ЛИНИЯ РАСКОЛА

Мир захлопнулся окончательно и бесповоротно, когда Олаф в последний раз коснулся пальцем заушного аппарата и почувствовал лишь холодный, мертвый пластик вместо привычного писка обратной связи. Тишина навалилась на него физически ощутимой, вакуумной пустотой, от которой мгновенно заложило челюсть и реальность вокруг потеряла свою привычную глубину. Столбы перегретого пара из гейзеров теперь взрывались абсолютно бесшумно, напоминая кадры из старого немого кино, где вся ярость стихии сводилась лишь к хаотичному движению серых теней. Он шел по самому краю кипящей жилы, стараясь ловить подошвами сапог каждый ритмичный удар измученной земли, которая продолжала дышать глубокими, утробными толчками прямо сквозь его кости. Олаф плотнее прижал ладонь к массивной и горячей груди Джерсийского гиганта, чувствуя под пальцами мощное и быстрое сердцебиение своей единственной живой опоры. Черные перья птицы с ярким изумрудным отливом были покрыты тонкой коркой льда, и этот петух оставался его последним работающим датчиком в мире, который навсегда лишил его звуков. Птица то и дело вскидывала голову, чутко ловя вибрации морозного воздуха, которые собственный мозг Олафа уже давно не мог расшифровать самостоятельно. Справа из густого и вонючего тумана медленно выплыл темный контур хижины рейнджеров, и Олаф на секунду замер, чувствуя, как под кожей лица начинает дергаться нерв от этого зрелища. Здание стояло пугающе криво, с перекошенным фасадом и выбитым окном, наспех заколоченным куском фанеры, что в глазах архитектора выглядело как абсолютный и невыносимый хаос. Джерсийский гигант под его рукой внезапно напрягся всем телом, и Олаф ощутил, как вздулись мышцы на мощных лапах птицы, когда та резко повернула голову в сторону двери. Он подошел к порогу и коснулся обледенелого железа ручки, которое обожгло его пальцы даже сквозь плотную ткань перчатки, и с силой надавил плечом на сопротивляющиеся петли. Олаф чувствовал этот металлический стон всей ладонью как мерзкую и зудящую вибрацию, передающуюся от двери прямо в его суставы. Сгусток пара ворвался в хижину вместе с ним, закручиваясь призрачной воронкой в сером полумраке, и Олаф переступил порог, выставив вперед своего черного спутника как щит. В глубине комнаты что-то остро блеснуло, и тонкий блик, отразившийся от треснувшего стекла, болезненно впился Олафу прямо в зрачок, заставляя его инстинктивно зажмуриться. Птица в его руках начала рваться, яростно хлопая тяжелыми крыльями и разгоняя застоявшийся воздух, который насквозь пропитался гарью и чем-то приторно-медицинским. Когда он открыл глаза, сквозь пелену тумана он увидел женщину, стоявшую в трех метрах и прижимавшую к плечу карабин, ствол которого смотрел ему точно в переносицу. Её рот открывался в рваном и судорожном ритме, шея напряглась от крика, и Олаф по движению губ понял, что она кроет его самым грязным и яростным матом, какой только можно представить. Он оставил руки опущенными, показывая отсутствие угрозы, а затем медленно потянулся к правому уху, сорвал бесполезный аппарат и швырнул его на пол, где пластик с сухим хрустом разлетелся под его тяжелой подошвой. — Батарейки, — произнес он, чувствуя, как голос вибрирует в его гортани слишком сильно и неестественно из-за отсутствия контроля. — Мне нужны батарейки типа 675, воздушно-цинковые, с синей маркировкой, у тебя есть такие? Карабин в руках женщины заметно дрогнул, но Олаф смотрел не на ствол, а на её очки, где треснувшая линза безжалостно делила её лицо на две неровные части. Эта асимметрия мучила его архитектурный разум гораздо сильнее, чем направленное на него оружие, требуя немедленного исправления этой ломаной линии. Петух внезапно затих и спрыгнул на пол, уверенно прошагал к столу и уставился на рыже-черную кошку своим единственным желтым глазом. Олаф сделал шаг вперед, полностью игнорируя карабин, потому что ему нужно было либо немедленно починить этот рассыпающийся мир, либо окончательно в нем оглохнуть.