Два берега одной реки

      Он не планировал этого, по крайней мере, не сегодня. Не этим утром, когда небо было низким и серым, а первый снег падал в воду и таял, оставляя на поверхности крошечные, мгновенно пропадающие воронки.       Фэнмянь вышел на веранду, где Вэй Ин уже сидел, поджав ноги, и с остервенением жевал имбирный пряник. Живот, круглый и тяжёлый, мешал ему сидеть прямо, поэтому он откинулся на столб, вытянув ноги, и щурился на медленно летящий снег, как кот, которого разбудили раньше времени.       — Ты чего такой хмурый? — спросил омега, не глядя на него. Тот чувствовал его напряженный феромон и только по нему мог определить чужое настроение. — Опять старейшины достали? Или Цзян Чэн письмо прислал с проклятиями?       — Ни то и ни другое, — Фэнмянь сел рядом, положил руку ему на живот — туда, где ворочалась маленькая жизнь. И мягко улыбнулся касанию откуда то изнутри. Малыш уже проснулся и сразу узнал голос отца. — Я думал.       — Опасно думать в твоём возрасте. Голова заболит.       Вэй Ин усмехнулся, но усмешка вышла добрая, тёплая. Он доел пряник, слизнул крошки с пальцев и наконец повернулся к Фэнмяню. Серые глаза с интересом взглянули на него, не давая отвести взор.       — О чем думал?       Фэнмянь молчал. Снег падал на его плечи, на тёмные волосы, на сложенные на коленях руки. Усянь терпеливо ждал — он уже научился не торопить этого человека. Слова у него рождались медленно, как корни лотосов под водой, но потом держали крепко.       — Вэй Ин, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы ты стал моим супругом.       Омега замер. Пряник застрял где-то в горле. Ветерок затеребил полы плаща, сдувая те в сторону.       — Ты это… — он прокашлялся, похлопал себя по груди, не желая принимать помощь со стороны. — Ты уверен? Мне не послышалось, Фэнмянь?       — Нет, Вэй Ин, ты правильно меня понял.       Фэнмянь повернулся к нему всем телом, взял его ладони в свои — холодные, сильные, с мозолями от меча. И опустился к тонким пальцам губами, нежно целуя каждую фалангу…       — Я ждал тебя двадцать лет. Не знал, что жду именно тебя. Думал, что жду покоя. А ждал вот этого — твоего «доброе утро», твоих талисманов, которые всё ещё иногда взрываются, твоего живота, в котором растёт наша жизнь.       — Сын, — поправил Вэй Ин опять, и в его хитрых глазах уже плясали чёртики. — У нас будет сын. Я же говорил.       — Сын, — согласился Фэнмянь. Он уже устал спорить с этим упертым омегой. И решил наконец сдаться… Но было бы действительно грустно проиграть в их давний спор про смену пеленок. Глава ордена и уход за ребенком? — Я хочу, чтобы он родился в законном браке. Чтобы старейшины, которые до сих пор кривятся при твоем имени, кланялись тебе при встрече. Чтобы ты перестал быть «той самой омегой» и стал просто… моим.       — Я и так твой, — Вэй Ин обиженно дёрнул плечом, но руки не отнял. Поймал заминку альфы и мягко коснулся его подбородка тем же пальцем, на котором был оставлен последний поцелуй. — Ты хочешь сделать меня официальным хозяином Пристани Лотоса?       — Хочу. Ты ответственный и умный, Вэй Ин. Я доверяю тебе… Но все равно буду приглядывать.       Вэй Ин фыркнул, показал язык, но все же усидел на месте. Он не обижался, но на душе заскребли кошки:       — За мной не нужно следить, я не ребенок!       — Не спорь, — Фэнмянь сжал его пальцы. — Я хочу, чтобы всё было по правилам. Не для клана, а для нас. Чтобы ты знал: я выбираю тебя не потому, что ты носишь моего ребёнка. И не потому, что ты красивый омега. А потому, что ты — Вэй Усянь. Безумный, несносный, вечно лезущий не в своё дело.       — Это комплимент? — прищурился Вэй, наконец не сдерживая улыбку.       — Это правда.       Он замолчал. Снег начал падать гуще, укрывая их плечи белой накидкой. Ветер стих.       — Через месяц, — снова сказал Фэнмянь. — Я хочу, чтобы ты стал моим мужем.       — А если я откажусь?       Вэй Ин склонил голову набок, и в его глазах горел тот самый игривый огонек.       — Ты не откажешься.       Фэнмянь весело хмыкнул, вновь приникая к чуть замерзшим рукам. Он желал их согреть. И дыхание с мягкими ласками постепенно возвращали коже спокойный розоватый цвет.       — С чего такая уверенность?       — Потому что ты меня любишь. — Фэнмянь сказал это просто, как факт. — И потому что я обещал ждать тебя всю жизнь, а ты обещал не заставлять ждать слишком долго.       Вэй Ин молчал несколько секунд. Потом вдруг рассмеялся — звонко, по-мальчишески, так, что снежинки на его ресницах задрожали.       — Ты, старый лис, — он ткнул Фэнмяня в грудь, но по-доброму. — Ты всё продумал, да? И украшения уже заказал? И ханьфу?       — Не всё, — признался Фэнмянь, не желая врать или скрывать. Знал, что юноша наверняка догадывался и без его ответа. — Я ждал твоего согласия.       — А если б я отказал? Выбросил бы ткани?       — Убрал бы до лучших времён.       Омега посмотрел на него изучающим взглядом, а потом вдруг наклонился вперед и поцеловал — быстро, крепко, с прикусом. Так, что Фэнмянь опешил. А когда решил ответить, чужие губы уже оставили его.       — Да, — наконец ответил юноша, отстраняясь и переводя дух. — Я согласен. Через месяц – так через месяц. Только чур я выбираю блюда на торжество.       — Какие захочешь.       — И чтобы не было этой дурацкой церемонии с троекратным поклоном. У меня живот, я не смогу кланяться.       — Вэй Ин…       — И чтобы после свадьбы ты целый месяц делал мне массаж.       — Договорились.       Вэй Усянь тяжело выдохнул, откинулся на столб, положил руки на живот. На его губах теперь играла счастливая улыбка, озаряя обычно задумчивое лицо омеги яркими красками. Не такое ближайшее будущее он себе представлял еще год назад… Теперь все было по другом: он – омега, который станет родителем и выйдет за главу собственного ордена.       — А ты говорил — ждал. Если бы ждал — предложил бы мне сразу.       — Боялся, — честно признался Фэнмянь. — Ты — единственный человек, которого я боюсь. И не хочу терять.       — Не потеряешь, — юноша зевнул, прикрывая рот ладонью. В последнее время ему часто хотелось спать после еды. — Куда я от тебя денусь? С моим-то животом и с твоей заботой.       Он помолчал недолго, пока накручивал один свой длинный локон на палец, ловя чужое особенно чуткое внимание. А затем добавил тише:       — Фэнмянь.       — Да?       — Спасибо, что спросил. Я думал, ты никогда не решишься.       — Я тоже так думал.       Они сидели под снегом, глядя, как белые хлопья ложатся на деревянные мостики, на тёмную воду, на их сплетённые руки. И в этом молчании было больше, чем в долгих речах.       — Слушай, — Вэй вдруг оживился: понял, что не хочет следовать всем ненужным и глупым правилам для омег и женщин. Но в моменте осознал, что теперь каждое его решение будет влиять на отношения с другими кланами. Он больше не принадлежит сам себе. Теперь весь орден будет его семьей, под его вниманием и защитой.— Ты действительно уверен, что хочешь этого? Я ведь… Сын слуги.       Молчание, вонзившееся мечом между ними, давило на плечи. Вэй Ин опустил глаза вниз, ощущая на губах горький привкус от этого словосочетания… А Цзян Фэнмянь напрягся. Всего на пару мгновений. Вэй Чанцзэ теперь лишь юношеская любовь. Блеклая, болезненная тень.       — Вэй Ин… Я готов тысячу раз повторить тебе, что хочу и желаю этого.       Рука альфы мягко касается прохладной щеки, соскальзывая с нее на подбородок, заставляя тот приподняться. Теперь они смотрели друг на друга. Так, как умели лучше всего: с любовью и искренностью.       — Я хочу видеть тебя счастливым рядом с собой. Всегда. Чего бы мне это не стоило.       — Фэнмянь….       — А-Ин, нет. Больше не говори так про себя. Я не стесняюсь тебя. И хочу, чтобы и ты не стеснялся самого себя.       Он не дает омеге погружаться в ненужные мысли: терпеливо и мягко прижимает к своей груди, окутывая успокаивающим ароматом. Ему нельзя переживать. Особенно о том, что не имеет смысла.       — Фэнмянь… Я тоже этого хочу. Правда! Но…       — Без «но», Вэй Ин.       Омега вдруг послушно замолкает, утыкаясь носом в мягкую ткань под собой. Пусть Фэнмянь думает, что он не видит этого «но». Пусть помогает ему забыть об этом.       — Через месяц я стану вторым по значимости человеком в ордене. Старейшинам это не очень понравится…       — И пусть. Главное, что главе ордена понравится.       — Не сомневался. — вдруг улыбается Вэй Ин, высвобождаясь из цепких рук и желая самолично подняться. Было, мягко говоря, не удобно. И альфа подхватывает его, помогая в этом нелегком деле.       — Пойдем в покои. Лекарь скоро прибудет.       — Опять?       — Не опять, Вэй Ин.       — А снова! Фэнмянь, я здоров! И хорошо себя чувствую!       — Конечно, как иначе? Я с тебя глаз не спускаю.       Конечно, это была заслуга Фэнмяня… Ведь Вэй Ин бы точно ленился выполнять каждый день все рекомендации лекаря. Но он никогда этого не признает! И лишь показывает язык, устремляясь быстрым шагом обратно в тепло.       Фэнмянь вздохнул, но в глазах его плясал тот редкий, тёплый огонек, который Усянь видел только наедине. Фэнмянь, безусловно, любил его безумно. И это осознание грело душу омеги лучше любого очага. Ребенок в животе тоже поддался странному порыву радости и нежности, стоило только оказаться в тепле – и зашевелился, изнутри поглаживая его ручками. Живот моментально защекотало, но он сдержался и в следующую секунду утонул в объятиях своего будущего супруга.       Снег всё падал и падал, укрывая Пристань Лотоса белым покрывалом. Через час после разговора на веранде уже каждый адепт Юньмэн Цзян знал: глава ордена женится на Вэй Усяне. И не просто «берёт в дом» — женится. По всем правилам: с красным ханьфу, с церемонией, с приглашениями.

