ЛИНИЯ РАСКОЛА

Ноябрьское утро в «Чёрной щели» началось не с рассвета, которого за плотной пеленой метели всё равно не было видно, а с глухого, костяного стука снаружи. Ник притащил к крыльцу то, что он назвал «подарком судьбы» — замерзшего до состояния монолитной ледяной скульптуры рейнджера. Труп застыл в позе эмбриона, сохранив на лице выражение бесконечного, кристаллизованного удивления. Его кожа под слоем инея казалась серой и полупрозрачной, словно дешевый парафин, а конечности были настолько твердыми, что при попытке разогнуть им руку, послышался сухой, отчетливый треск ломающегося льда и сухожилий. — Гляньте на этого бедолагу, — Ник похлопал по обледенелому плечу мертвеца, и звук был таким, будто он бил ладонью по бетонной плите. — Куртка на нем — чистый пух, из тех, что держат тепло даже в вакууме. Сапоги — новенькие «Даннеры», подошва почти не стерта. И, если мне не изменяет мой воровской нюх, в нагрудном кармане у него припрятана пачка «Лаки Страйк». — Убери это... это биологическое осквернение от двери, немедленно! — голос Дейна сорвался на визгливый фальцет, когда он выскочил на порог, лихорадочно натягивая на лицо марлевую повязку. — Он пролежал в этом сугробе неделю, вы хоть понимаете, что это идеальный инкубатор для трупного яда и мутировавших бактерий? Если вы внесете этот кусок гнили внутрь, я объявлю тотальный карантин и лично сожгу ваши вещи, клянусь своей лицензией! — Заткнись, доктор, твоя лицензия сейчас годится только на то, чтобы растопить печку, — Аксель тяжело поднялся со своего места, и в его глазах, обычно полных смирения и веры, вспыхнул опасный, лихорадочный огонек. Он подошел к замерзшей туше рейнджера и, не обращая внимания на вопли Дейна, начал методично обыскивать труп своими огромными, шелушащимися руками. Когда Аксель выудил из внутреннего кармана заиндевевшей куртки пачку сигарет и старую латунную «Зиппо», он преобразился. Его пальцы, привыкшие к тяжелому щиту и половнику, дрожали так сильно, что он едва не выронил добычу. Аксель чиркнул колесиком — с первого раза высеклась лишь слабая искра, но со второго вспыхнуло ровное, теплое пламя, осветившее его изрезанное морщинами лицо. Он прикурил первую за много месяцев сигарету, затянулся так глубоко, что его легкие, казалось, превратились в один большой тлеющий уголь, и блаженно закрыл глаза, выпуская густую струю сизого дыма прямо в лицо негодующему Дейну. — Господь милостив... — прохрипел Аксель, и этот дым пах для него не просто табаком, а домом, теплом и тем миром, который они навсегда потеряли. — Теперь мы сможем не только согреться, но и не тратить драгоценные спички каждый раз, когда огонь в печи решит объявить нам забастовку. --------- Вечером хижина наполнилась едким, но странно уютным запахом табака и ароматом мутной жижи, которую Аксель гордо именовал супом. Это была похлебка из вываренной сосновой хвои, остатков крахмалистой картофельной кожуры и мелко нарубленного вяленого мяса, вкус которого напоминал мокрую шерсть и старое железо. Но тепло, медленно разливающееся по пищеводу, сделало свое дело — напряжение в комнате начало медленно оседать, превращаясь в густую, пахнущую болью искренность. — Знаете, я ведь не всегда был поваром, — Аксель затянулся очередной сигаретой, глядя на пляшущее пламя в печи сквозь полуприкрытые веки. — В Аспене, до того как мир решил вывернуться наизнанку, я заправлял кухней в отеле, где один ужин стоил больше, чем годовой бюджет небольшого города. Я видел настоящий «пир во время чумы». Когда упали первые боеголовки и связь легла, эти холеные ублюдки в смокингах начали рвать друг друга на части из-за последнего куска мраморной говядины. Я тогда одного из них забил до смерти тяжелой подставкой для ножей, просто потому что он требовал десерт, пока снаружи замерзали родные моего персонала. С тех пор я кормлю только тех, кто по-настоящему знает цену каждого съеденного куска. — А я... я в Бостоне зачищал подвалы, — подал голос Демон, и его голос в этой тишине прозвучал как скрежет ржавой пилы. — «Объект 12». Нам сказали, что там укрепленное гнездо террористов, готовящих химическую атаку. Мы зашли по учебнику: светошумовые, газ, зачистка за десять секунд. Только когда дым рассеялся, я увидел, что мы положили семью беженцев. Пятеро взрослых и двое детей. Они просто грелись у теплоцентрали, а я... я был тем, кто первым выбил дверь и нажал на спуск. Я до сих пор слышу, как скрипят петли той двери, каждый раз, когда закрываю глаза. Дороти молча положила ладонь на его тяжелое, обтянутое засаленным нейлоном плечо. Её пальцы, вечно подрагивающие от мигрени и холода, на мгновение впились в бронежилет так сильно, словно она пыталась нащупать под ним живого человека, а не этот сломанный, лязгающий механизм. Она чувствовала, как Демона бьет мелкий, едва уловимый озноб — химическая пустота внутри него уже начала выгрызать остатки воли. — Слышь, Демон, ты на меня так не смотри, — буркнула Дора, поправляя свои треснувшие очки. — У меня история вообще ни разу не героическая. Обычное блядство, как и всё в этом мире. Была у нас группа, типа «выживальщики». В подвале школы сидели. Я им жратву находила, патроны таскала, через все патрули просачивалась. Думала — свои. Она сплюнула на гнилой пол и вытерла рот рукавом новой куртки, которую сняли с рейнджера. — А когда мороз ударил под полтинник и консервы начали кончаться, они просто... ну, короче, выставили меня за дверь. Прихожу с разведки, а засов закрыт. И мой рюкзак с запасными теплыми носками внутри остался. И консервы, которые я же и притащила. Сказали через дверь: «Сорри, Дора, ты слишком много ешь, а толку от тебя в такой буран — ноль». Я не стала там ничего поджигать или речи толкать. Просто подождала, пока мимо патруль Анклава проезжал, и постучала им по броне. Пока они там внутри дым глотали от газовых гранат, я свои шмотки из кучи трупов выкопала и свалила. Вот и всё «доверие». Демон даже не кивнул. Он просто смотрел в пустоту, пуская слюни на свой бронежилет. Ему было уже плевать на предательства, на школу и на Анклав. Его мозг требовал одну чашку кофе, чтобы просто вспомнить, как его зовут. В другом углу Дейн сидел вплотную к Олафу. Медик, который еще утром брезгливо морщился от каждой соринки, теперь почти не дыша грел руки об шею архитектора. — Я в Аспене тоже не сильно отличился, — тихо произнес Дейн, глядя на свои красные, шелушащиеся ладони. — Закрылся в стерильном блоке, когда начался замес. Ко мне в дверь стучали, свои же, врачи. Просили впустить. А я сидел и думал: если открою — они же всё кровью перепачкают. Занесут заразу. Я дождался, пока их всех у двери перестреляют, а потом просто вышел через другой выход. Чистенький. А теперь вот... трупы раздеваю, чтобы не сдохнуть. И ты — единственный, от кого меня не тошнит, Олаф. Потому что ты молчишь. Олаф ничего не ответил — он просто прижал медика к себе, чувствуя, как у того мелко бьется сердце.