Чернила и кровь

Архив Королевства всегда был местом, где жизнь превращалась в пыль, а амбиции — в сухие строчки на пожелтевшем пергаменте. Здесь, среди бесконечных стеллажей, не было окон, только тяжелые люстры, чей свет едва пробивался сквозь густой запах старой кожи и чернильного осадка. Маркиз ввел Фею в самую глубь хранилища. Здесь, за массивным столом, Лилиан уже ждала их. Она сидела на высоком стуле, перелистывая старые отчеты об охотничьих выездах Гарольда. Перед ней стояла массивная чернильница из василькового стекла — та самая, что станет символом этой осени. — Начнем вторую стадию, Маркиз, — Лилиан не подняла глаз. — «Реквизиция памяти». Она указала на стопку чистых листов. — Садись, дорогая. Ты ведь умеешь писать? Или в лесу вы только поете птицам и шепчетесь с деревьями? Фея опустилась на жесткий табурет. Её серое платье кололо кожу, напоминая о каждом движении, которое теперь принадлежало не ей. — Я… я умею писать. Гарольд учил меня. Звук этого имени в тишине архива прозвучал как святотатство. Маркиз вздрогнул, а Лилиан медленно подняла голову. Её взгляд был подобен лезвию гильотины. — Он учил тебя писать письма ему? — Королева усмехнулась. — Чудесно. Тогда ты вспомнишь каждое слово. Ты напишешь здесь всё: каждое свидание, каждое обещание, каждую ночь, проведенную в лесу. Я хочу инвентаризировать каждое «люблю», которое он тебе сказал. Потому что каждое из них — это украденная у меня секунда. Фея застыла. Перо в её руке задрожало. — Я не могу… это личное. Это то, что осталось только у нас с ним. Лилиан резко встала и подошла к ней. Она наклонилась к самому уху Феи, и запах её духов — холодный, металлический — перебил запах хвои, всё еще исходивший от волос пленницы. — У тебя нет «личного». У тебя есть только то, что я тебе оставила. Если ты не напишешь отчет до заката, Маркиз отведет Чарминга в псарню. Там сегодня будут кормить гончих. Мальчик увидит, как рвут плоть те, кто не слушается хозяина. — Нет! — Фея вскрикнула, и капля чернил сорвалась с пера, оставляя уродливую кляксу на чистом листе. — Пиши, — приказала Лилиан. Она повернулась к Маркизу. — А вы, д’Орвиль, будете следить за точностью формулировок. Проверяйте даты. Сопоставляйте их с моими записями о его «охотах». Я хочу видеть полную картину моего позора. Лилиан вышла, оставив их в тяжелой, удушливой тишине. Маркиз стоял у стеллажа, глядя на Фею, чьи плечи содрогались от беззвучных рыданий. Она начала писать. Каждое слово давалось ей с трудом, буквы выходили кривыми, пропитанными слезами. «12 мая. Он пришел на закате. Сказал, что я пахну весной…» Маркиз подошел ближе. Он читал строчки через её плечо, и каждая из них впивалась в его сердце каленым железом. Он ревновал её к призраку короля, он ненавидел Гарольда за то, что тот бросил её в этот капкан, и он обожал её за ту чистоту, которую она пыталась сохранить даже под пыткой. — Перестань, — прошептал он, накрывая её ладонь своей. — Не пиши правду. Выдумывай. Пиши сухие факты: время, место, погода. Не отдавай ей свои чувства. — Она поймет, — Фея подняла на него глаза. — Она чувствует ложь, как хищник чувствует кровь. — Тогда пиши так, чтобы это ранило её, а не тебя, — Маркиз сжал её пальцы. — Сделай свои воспоминания её ядом. В этот момент Фея заметила на руке Маркиза след от чернил — точно такой же, какой оставила Лилиан на её ключице. — Она и тебя пометила? — она коснулась его запястья. — Она пометила всех нас, — Маркиз горько усмехнулся. — Но я обещаю тебе: когда этот отчет будет закончен, он станет последним документом в её империи. Он наклонился и быстро, почти незаметно, коснулся губами её виска. — Пиши, моя королева. Я прикрою тебя своей тенью. До самого вечера в архиве слышался только скрип пера. Фея писала свою исповедь, а Маркиз стоял рядом, как верный пес у ног святой, не зная, что в глубине коридора Лилиан читает не слова на бумаге, а каждое их движение. Для неё эта «инвентаризация» была лишь прелюдией к главному — к моменту, когда Маркиз сам заставит Фею сжечь эти листы.