту минуту, он позволил себе просто дышать. И любить того, кого любил все это время в ответ. На капюшон плаща упала первая легкая снежинка. Зима медленно входила в свои права. Настроение ожидания и потери настигло вместе с первым снегом, окутав безрадостной тягой к изменением. И только любовь и поддержка Фэнмяня и Яньли – держали омегу на плаву. Ровно до того момента, как Фэнмянь нашептал ему о скорой свадьбе.