***

      Старейшины узнали одними из первых. И, как и следовало ожидать, не обрадовались.       — Это безумие, — шипел старейшина У, тряся бородой на следующем же утреннем совете. — Омега без рода, бывший приёмыш, да ещё и беременный от главы до свадьбы! Что скажут соседние кланы?       — Что я счастлив, — спокойно ответил Фэнмянь, даже не поднимая глаз от свитков. Он знал, какая будет реакция старцев. Но был неумолим. Свадьба с этим омегой значила для него так много, что это нельзя было даже сравнивать с церемонией его молодости.       — Но репутация ордена..!       — Орден Юньмэн Цзян держится на мечах и талисманах, а не на сплетнях старух у колодца.       Старейшина Ли, та самая, которую Вэй Ин однажды напугал бумажными фениксами, поджала губы. Очевидно, старик У подбирал слова для нового выпада. И эта женщина не желала давать ему больше вести заранее провальный диалог:       — Господин Вэй слишком… Эксцентричный. Он не умеет себя вести как подобает супругу главы нашего ордена.       — А как подобает? — Фэнмянь наконец поднял голову, и в его глазах блеснул холодный металл. Он больше не мог выслушать все это неуважение в сторону Вэй Усяня. Его выбор поливали грязью как могли, и Фэнмянь устал терпеть. В конце концов, это он – глава ордена! — Сидеть сложа руки и вышивать драконов? Вэй Усянь — лучший заклинатель в этом ордене после меня. Его талисманы спасли жизни трём патрулям в прошлом месяце. Если вы не цените его за талант, цените хотя бы за пользу.       Старейшины замолчали, но недовольство не исчезло — оно ушло в подполье, в шёпот за закрытыми дверями, в косые взгляды при встречах.       Вэй, узнав об этом разговоре, только весело усмехнулся:       — Пусть шипят. Змеи без яда это просто толстые черви.       Фэнмянь поцеловал его в висок. И незаметно прыснул. А отвечая — старался быть строгим:       — Ты ужасен.       — Но ты женишься на мне.       — Женюсь.

***

      Следующий месяц казался Вэй Усяню настоящей пыткой: предсвадебная суета не давала покоя совсем. Нужно было выразить свое мнение по поводу каждой салфеточки, что будет на свадебном банкете; по поводу места, где будет проходить сама церемония. И по поводу всего, чего только можно. Вэй Ину не нужно было это все, но ради величия ордена – он был готов на любые страдания.       Слуги бегали, старейшины шептались, гонцы срывались с места, увозя свитки с приглашениями во все концы Поднебесной. Фэнмянь сидел в кабинете до полуночи, собственноручно подписывая каждое письмо. Его каллиграфия, обычно сдержанная и деловая, сегодня стала почти торжественной — с завитками, с нажимом, с той особой любовью, которую он вкладывал только в самые важные тексты.       Вэй смотрел на него из кресла, покачивая ногой и поглаживая живот.       — Ты уверен, что нужно приглашать всех? — спросил он уже в который раз.       — Уверен.       — Даже Вэнь?       — Даже Вэнь.       — Они же…       — Они — великий орден. Не пригласить их — значит объявить вражду. Мы не готовы к войне. И потом, — Фэнмянь поднял голову, и в глазах его мелькнула тень, — я хочу, чтобы твоё место рядом со мной признали все. Без исключений.       Вэй хотел сказать что-то едкое, но осекся. Потому что понял: Фэнмянь делает это не ради политики. Ради него. Ради того, чтобы ни один высокомерный гость не посмел назвать Вэя «той самой омегой, разрушившей семью Цзян».       — Ладно, — вздохнул окончательно Вэй Ин, утыкаясь глазами в свой свиток. Фэнмянь не нагружал его сильно заботами, и ему пришлось вырывать задания для себя с остервенением раненого волка. Омега хотел помочь Фэнмяню как только мог. — Зови всех. Но я ни с кем не буду любезничать.       — От тебя требуется только быть красивым.       — Я всегда красивый.       — Знаю.       Фэнмянь мягко улыбнулся, обводя взглядом занятого юношу: будто не мог поверить, что все это взаправду… Вэй Усянь, о котором он думал ночами, вот-вот разделит с ним путь самосовершенствоваться, родит их общего ребенка… И он сам это выбрал.       Пожалуй, самым сложным письмом стало приглашение для Цзян Чэна. Омега сам порывался ему написать, но Фэнмянь категорически запретил. И в итоге писал сыну три дня.       Первый черновик вышел слишком жёстким: «Ты должен быть. Не обсуждается». Вэй Ин прочитал через плечо и покачал головой.       — Он не приедет, если ты будешь командовать.       — Я глава ордена. Я имею право.       — Ты отец. Не путай.       Он задумался, сжёг черновик и начал заново. Омега был прав: Фэнмянь был недоволен тем, что сделал А-Чэн перед отъездом и это влияло на его письма.       Второй получился слишком мягким: «Сын, я был бы рад, если бы ты почтил нас своим присутствием». Теперь Вэй Ин скривился:       — Это похоже на просьбу. Ты не должен просить. Ты должен… как бы сказать… пригласить с уважением.       — Ты слишком много советуешь для человека, который никогда не писал официальных писем.       — Зато я знаю, как обижается Цзян Чэн. Я с ним рос.       Фэнмянь вздохнул, отложил кисть, посмотрел в окно. Снег всё падал, укрывая пожухлые лотосы.       Третий черновик родился медленно, как река после зимы: «Сын. Через месяц моя свадьба с Вэй Усянем. Ты знаешь, что это значит для меня. Знаешь, что это значит для клана. Я не прошу тебя радоваться. Не прошу улыбаться. Но я прошу тебя присутствовать. Ты — наследник, моя кровь от плоти. Без тебя этот день будет неполным. Вэй Ин тоже хочет, чтобы ты приехал. Он не говорит, но я вижу. Приезжай. Не как гость, а как сын. Как брат. Отец».       Вэй Ин прочитал, молча положил обратно. И отвернулся к окну, сжав руки между собой.       — Отправляй, — сказал спустя пару минут он.       — Хорошо?       — Хорошо.       Чэн ответил через неделю. Коротко, без лишних слов: «Я приеду».

