Чернила и кровь

Утро в малой столовой было пронизано запахом крепкого кофе и воска. Солнечные лучи пробивались сквозь узкие готические окна, высвечивая пылинки, танцующие над серебряной посудой. Лилиан сидела во главе стола. Её черное вдовье платье поглощало свет, делая кожу лица почти прозрачной, а глаза — бездонными. Напротив неё сидел Чарминг. Мальчик уже был переодет в бархатный камзол с кружевным воротником, который казался ему чужеродным и тесным. Он ерзал на стуле, испуганно поглядывая на пустой стул по правую руку от Королевы. — Твоя мать задерживается, Чарминг, — голос Лилиан был мягким, как шелк, скрывающий лезвие. — У неё было много… канцелярских дел этой ночью. Маркиз д’Орвиль лично помогал ей войти в курс дела. В этот момент двери распахнулись. Маркиз ввел Фею. На ней было то самое серое шерстяное платье — колючее, тяжелое, скрывающее изгибы тела, которые так любил Гарольд. Но Лилиан видела больше. Она знала, что под высоким воротом, который Фея судорожно прижимала к шее, всё еще темнеют разводы чернил, которые Маркиз так и не смог до конца оттереть. — Мама! — Чарминг вскочил, собираясь броситься к ней. — Сядь, — приказ Лилиан ударил, как хлыст. — Принцы не бегают навстречу слугам. Даже если эти слуги дали им жизнь. Мальчик замер, его губы задрожали. Фея опустила голову, её пальцы впились в серую ткань юбки. Маркиз стоял за её спиной, его лицо было маской из холодного камня, но костяшки пальцев, сжимающих спинку стула Феи, побелели. — Садись, дорогая, — Лилиан указала на стул рядом с собой. — Мы как раз обсуждали образование твоего сына. Маркиз считает, что ему нужно больше… дисциплины. Как ты думаешь? Фея медленно села. Она не смела поднять глаз на сына. Ей казалось, что если Чарминг увидит чернильное пятно, случайно выглядывающее из-под манжеты, он поймет всё о позоре, в который её погрузили. — Я… я хочу, чтобы он был счастлив, — прошептала она. — Счастье — это излишество для королей, — Лилиан пододвинула к Фее тарелку с тонким ломтиком белого хлеба. — Ешь. Тебе нужны силы. Сегодня Маркиз начнет твою «инвентаризацию навыков». Мы должны понять, на что ты годна, кроме как собирать лесные ягоды и соблазнять женатых мужчин. Лилиан внезапно протянула руку и, прежде чем Фея успела отстраниться, резко дернула её за воротник вниз. Тонкая полоска чернил на ключице, похожая на след от удавки, стала видна всем. Чарминг охнул, выронив ложку. — Что это, мама? У тебя… у тебя рана? — Это печать, Чарминг, — Лилиан посмотрела прямо на Маркиза, вызывая его на ответную реакцию. — Знак того, что твоя мать теперь принадлежит Короне. Лично мне. Маркиз, вы ведь согласны, что учет должен быть наглядным? Д’Орвиль почувствовал, как в горле закипает желчь. Он видел слезы, застывшие в глазах Феи, и видел ужас в глазах ребенка. — Учет должен быть справедливым, Ваше Величество, — ответил он, и его голос прозвучал опасно низко. — Справедливость — это когда каждый получает то, что заслужил, — Лилиан встала, нависая над Феей. — Твоя мать заслужила это место. Десять лет она жила моей жизнью, Маркиз. Она дышала моим воздухом, пока я здесь задыхалась от одиночества. Лилиан взяла нож для масла — тупой, серебряный — и приставила его к щеке Феи. — Если ты еще раз попытаешься подойти к сыну без моего разрешения, я прикажу Маркизу выжечь эту «печать» на твоем лице. Ты поняла меня? Фея кивнула, не в силах издать ни звука. — Маркиз, заберите её. В архив. Сегодня мы будем пересчитывать… её грехи. Когда они выходили, Чарминг плакал, уткнувшись в рукав своего нового бархатного камзола. Маркиз вел Фею, почти неся её на себе. Как только они оказались в тишине коридора, он прижал её к стене. — Я не могу больше на это смотреть, — прошептал он, и его лоб прижался к её лбу. — Я выведу тебя. Сегодня ночью. Через старые коллекторы. — А Чарминг? — Фея схватила его за руки. — Я не уйду без сына. — Она убьет его, если ты сбежишь с ним, — Маркиз закрыл глаза. — Лилиан не прощает. Если ты хочешь спасти его, ты должна остаться. И я должен… я должен стать для тебя самым страшным надзирателем, чтобы она не заподозрила правду. Фея посмотрела на него. В его глазах была такая бездна преданности, что ей стало страшно. — Ты сделаешь мне больно, чтобы спасти меня? — Я сделаю всё, — Маркиз коснулся губами её пальцев, испачканных чернилами Лилиан. — Даже если после этого ты будешь меня ненавидеть. За их спинами, в тени колонны, Лилиан наблюдала за этой сценой. Она не слышала слов, но видела близость. На её губах заиграла улыбка — та самая, с которой она подливала яд в чай Гарольду. — Инвентаризация чувств, — прошептала она. — Самый интересный раздел моего реестра.