***

      Особое внимание Фэнмянь уделил выбору одеяния, даже не для себя, а для омеги. Ему хотелось сделать все по правилам, даже если для него это уже было пройдено давным давно. Для Вэй Ина же это первая свадьба, и, надеялся Фэнмянь, последняя. Именно поэтому – сделать торжество достойным этого бойкого юноши стало главной задачей на месяц. Благо, Фэнмянь начал готовиться еще раньше, и оставалось доделать лишь штрихи.       Выбор ткани для свадебного ханьфу Вэй Усянь считал самой бессмысленной тратой времени.       — Фэнмянь, ну зачем? — простонал он, сидя на табурете в лавке лучшего портного Юньмэна. — Надень я мешок из-под риса — ты всё равно скажешь, что я прекрасен.       — Не скажу, — возразил Фэнмянь, перебирая образцы шёлка с видом генерала на военном совете. — Мешок из-под риса недостоин моего будущего супруга.       — А что достойно? — Вэй откинулся на спинку, погладил живот. — Золото? Драгоценности? Павлиньи перья?       — Не паясничай.       — Я не паясничаю, я экономлю твои деньги.       Фэнмянь поднял на него взгляд — долгий, тяжёлый, но в глубине глаз плясали искорки. Яркие, влюбленные, теплые.       — Мои деньги — твои деньги. И ты будешь выглядеть так, чтобы старейшины подавились своей завистью. И гости, которые посмеют смотреть на тебя свысока.       Омега фыркнул, но спорить не стал. Он давно понял: когда Фэнмянь что-то вбил себе в голову, переубедить его невозможно. А вбил он себе в голову, что его свадьба должна быть идеальной. Идеальная еда, идеальные гости, идеальное ханьфу для идеального жениха.       Портной, мелкий юркий человечек с цепкими пальцами, раскладывал перед ними образцы. Усянь отмахивался от каждого моментально:       — Этот слишком жёлтый. Этот слишком блестящий. Этот чешется. Этот похож на занавеску в старом борделе.       — Откуда ты знаешь, как выглядят занавески в старом борделе? — приподнял бровь Фэнмянь.       — Творческое воображение.       Фэнмянь вздохнул и взял выбор в свои руки. Он перебирал образцы медленно, придирчиво, щупал ткань, подносил к свету и хмурился, почти все время.       — Этот, — сказал он наконец, указывая на глубокий алый шёлк с золотыми нитями.       — Почему он? — лениво спросил Вэй, они с самого утра были в душной лавке, и даже он сам устал паясничать и сидеть на одном месте.       — Потому что он похож на закат над Пристанью Лотоса. Тот самый, который мы видели в ночь, когда ты сказал, что боишься, а я сказал, что буду ждать.       Вэй хмыкнул. Он не помнил, что говорил что-то такое, но спорить не стал. Очевидно, Фэнмяню лучше об этом знать… После быстро прошедшей течки юноша был сам не свой.       — Какую вышивку пожелаете? — спросил портной. — Драконов, фениксов, лотосы?       — Лотосы, — без колебаний решил Фэнмянь. — Чтобы все видели: он отныне и навсегда — часть моего дома.       — Слишком пафосно, — скривился омега, не стесняясь собственной реакции.       — В самый раз для нашей свадьбы.       Фэнмянь уже доставал кошель, отсчитывал монеты. Вэй смотрел на него и думал: «Боже, какой же он красивый, когда командует». И тут же ругал себя за глупые мысли, что так или иначе приводили к возбуждению.       Портной снял мерки осторожно, потому что живот омеги уже требовал уважения. Записал всё в тонкую тетрадку и пообещал закончить через две недели.       Когда они вышли на улицу, Вэй Ин потянул Фэнманя за рукав.       — Слушай, а можно я надену свои старые сапоги? Я к ним привык.       — Нет.       — Ну пожалуйста!       — Твои старые сапоги порвались ещё два месяца назад. Я заказал новые.       — Новые? У меня есть запасные!       Юноша, для наглядности, приподнял полы одеяний, выставляя на свет улицы черно-белые сапоги.       — Они не подходят на свадьбу, Вэй Ин. Новые прибудут с вышивкой, под стать твоей новой жизни.       Юноша заставил себя спокойно вздохнуть: спорить с этим человеком было невозможно.       — Ты невыносим, — сказал он в слух, поправляя одеяния. Шестой месяц беременности постепенно подходил к концу – живот с каждым днем казался все более неподъемным.       — А ты выходишь за меня, — ответил с пришуром Фэнмянь. И поцеловал его прямо посреди улицы, под снегом, под любопытными взглядами прохожих.       Вэй Усянь покраснел, оттолкнул его, но потом сам схватил за руку и потащил домой — настаивать на острых блюдах на свадьбе. Ему неимоверно хотелось острого, как раньше! Но лекарь и, особенно, глава ордена – запрещали налегать на такую пищу. Он чувствовал себя беременным кроликом, которому можно было жевать чуть ли не одни постные овощи. И раз уж он так страдает из-за всей это суеты – вполне возможно было переубедить альфу на один единственный день гуляния.

***

      Фэнмянь не был многословен с другими. С А-Ином — да. С ним он позволял себе то, что никогда не позволил бы на людях: тихие слова, ласковые прозвища, признания, от которых сам краснел.       Когда дела ордена отрывали его от дома на целый день, он оставлял на столе короткие записки. Не приказы, не напоминания — стихи. Вэй находил их утром на подушке или прижатыми к чашке с чаем. Маленькие, в несколько строк, написанные торопливой, но красивой каллиграфией. «Лотос уснул под снегом, А я уснуть не могу — Жду твоего дыхания. Вернусь к вечеру. Не скучай».       Или: «Вчера в городе видел алую ленту — Точь-в-точь как твоя улыбка. Купил. Спрятал в рукав. Подарю, когда ты забудешь, что я тебя люблю».       Омега упорно делал вид, что стихи его не трогают. Фыркал, прятал записки в шкатулку и ворчал:       — Ты бы лучше делами занимался, а не рифмами.       Но шкатулка быстро наполнилась, и пришлось заводить вторую. Фэнмянь не комментировал. Только улыбался этой тихой, крадущейся улыбкой, которую омега ловил краем глаз и тут же отводил взгляд. Она грела сердца так, что становилось жарко.       Когда Фэнмянь был дома, его нежность не кричала — она дышала в каждом жесте. Как он поправлял шаль на плечах Вэя, как молча пододвигал табуретку, чтобы тому было удобнее сесть, как давал советы и высказывал мнение по поводу его талисманов и игры на флейте, как гладил живот долгими вечерами, шепча что-то малышу.       — Ты сегодня говорил с ним? — спрашивал иногда Усянь по вечерам, когда оставлял в стороне талисманы и приготовления к свадьбе.       — Да. Я рассказал ему, как я научу его держать меч. Как мы будем сидеть на причале и встречать закат.       — А про меня?       — Про тебя я сказал, что ты — самый красивый, самый упрямый и самый любимый человек на свете.       Вэй Ин краснел, отворачивался, но потом всё равно прижимался ближе, утыкался носом в шею Фэнмяня и весело шептал:       — Ты невыносим.       — Я люблю тебя, — отвечал Фэнмянь.       И это было красивее любых стихов.

***

      За три дня до свадьбы Пристань Лотоса загудела, как растревоженный улей. Гости прибывали один за другим — на мечах, в лодках, в богатых паланкинах. Слуги сбивались с ног, разнося багаж и указывая дорогу к отведённым покоям.       Фэнмянь встречал глав кланов и высоких гостей лично — у главного входа, с поклоном и положенными словами. Вэй Ин стоял рядом. Не за спиной — рядом. Плечом к плечу, чуть отступив, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы все видели: он не приложение к главе, не его тень. Он — жених.       Сегодня он был в парадном тёмно-фиолетовом ханьфу с серебряной вышивкой — подарок Фэнмяня к помолвке. Живот уже невозможно было скрыть, и Вэй не пытался. Он стоял прямо, с лёгкой улыбкой на губах, и встречал взгляды.       Одни любопытные. Другие — осуждающие. Третьи — с плохо скрываемым злорадством. Вэй Усянь кивал, кланялся, говорил положенные «добро пожаловать» и «благодарю за честь». Иногда его пальцы бессознательно гладили живот — жест, к которому он уже привык и не мог остановить.       — Господин Вэй, — процедил старейшина из малого клана Ли, окидывая его взглядом, — Вы, я смотрю, в интересном положении.       — В интересном, — согласился омега, не меняя улыбки. — А вы, господин Ли, в интересном возрасте. Всегда приятно видеть, что старейшины не теряют интереса к молодым омегам.       Старейшина побагровел, но промолчал. Фэнмянь, стоявший рядом, чуть заметно сжал его руку — то ли в знак поддержки, то ли предупреждая: не перегибай. Усянь пожал в ответ: не буду.       Среди гостей из Гусу Лань Вэй заметил знакомые бело-голубые одежды. Лань Сичэнь, старший, поклонился с мягкой улыбкой, пожелал счастья и здоровья. Лань Ванцзи, младший, поклонился сухо, как того требовал этикет.       А потом — задержал взгляд. Не на лице будущего хозяина Пристани Лотоса, а на его уже большом животе. Это длилось не больше двух ударов сердца — для постороннего незаметно. Но Вэй Ин почувствовал этот взгляд кожей: холодный, изучающий, почти неприличный для столь правильного заклинателя из Гусу.       — Лань Ванцзи, — позвал Вэй Усянь, задорно улыбнувшись и нарушая тишину. Ему хотелось избавиться от неловкости привычным способом. — Давно не виделись. Всё ещё не пьёте вино?       Лань Ванцзи перевёл взгляд на его глаза.       — Не пью, — ответил ровно.       — А зря. На моей свадьбе будет отличное лотосовое вино. Говорят, даже статуи пьянеют.       Лань Сичэнь мягко улыбнулся. Лань Ванцзи, как и всегда, не изменил лица.       — Поздравляю, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме вежливости. Но взгляд снова скользнул вниз — на секунду, прежде чем он отвернулся и ушёл в отведённые покои.       Вэй Ин проводил его спину с лёгким недоумением. Неужели он ему так не понравился? Сколько раз они встречались на собраниях кланов и ночных охотах – Лань Ванцзи всегда так на него смотрел. Хотя Вэй Ин старался с ним подружиться!       — Что с ним? — спросил он у Фэнмяня, отгоняющего с новым поручением слугу.       — Не знаю, — ответил тот. — Возможно, он просто никогда не видел беременного омегу так близко.       — Странный и выглядит как ледышка.       — Не обращай внимания, А-Ин.       Омега лишь пожал плечами, сбрасывая окончательно мысли об этом с плеч: он привык к взглядам. Особенно теперь, будучи беременным от того, кто принял его в семью задолго до проявления.       Вечером, когда основные церемонии встречи закончились, Вэй Ин отправился в сад — подышать. Живот давил, спина и поясница ныли, и ему хотелось тишины. Фэнмянь был занят гостями и отпустил.       И там, в тени старой ивы, он увидел их: Яньли и Цзинь Цзысюаня. Они сидели на скамье — не близко, но и не далеко. Яньли что-то рассказывала, тихо, с той мягкой улыбкой, которая делала её похожей на мать. Цзысюань слушал. Его лицо было напряжённым — как у человека, который оказался там, где ему не очень хочется быть, но уйти не может. Однако Усянь заметил: Цзысюань не отводил взгляда. Он смотрел на Яньли внимательно, может быть, впервые по-настоящему. И в этом взгляде не было принуждения.       «Он не заставляет себя, — пришла вдруг мысль. — Он просто… не умеет расслабляться. Бедный павлин. Весь в отца, но, кажется, с характером получше».       Яньли заметила Вэя, помахала рукой. Но он покачал головой, приложил палец к губам — мол, не мешаю, продолжайте. И ушёл, оставив их наедине.       «Яньли растопит его павлинье сердце, — усмехнулся он про себя. — Это лишь вопрос времени».       Самым трудным из прибывших был Цзян Чэн.       Фэнмянь в тот момент разговаривал с Не Минцзюэ — глава ордена Не, суровый, с лицом, высеченным из камня, обсуждал какие-то дела, которые не терпели отлагательств. Фэнмянь кивнул Вэй Ину: «Ты встретишь его сам».       И он не стал спорить. Стоял у главных ворот, когда Цзян Чэн спрыгнул с меча. Один. Без свиты. Без подарков. Только сумка через плечо и меч на поясе.       Они встретились взглядами. Альфа был бледен, под его глазами залегли тени. Он похудел — Гусу не баловало его ни едой, ни сном. Но плечи были прямыми, а взгляд — колючим, как зимний ветер. На душе вновь появился иней, нарушая гармонию окончательно.       — Цзян Чэн, — уверенно и доброжелательно сказал Усянь, но не сдвинулся с места. — Добро пожаловать домой.       — Это не мой дом, — грубо бросил тот, останавливаясь в трёх шагах.       — Это твой дом. Всегда был.       Цзян Чэн посмотрел на его живот. Долго. Потом перевёл взгляд на ворота, на слуг, на флаги клана, развевающиеся на ветру. Что-то в нем снова начало ломаться.       — Отец не смог встретить?       — Он с Не Минцзюэ. Важные дела.       — А ты, значит, за старшего?       — Я встречаю гостя. Который, кстати, мой… — он неловко запнулся. — Мой брат.       — Уже нет, — тихо сказал Цзян Чэн, учуяв заминку.       — Всегда, — повторил омега, и в его голосе зазвенела сталь. — Я не отказываюсь от своего прошлого, А-Чэн. Я не отказываюсь от тебя. Даже если ты хочешь отречься от меня.       Альфа молчал снаружи, а внутри него горел огонь. Такой силы, что снежинки падая на его волосы, на плечи, таяли, не успевая коснуться ткани.       — Ты хорошо выглядишь, — выдавил он наконец часть той правды, о которой думал. — Беременность тебе идёт.       — А ты плохо, — заметил Вэй Ин в ответ. — Учёба тебя не красит.       — Спасибо за заботу.       — Не за что. Проходи. Твои старые покои готовы. Я велел положить твои любимые подушки — те, что ты брал в Гусу.       Цзян Чэн дёрнул плечом. Но глаз с омеги не спустил:       — Ты не обязан.       — Я хочу.       Они стояли друг напротив друга — разделённые животом, который рос между ними, как стена, и одновременно связанные прошлым, которое не отпускало.       — А-Чэн, — сказал совсем мягко, но с привычным вызовом Вэй Усянь, делая шаг вперёд. — Я рад, что ты приехал. Правда.       Цзян Чэн смотрел на него долго. Потом кивнул коротко и резко.       — Я в свои покои. Завтра будет много дел.       Он прошёл мимо, даже не коснувшись плеча. Вэй Ин остался стоять под снегом, глядя ему вслед. Но не пытался ни окликнуть, ни ринуться следом.       — Он справится, — прошептал он себе под нос. — Мы все справимся.       И пошёл обратно в дом — встречать следующих гостей, улыбаться, кланяться и не обращать внимания на взгляды. Потому что завтра — его свадьба. А сегодня он — хозяин этого дома. И он справится.

***

      Утром снег перестал парить в воздухе. Небо над Пристанью Лотоса расчистилось, став высоким и прозрачным, как лёд на каналах. Солнце, ещё низкое, золотило крыши и искрилось в каждой снежинке, уцелевшей на ветвях ив. Слуги говорили, что это добрый знак — предки благословляют союз.       Вэй проснулся затемно. Не от шума — его разбудил драгоценный лотос, который с самого утра принялся пинаться с такой силой, будто хотел выйти и посмотреть на праздник своими глазами.       — Терпение, — прошептал омега, поглаживая живот. — Сегодня твой отец женится на мне. И ты тоже там будешь, просто пока внутри.       Малыш затих, словно понял.       Служанки ворвались в покои через мгновение после того, как Вэй Ин сел на кровати. Они несли подносы с травами, маслами, шёлком с такой озабоченностью на лицах, будто от их расторопности зависела судьба всей Поднебесной.       — Господин Вэй, нам нужно спешить! Церемония через три часа!       — Успеем, — зевнул он в ответ, почесав живот. — Я не люблю, когда меня торопят.       — Сегодня нужно потерпеть, — сказала старшая служанка, которая служила в Пристани ещё при отце Фэнмяня. Она не боялась сказать лишнего, и Вэй Ин это в ней уважал.       — Ладно, — вздохнул он. — Делайте что должны.       Купальня парила, как жерло вулкана. Вода, настоянная на лотосах и имбире, обжигала кожу, но Вэй знал: это полезно для ци. Он погрузился по шею, прикрыл глаза и позволил служанкам сегодня тереть его мочалками, массировать плечи, втирать масла.       — У вас прекрасная кожа, господин Вэй, — сказала молодая служанка, намыливая его руки.       — Это всё лотосы, — ответил Вэй, не открывая глаз. — И хорошая наследственность.       Он не уточнял, что наследственность у него была не высокой крови — сирота, без титула и дома. Но сегодня он чувствовал себя так, будто вся его прошлая жизнь была лишь черновиком, а настоящая начинается сейчас.       После купания — сушка, расчёсывание, лёгкий массаж лица. Вэй Ин стойко и молча терпел, хотя внутри всё кипело от нетерпения. Ему хотелось поскорее увидеть Фэнмяня, встать рядом, услышать его голос.       Но традиции есть традиции.       Когда пришло время одеваться, служанки вынесли алое ханьфу. Тяжёлый шёлк струился в их руках, как застывшее пламя. Вышивка была только одна — лотосы. Серебряные нити, золотые, белые и розовые — они покрывали подол, рукава, ворот. Лотосы, цветы Пристани, символ, который отныне становился его родным и единственным домом.       — Красиво, — вылохнул омега, проводя пальцем по вышитым лепесткам. — Скромно, но со вкусом.       — Глава сказал, что вы не любите пафос, — улыбнулась старшая служанка.       — Умный человек, ваш глава.       — Наш глава, господин Вэй, отныне ваш муж.       Юноша промолчал, но внутри от этих слов разлилось тепло. Они звучали так естественно, что ему подумалось, будто иначе было и нельзя.       Служанки надели на него нижнее ханьфу — белое, тонкое, с длинными рукавами. Потом — верхнее, алое. Ткань легла по плечам, собралась складками на животе, но это не портило вида. Наоборот, придавало омеге ту особую, гордую осанку, которая бывает у людей, знающих себе цену. Волосы ему хотели уложить в сложную высокую причёску, с заколками и шпильками. Он покачал головой, поднимая руку:       — Хвост. Просто хвост.       — Господин, но так не принято! На свадьбу…       — Моя свадьба, — сказал твердо тот, глядя на себя в зеркало. — И я хочу оставаться собой. Хвост — это я. А высокие причёски — для тех, кто боится показать своё лицо.       Служанки переглянулись, но спорить не стали. Они собрали его длинные чёрные волосы в высокий хвост, перевязали алой лентой, оставив несколько прядей свободными — чтобы обрамляли лицо. Лента была длинной, почти до пояса, и развевалась при каждом движении.       — Теперь пояс, — сказала старшая служанка, протягивая широкий алый кушак.       Усянь взял его, и полез в старую шкатулку, стоявшую на комоде. Достал маленький, потускневший от времени, но всё ещё блестящий серебряный лотос. Клановый знак. Тот самый, который подарил ему Фэнмянь в детстве, когда Усянь впервые переступил порог Пристани.       — Что это? — спросила молодая служанка.       — Мой талисман, — ответил Вэй, прикрепляя лотос к поясу. — Он всегда был со мной. Будет и сегодня.       Серебряный цветок тихо звякнул, ударившись о пряжку. Не звонко, как бубенчики, а приглушённо, почтительно. Вэй Ин мягко погладил его пальцем. «Ты был со мной, когда я был никем, — подумал он. — Теперь будешь со мной, когда я стану супругом главы».       Он посмотрел на себя в зеркало уже после того, как его немного накрасили. Вэй Ин вообще не хотел этого делать, но сегодня он хотел быть самым красивым для Фэнмяня: сладко блестящие губы, чуть раскрасневшиеся и без помады от волнения, подкрашенные черным угольком глаза – все подчеркивало одежду. Его алое ханьфу, хвост с яркой лентой, серебряный лотос на поясе. И живот, в котором уже очередной месяц подряд росла жизнь, добавлял ему шарма. Он выглядел не как невеста, не как традиционный жених. Он выглядел как Вэй Усянь. И этого было достаточно.       Главный зал сиял. Атласные ленты свисали с потолка, переплетаясь с гирляндами из сушёных лотосов, покрытых серебряной краской. Бумажные фонарики — сотни, тысячи — мерцали тёплым светом, отражаясь в полированных колоннах. Воздух пах благовониями, хвоей и снегом, который таял за окнами.       Гости заполнили зал — главы кланов, старейшины, знатные заклинатели, их семьи. Шёпот стоял ровный, как гул пчелиного роя. Все смотрели на дверь, за которой стоял будущий супруг главы ордена Юньмэн Цзян.       Он был один.       Яньли сидела в зале, рядом с братом, на почётном месте как старшая дочь. Она хотела вести омегу под руку — так было принято, когда у жениха не было родителей. Но тот отказался:       — Я пришёл в этот дом один, — сказал он. — И войду в него один. Как мужчина, который сам выбрал свою судьбу.       Он стоял у входа, расправив плечи, положив руку на живот. Бубенчиков, обычно звонко кричавших о приближении невесты, не было — только тихий, едва слышный звон серебряного лотоса на поясе, когда Вэй делал вдох.       Музыка заиграла. Не громко, не торжественно — плавно, текуче, как вода в каналах. Это была старая мелодия Пристани Лотоса, которую играли на свадьбах испокон веков.       Вэй шагнул вперед. Двери раскрылись. Он шёл медленно — не потому, что боялся, а потому, что живот не давал спешить. Но в каждом его шаге была уверенность. Гости расступались, шептались, разглядывали. Вэй Ин не смотрел на них. Он смотрел только вперёд — туда, где у алтаря стоял Фэнмянь. Он был в достойном главы ордена красном ханьфу, без вышивки — только лотос на груди, серебряный, как у Вэя. Его лицо, обычно суровое, сейчас было мягким, почти юным. Глаза блестели счастьем.       Когда Вэй Усянь поравнялся с ним, Фэнмянь протянул руку, но Вэй Ин не взял. Он остановился сам, на расстоянии шага, и посмотрел в глаза мужу.       — Я здесь, — сказал он.       — Я вижу, — ответил Фэнмянь.       Они повернулись к алтарю. Церемонию вёл старый слуга, который помнил ещё свадьбу отца Фэнмяня. Его голос был тихим, но его слышали все — такая тишина стояла в зале.       — Первый поклон — Небу и Земле, — провозгласил он.       Фэнмянь и Вэй поклонились. Низко, почти касаясь лбами пола. Вэй клонился с трудом — живот мешал, но он не жаловался.       — Второй поклон — предкам и родителям.       Второй поклон. Мысленно Вэй поблагодарил тех, кто дал ему жизнь, хоть и смутно помнил их облики.       — Третий поклон — друг другу.       Они повернулись лицом к лицу. Поклонились — не низко, не по-ритуальному, а как кланяются равному. Глаза в глаза. Сердце к сердцу.       — Отныне вы супруги, — провозгласил старый бета. — Да будет ваш союз крепче меча, а любовь — глубже вод Пристани.       Фэнмянь шагнул вперёд и поцеловал Вэя. Легко, почти целомудренно, но так, что у всех гостей перехватило дыхание. Алые ленты посыпались им на плечи откуда то сверху. Серебряный лотос на поясе Вэя блеснул в луче солнца.

***

      Пир длился до полуночи.       Вэй Ин сидел во главе стола, рядом с Фэнмянем. Перед ним стояли десятки блюд — рыба на пару, овощи, рис, сладости, острое мясо. Он почти не прикасался к еде — от волнения кусок не лез в горло. Зато пил чай. И иногда, тайком, лотосовое вино, когда Фэнмянь отворачивался.       — Я вижу, — сказал муж, не глядя на него, когда слуги налили омеге очередную полную чашу.       — Что ты видишь? — невинно спросил Вэй Ин, оглянувшись на альфу.       — Твою чашку. Она опустела уже трижды.       — Это чай.       — Это вино. И ты беременен.       — Я знаю свои пределы. И потом, сегодня можно.       Фэнмянь вздохнул, но спорить не стал. Только распорядился, чтобы никто не наливал несносному омеге.       К ним подходили гости — кланялись, желали счастья, многодетья, крепкого союза. Вэй Усяньотвечал на поклоны, улыбался, благодарил. Иногда его пальцы бессознательно гладили живот, и гости тактично делали вид, что не замечают.       Лань Сичэнь подошёл с братом. Лань Ванцзи, как обычно, молчал, но его взгляд скользнул по животу Вэя вновь — на секунду, не дольше.       — Благодарю за честь, — сказал Вэй, не дожидаясь, пока заговорят первыми. — Надеюсь, вам комфортно в Пристани Лотоса.       — Ваша Пристань прекрасна, — ответил улыбчиво Лань Сичэнь. — Мы рады быть здесь.       Лань Ванцзи кивнул. Ни слова не сказав. А Вэй Ин не стал давить на гостя. А что им обсуждать? Они почти что не знакомы.       Цзинь Цзысюань подошёл с Яньли почти сразу после альф из Гусу. Молодой альфа выглядел менее напряжённым, чем вчера — возможно, прогулка в саду пошла ему на пользу.       — Поздравляю, господин Вэй, — сказал он, чуть склонив голову. Ровно настолько, насколько требовал этикет.       — Благодарю, господин Цзинь. — омега перевёл взгляд на Яньли и озорно подмигнул ей. — Смотри, не обижай мою сестру. Она достойна лучшего из лучших.       — Я… я постараюсь, — смутился Цзинь Цзысюань и больше не вымолвил и слова. Вопреки привычным их ссорам – сегодня они были немногословны друг с другом. Яньли же покраснела, но улыбнулась.       Вэнь Чао подошел гораздо позже остальных гостей. С высокомерным видом, но поклон отвесил положенный.       — Глава Вэнь передаёт поздравления и надеется на дальнейшее сотрудничество.       — Передайте главе Вэнь мою благодарность, — ответил Фэнмянь ровно. — И скажите, что двери Пристани Лотоса всегда открыты для друзей.       Вэнь Чао скривился от последнего слова, но промолчал и сразу оставил молодоженов.       Не Хуайсан, который успел изрядно набраться лотосовым вином перед тем, как прийти на поклон к главе ордена Юньмэн Цзян и его молодому супругу, попытался обнять Вэй Ина, но Фэнмянь перехватил его руку. Мягко, но настойчиво. И молодому альфе этого оказалось достаточно, чтобы все понять.       — Не нужно.       — Ой, простите! — замахал руками Не Хуайсан. — Я просто от души! Вы сегодня так красивы, господин Вэй!       — Вы тоже неплохи, господин Не, — усмехнулся Вэй Ин, нисколько не переживая о своей чести. — Особенно когда не пытаетесь обнять чужого супруга.       Не Хуайсан смутился и моментально ретировался обратно за стол.       К концу пира Вэй Усянь устал так, что едва держал глаза открытыми. Живот тянуло, спина ныла, ноги отекли. Но он держался. Он знал, что не имеет права уйти раньше времени — это будет оскорблением для гостей. Сидел, улыбался, кивал, поднимал чашку за здоровье то одного, то другого. И думал: «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Скоро можно будет упасть в объятия мужа и не вставать до обеда». Фэнмянь, чувствуя его состояние, несколько раз предлагал уйти. Омега качал головой:       — Я до конца, — шептал он. — Я не слабак.       — Ты не слабак, А-Ин. Ты моя гордость.       Юноша густо покраснел и сделал вид, что не слышал, закрываясь чашкой с чаем.       Наконец, когда луна поднялась высоко и гости начали расходиться, старый слуга провозгласил:       — Час настал. Проводим же молодожёнов!       Гости захлопали и пьяно засвистели. Фэнмянь поднялся, протянул руку молодому супругу.       — Идём?       — Идём, — ответил Вэй Ин, с трудом поднимаясь.       Они пошли по алому ковру, усыпанному лепестками, к выходу из зала. Гости бросали им вслед рис и лепестки цветов — для плодородия, для счастья, для долгой жизни.       Серебряные лотосы на их поясах тихо звенели на каждый шаг, оглашая произошедшее счастье.       У дверей их ждали слуги с красными фонарями. Они проводили молодожёнов до спальни и покорно остановились у порога.       — Счастливой ночи, глава ордена, — сказала старшая служанка, учтиво кланяясь тому одному, то другому. — Господин Вэй.       И закрыла за ними дверь. Омега тяжело выдохнул и прислонился к косяку.       — Ну наконец-то, — простонал он. — Ещё минута — и я бы рухнул прямо на пиру.       — Ты был великолепен, — сказал Фэнмянь, подходя ближе. — Я горжусь тобой.       — Я знаю. — Вэй Ин устало улыбнулся. — Но сейчас, если ты не поможешь мне раздеться, я усну в этом ханьфу и буду выглядеть как завёрнутый в шёлк бочонок риса.       Фэнмянь усмехнулся и начал осторожно развязывать завязки, помогать выпутаться из одежд.       — И всё-таки, — сказал он, снимая с пояса Вэя серебряный лотос, — ты сегодня был не просто великолепен. Ты был… моим.       — Твоим, — согласился Вэй. — Теперь навсегда твоим.       За окном снова пошёл снег, но в спальне было тепло. Горели свечи. Пахло хвоей, лотосами и молоком.       Фэнмянь стоял у кровати, глядя на омегу — на его раскрасневшееся лицо, на разметавшиеся по подушке чёрные волосы, на алую ленту, которая ещё держалась в хвосте, хотя сама причёска уже растрепалась. На круглый, твёрдый живот, под которым спал их сын. На полуприкрытые глаза, в которых ещё не погасло томление.       — Ты смотришь на меня так, будто сейчас съешь, — сказал тот, чуть приподнимаясь на локтях.       — Потому что я правда хочу тебя съесть, — усмехнулся Фэнмянь, садясь на край кровати, и лишь рукой прикасаясь к горящему юному телу рядом.— Слаще тебя я не пробовал ничего за все свои годы.       Он провёл ладонью по выпуклому животу — медленно, благоговейно, чувствуя, как под кожей ворочается маленькое тело.       — Он проснулся, — прошептал Вэй Ин, очевидно, уже научившийся определять спит ли их лотос или нет. — Ему интересно.       — Пусть слушает, потом возможности не представится.       Фэнмянь наклонился, поцеловал живот — долгим, бережным поцелуем, в самый центр. Вэй выдохнул, запустил пальцы в его волосы.       — Сегодня ты поставишь метку, — сказал он. Не спросил, а утвердил.       — Если ты готов.       — Я готов с того самого дня, как ты сказал «буду ждать». Я просто ждал, когда ты спросишь.       Фэнмянь поднял голову, посмотрел в глаза. В его взгляде было всё: и благодарность, и страсть, и та особенная нежность, которую он не показывал никому, кроме этого человека.       — Тогда ложись удобнее, — сказал он. — Метка это больно. Я не хочу, чтобы ты терпел лишнего.       — Я рожу твоего сына, — усмехнулся Вэй Ин, укладываясь на бок, подставляя шею. Он слышал рассказы про роды, особенно у мужчин-омег, и готовился к ним морально почти что с того момента, как узнал о новой жизни внутри себя. — Метка это цветочки.       Фэнмянь устроился рядом, нависая, но не давя. Он гладил шею Вэя — длинную, бледную, с тонкой кожей, под которой билась жилка. Пахучая железа — там, где запах омеги был самым сильным, где метка альфы будет видна всем.       — Я люблю тебя, — сказал Фэнмянь, наклоняясь.       — Я знаю, — ответил омега и закрыл глаза, ощущая, как чужая рука оглаживает его грудь, бедра, спускается ниже, к уже почти полностью вставшему естеству.       Первый поцелуй в шею — нежный, почти целомудренный. Второй — с языком, с лёгким прикусом, чтобы отвлечь. Третий — когда зубы сомкнулись на пахучей железе, резко, до крови, а клыки впустили его собственный феромон. Вэй Ин вскрикнул — не от боли, а от неожиданности. Метка жгла, пульсировала, впуская в тело альфа-ци. Фэнмянь не отпускал, вжимался зубами всё глубже, вливая свою сущность в омегу, связывая их навечно.       Вэй не заплакал. Он сжал кулаки, закусил губу, выгнулся, но не издал ни звука. Только тихо, прерывисто дышал, пока Фэнмянь не отпустил. Пока он гладил его, успокаивал, касался сжатых рук.       — Всё, — прошептал тот, слизывая кровь с губ и с кожи омеги в пару движений. — Всё, любимый. Ты теперь мой.       — Я всегда был твоим, — выдохнул Вэй Усянь, прижимая ладонь к шее. Там, под пальцами, пульсировала свежая рана — метка, которая будет «светиться золотом», когда заживёт. И которая теперь никогда не пройдет.       Фэнмянь сладко поцеловал его в лоб, в щёки, в уголки губ.       — А теперь, — возбужденно прошептал он, — я хочу, чтобы ты получил удовольствие. Всё остальное потом.       Он спустился ниже, целуя грудь, живот, бёдра. Омега застонал, когда горячий рот коснулся его возбуждённой плоти. Фэнмянь не стеснялся и ласкал его медленно, глубоко, не торопясь. Заставляя юношу возбуждаться пуще прежнего и елозить под ним, совсем лениво, скорее от удивления и стыда.       Когда ласки ускорились, а язык обжег мошонку, омега схватил альфу за волосы, желая, чтобы тот продолжил эту сладостную пытку. И он подчинился: уверенно, резко, быстро.       — Не надо, — прошептал Усянь, ощущая, что уже почти на пике и пытаясь оттолкнуть мужчину. Ему не хотелось так быстро заканчивать, даже не начав. Но феромон его альфы кружил голову, делал таким чувствительным, что омега сходил с ума. — Я уже…       Фэнмянь не отпустил. Насадился сильнее и Вэй Ин кончил с тихим, сдавленным криком, вцепившись в простыни. Фэнмянь проглотил всё, поднял голову, которую отпустили потные ладошки и облизал губы. С каждым месяцем беременности юноша становился все слаще и слаще. Его хотелось испить до самого конца.       — Ты все еще стоишь, — выдохнул Фэнмянь, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом.       — Хочу тебя…       Переведя дух, омега громко заявил о своем желании. И вместо каких-либо пояснений — потянул мужа на себя, чтобы тот уместился сзади. Живот мешал, но они уже научились находить удобные позы — на боку, с подушкой под поясницей, так, чтобы ничто не давило и не мешало дышать.       — Войди в меня, — попросил снова Вэй Ин, напряженно вздрогнув от прикосновения к своему боку. — Не спеша. Как ты умеешь.       Фэнмянь замер на мгновение, проверяя себя: хватит ли контроля, не причинит ли боль. Потом кивнул, достал баночку с маслом, что стояла на прикроватном столике. Омега смотрел, как он смазывает пальцы, как опускает руку между его ног, подготавливая, растягивая — бережно, почти медитативно. Чувствовал, как его мышцы поддавались, но сжимались с каждой секундой вокруг пальца все активнее.       — Ты сегодня пахнешь иначе, — сказал Фэнмянь, вводя уже второй палец. — Сладко. Как мёд с молоком.       — Это всё он, — Вэй Ин кивнул на живот. — Гормоны.       — Мне нравится.       Третий палец. Вэй выгнулся, закусил губу, но не от боли — от медленного, тягучего наслаждения, которое растекалось по телу, как тёплый воск. Хотелось гораздо большего…       — Хватит, — выдохнул он, словно отдавал приказ. — Я готов. Давно готов.       Фэнмянь убрал руку, смазал свой член маслом и омежьим соком и пристроился у входа. Посмотрел на Вэй Ина — тот кивнул, нетерпеливо качнув бёдрами. И он вошёл медленно. Сантиметр за сантиметром, останавливаясь, прислушиваясь к каждому вздоху. Омега закрыл глаза, чувствуя, как наполняется, как стенки сжимаются вокруг горячей плоти. Не больно. Полно. Как будто впускаешь домой того, кто давно должен был войти.       — Всё хорошо? — спросил Фэнмянь, замирая, конда дошел до самого конца.       — Двигайся.       И он двигался — плавно, глубоко, не выходя до конца, чтобы не потерять контакт. Одна рука на ноге Усяня, приподнимая ее для лучшего проникновения, другая – помогала удержаться в этой позе.       Вэй Ин стонал тихо, в подушку, но Фэнмянь убрал ту почти сразу и заставил дрожать от покусывания мочки уха.       — Не прячься. Я хочу слышать тебя.       — Услышат все гости, — прошептал Вэй.       — Все на банкете, А-Ин. Пьяные.       Ритм ускорился, но оставался мягким, без резких толчков. Фэнмянь целовал его шею, свежую метку, слизывал выступившую сукровицу, шептал что-то бессвязное — не стихи, не клятвы, просто звуки, которые означали «ты мой, я твой, мы одно».       Вэй кончил во второй раз — без прикосновений к себе, только от трения внутри, от того, как Фэнмянь двигался, от его дыхания на своей коже. Он выгнулся, вцепился в плечи мужа, вскрикнул — и обмяк, чувствуя, как альфа следует за ним, как горячая волна заливает внутренности.       Фэнмянь не вышел. Он остался внутри, тяжело дыша, уткнувшись лицом во вкусно пахнущий затылок омеги.       — Я люблю тебя, — сказал он, когда дыхание выровнялось.       — Знаю, — ответил тот, гладя его по волосам. — А теперь выйди, мне нужно в уборную. Ребёнок давит…       Фэнмянь усмехнулся, но осторожно отстранился. Помог омеге подняться на тяжелые ноги, подал халат и проводил до дверки сбоку.       Когда Вэй Ин вернулся, альфа уже перестелил простыни — быстро, по-военному, словно всю жизнь только этим и занимался. И успел одеться в ночное одеяние, приведя уже себя в норму. Хотя тело все еще горело уходящим возбуждением.       — Ты как? — спросил он, укладывая супруга на чистый шелк.       — Как выжатый лимон, — честно ответил омега, поправляя на животе ночной халат. — Но счастливый.       Он прижался к Фэнмяню спиной, тот обнял его за живот, положил ладонь туда, где иногда и слабо толкался ребенок.       — Спи, — прошептал Фэнмянь. — Завтра будет новый день.       — Угу, — зевнул Вэй Ин, окончательно расслабляясь и накрывая руку альфы своей. — И ты опять будешь главой ордена, а я теперь — твоим невыносимым мужем.       — Любимым невыносимым мужем, — поправил Фэнмянь.       Вэй хотел ответить, но сон уже накрывал его тёплой волной. Тяжелый день, переживания, усталость и полученное удовольствие – окончательно сморили его. Он только сжал пальцы Фэнмяня, почувствовал, как тот сжал в ответ, и провалился в темноту — без снов, без тревог, только с тихим звоном серебряного лотоса, оставленного на комоде.

***

      Цзян Чэн сидел на почётном месте рядом с отцом, рядом с новым хозяином Пристани Лотоса и чувствовал себя призраком. Всё утро он готовил себя. Убеждал, что справится. Что он — наследник ордена Юньмэн Цзян, его лицо, его опора. Что он должен улыбаться, кланяться, желать счастья. Что это всего лишь свадьба, всего лишь ритуал, всего лишь бумага, скреплённая печатями.       Ничего себе «всего лишь».       Когда Вэй Ин шёл по алому ковру — один, с серебряным лотосом на поясе, с высоким хвостом, перевязанным алой лентой, с большим животом, — он смотрел на него и не мог дышать. Воздух стал густым, как мед, и каждый вдох отдавал болью в груди.       «Он красивый, — думалось ему. — Он всегда был таким. А теперь он идёт не ко мне».       Отец стоял у алтаря. Цзян Чэн видел его лицо — то, которое обычно было спокойным, а сейчас сияло, как у мальчишки. Он никогда не видел отца таким. Никогда. Даже в детстве, когда мать ещё улыбалась, даже в редкие минуты тишины между их ссорами.       «Он счастлив, — это было ясно как день. — Впервые в жизни он счастлив. И это счастье — не моё».       Он смотрел, как они кланяются, как отец поддерживает омегу, чтобы тот не упал с тяжёлым животом. Как Вэй Ин наклоняется в поклонах с трудом, но не жалуется. И как смотрит на его отца. С любовью…       «А я мог бы, — пронеслось в голове. — Если бы не испугался. Если бы сказал тогда. Если бы…»       Он оборвал мысль. Нельзя. Не сейчас.       Пир тянулся бесконечно. Гости пили, ели, смеялись, поздравляли. Кто-то хлопал Чэна по плечу, желая ему «скорее найти свою пару». Он кивал, улыбался, поднимал чашку. Вино было сладким, но на вкус — как полынь.       Вэй Усянь сидел во главе стола, рядом с отцом. Его рука то и дело опускалась на живот — привычный жест, который Цзян Чэн ненавидел и обожал одновременно. Он представлял, что эта рука могла бы лежать на его руке. Что живот мог бы быть от него. Что ребёнок внутри мог бы быть его собственным.       «Дурак, — сказал он себе тогда. — Он никогда не был твоим. Он всегда ждал его. Просто ты не хотел этого видеть».       Когда провозгласили тост за молодожёнов, Чэн встал вместе со всеми, поднял чашу и выпил до дна. Вино обожгло горло, но не согрело.       А потом настал час проводов. Слуги зажгли красные фонарики, гости выстроились коридором, осыпая молодожёнов рисом и лепестками. Чэн стоял в стороне, под колонной, и смотрел, как отец берёт супруга за руку, как они идут к дверям спальни, как за ними закрывается тяжёлая резная дверь.       Щёлк. И всё.       — Ещё вина? — спросил кто-то из гостей.       — Нет, — ответил Чэн. — Я выйду подышать.       Он вышел на улицу, в сад, где снег всё падал и падал, укрывая замёрзшие лотосы. Здесь было тихо. Слышно было только, как хрустит снег под сапогами, как где-то далеко смеются гости, как ветер шевелит голые ветви ив.       Чэн сел на лавочку — ту самую, под ивой, где когда-то разговаривал с Вэй Ином. Где они были ещё братьями. Где всё было просто.       Он закрыл глаза. И тут же перед внутренним взором встали картинки. Те, которые он не хотел видеть, которые рвали душу на части. Отец и Вэй Ин. В спальне. Свечи. Шёлк, падающий на пол. Горячие ладони на коже. Поцелуи и шепот. И то, что будет потом — то, что должно быть в брачную ночь. То, что он сам хотел сделать с Вэй Усянем сотни раз, но не посмел.       Чэн сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Боль отрезвила, но не прогнала видения.       «Он целует его туда, куда я боялся даже смотреть. Он касается его живота — того, который вынашивает его ребёнка. Он входит в него, и тот стонет, и это не боль, а наслаждение. Потому что он любит его. Потому что он — его муж».       Чэн хотел закричать. Или разбить что-нибудь. Или улететь на мече в Гусу Лань прямо сейчас, не оглядываясь. Но он сидел на лавочке, смотрел на снег и чувствовал, как внутри, где-то глубоко что-то умирает. Не любовь — любовь не умирает. Надежда. Та глупая, детская надежда, что когда-нибудь Вэй посмотрит на него не как на брата, не как на друга, а как на альфу.       «Потерял, — подумал он. — Окончательно. Бесповоротно».       Он просидел так, наверное, час. Может, два. Снег покрыл его плечи, волосы, даже ресницы. Он не чувствовал холода — только пустоту внутри.       А потом он услышал шаги.       — А-Чэн.       Он поднял голову. Яньли стояла в двух шагах, кутаясь в тёплую шаль. Её лицо было бледным, но спокойным — она не плакала, хотя глаза блестели.       — Ты зачем вышла? — спросил он хрипло, хмурясь. — Там все пьют, веселятся. Иди к ним.       — Я хочу быть здесь, — ответила она и села рядом, на край лавочки, не касаясь брата. — Ты не должен сидеть один.       — Мне нужно побыть одному.       — Нет, — мягко сказала Яньли. — Тебе нужно, чтобы кто-то был рядом. Даже если ты не будешь говорить.       Она замолчала. Снег падал на них обоих, тихий и бесконечный, как его невзаимные чувства.       Цзян Чэн смотрел прямо перед собой на тёмную воду в каналах, на отражение луны, которое дрожало и никак не могло успокоиться.       — Я потерял его, — сказал он наконец. — Окончательно. Бесповоротно.       — Ты его не терял, — ответила Яньли. — Ты никогда его не имел. Это другое.       Молодой альфа дёрнул плечом, как от удара. Правда ударила под дых.       — Ты всегда была слишком честной.       — Кто-то должен быть честным. Ты сам себя обманывал годами. Думал, что если будешь молчать, то он подождёт. Но жизнь не ждёт.       — Я знаю, — выдохнул он. — Знаю. Но мне всё равно больно.       — Боль пройдёт, — Яньли осторожно коснулась его руки, замерзшей, с побелевшими костяшками. — Не сразу. Не завтра. Но пройдёт. Ты сильный, А-Чэн, справишься.       — А если нет?       — Тогда я буду рядом. И отец будет рядом. И А-Ин — как друг и брат. Ты не один, А-Чэн. Ты никогда не был и не будешь один.       — Я завидую ему, — сказал он тихо спустя пару минут молчания. — Не потому, что он взял его. А потому, что он не побоялся. Он просто… взял. И всё.       — Он ждал двадцать лет, — напомнила Яньли. — Он тоже боялся. Но он переступил через страх. Ты тоже сможешь, когда придёт время.       — Когда придёт время, — эхом повторил альфа. — А сейчас что?       — А сейчас — живи. Дыши. Завтра будет новый день.       Она встала, отряхнула быстрыми движениями шаль.       — Я пойду. Гости скоро начнут расходиться, нужно присмотреть за слугами. Ты придёшь?       — Нет. Я ещё посижу.       — Не замерзай, — сказала Яньли и ушла, оставив после себя знакомый запах масла и тихую, тёплую грусть.       Цзян Чэн остался один. Но теперь в этом одиночестве была не только боль. Было ещё что-то — маленькое, слабое, как росток сквозь снег. Может быть, надежда. Может быть, принятие.       Когда голоса гостей стихли, когда погасли огни в главном зале, Цзян Чэн встал, отряхнулся и пошёл в свои покои. Не в старые — туда, где пахло Вэй Ином, он не мог. Он велел слугам приготовить комнату в другом крыле, подальше.       Лёг, не раздеваясь. Уставился в потолок.       «Завтра я уеду, — решил он. — Рано утром. Скажу, что занят делами в Гусу. Не могу здесь оставаться. Не могу смотреть на них».       Он повернулся на бок, подтянул колени к груди и позволил себе то, чего не позволял много лет — заплакать. Тихо, беззвучно, в подушку, чтобы никто не услышал.       А в другой части дома, в тёплой спальне, пахло хвоей, лотосами и молоком. Там кто-то спал в объятиях другого, и серебряный лотос на комоде молчаливо блестел в свете угасающих свечей.       Чэн знал, что когда-нибудь привыкнет. Что боль притупится, станет ноющей, но терпимой. Что он найдёт себе дело, а может, и другую любовь. Что будет приезжать на праздники, улыбаться племяннику, разговаривать с отцом о делах клана. Но сегодня — не завтра. Сегодня он позволял себе быть слабым.       За окном всё падал и падал снег, укрывая Пристань белым саваном. Хоронил прошлое, а рождал новое.       Цзян Чэн уснул под утро, когда небо начало светлеть. И ему приснился Вэй Ин — молодой, без живота, с флейтой в руках. Он улыбался и звал: «Цзян Чэн, иди сюда, я научу тебя играть». А потом обернулся — и вместо лица была маска из лотосовых лепестков.       Он проснулся в холодном поту и понял, что никогда не сможет забыть. Но сможет жить. Потому что другого выхода уже нет.