Crimson Dawn.

Сегодня безоблачно. Очередная репетиция в гараже. Тусклый свет ламп заливает всё пространство, выявляя каждую пылинку. Дышать трудно. Воздух неподвижный — кажется, его можно рассечь медиатором. Терпкий запах сосны въедливо перемешивается с сухим пеклом от перегретых усилителей. Металлическое гудение в динамиках сливается в один ровный, изматывающий фон. От него зудит в дёснах. У выхода неторопливо чмокает кран. Наш местный метроном. За закрытыми железными дверями — вечерняя прохлада. А здесь, внутри, время будто застыло, прижимая к полу спёртой духотой. Она пропитывает до нитки. Футболка липнет к лопаткам; в висках колотит от нетерпения. Мы в предвкушении взрыва. Джимми вовсю прощупывает кардан, нещадно вышибая из моей головы остатки здравого смысла. Каждый удар по бочке отдаётся в грудной клетке тупым, сжатым толчком. Вибрация идёт через пол — жалит в пятки — заставляя внутренности мелко дрожать. Он перехватывает палочки, и они хлёстко клацают друг о друга. Баттерс в углу роняет медиатор. Плоский цокот пластика о бетон режет тишину в паузах между барабанным биением. Он что-то радостно бормочет под нос — его бубнёж вязнет в жужжании аппаратуры, не долетая до меня. Замираю у микрофона, сжимая в кулаке сталь стойки — ладонь склеивается с ней от пота. Пытаюсь сосредоточиться и перебираю в мыслях строчки, заставляя себя не смотреть влево. Но взгляд украдкой соскальзывает. Кенни вполоборота стоит у своего стека, лениво проверяя строй. Предплечье напряжено: жилы натягиваются, вены заметно проступают под бледной кожей. Он уверенно берёт инструмент под верхним порожком. В его руках не просто бас — это тяжёлый, лакированный массив. Послушный и живой. Его пальцы двигаются по струнам точно и методично. Саб ещё молчит, но я слышу каждый меткий, шустрый щелчок подушечек о навивку. Он цепляет меня коротким прищуром. Вскользь — так, как умеет только он. И тут же плотно проводит ладонью по грифу. Резкий, шершавый свист обмотки прошивает гараж и ввинчивается мне в позвоночник, как по маслу. Кенни слишком хорошо знает эту частоту. И делает это открыто, невозмутимо, отчего внутри всё встаёт дыбом. Меня слегка ведёт. Пол под ногами уже не кажется надёжным. Я ловлю этот напор; вопреки зною, по спине бегут приятные мурашки. Джимми задаёт счёт. Мы начинаем прогон. Неразрывный рокот мгновенно заполняет бетонную коробку, сжирая последние остатки кислорода. Кенни чуть закидывает голову, ловя общий ритм. В этот момент закатное солнце пробивается сквозь узкое окно под потолком. Багряный луч разрезает освещение ламп и ложится на него сплошной краснотой. Я вижу Кенни как под прожектором. Густой, естественный поток обнажает каждый изгиб и каждую тень. Под тонкой, взмокшей от пота майкой прочерчивается жёсткий рельеф рёбер; ткань прилегает к коже, делая каждый его вздох невыносимо чётким. Я знаю, что он знает — я пялюсь. Просто не могу отвести глаз. Туго сглатываю, ощущая, как в горле постепенно становится сухо. Живичный аромат разом забивает нос. Пульс чугунными молотами хреначит в череп. Мир вокруг размывается, сохраняя только его багровый силуэт. Кенни начинает медленно плыть в темпе баса. Он подаётся вперёд, впритык прижимаясь к вибрирующему корпусу. Плавный, ленивый перекат бёдер кажется вязким, почти осязаемым. Абсолютная, пугающая свобода движений... Тучное ворчание струн теперь не в ушах. Оно извивается внизу живота — тягучее, тяжёлое — отзывается дрожью мембраны у самых губ. У меня в голове один за другим вылетают все предохранители. Группа уже на пике. Открываю рот, чтобы выдать первую строчку куплета, и... Всё. Просто влажно выдыхаю в сетку. Этот звук — рваный и громкий — разлетается по гаражу из всех динамиков сразу, перекрывая сыгранный драйв. Инструменты захлёбываются. Джимми бьёт мимо малого барабана. Баттерс шоркает рукой, не задевая бронзовых прутьев. Музыка рассыпается в крошки, оставляя за собой только моё хриплое, надломленное дыхание. Оно оплетает пространство и оседает на стенах липким позором. Звучит... Пиздец как палевно. Мысли обрываются, как перекушенный провод. Я забываю вообще всё. Счёт, текст, своё, сука, имя. Моё сердце больше не принадлежит мне — бас переезжает его такт, навязывая собственный — упрямый и глубокий. Стою, вцепившись в сталь штатива, и поглощаю эти колебания всем телом. В башке — белый шум... И отчётливый трепет извне в самом центре сознания. Джинсы пухнут до невозможной тесноты. Предательский жар стояка парализует ноги. Я не в состоянии сделать ни шагу. Не могу пошевелиться. Боюсь, что Баттерс или Джимми опустят взгляд чуть ниже моего ремня. Просто... Блять. Кенни выдаёт слабый, но жадный вдох в свой бэк-микрофон — интимный, очень знакомый отзвук прошибает меня насквозь. — Слова забыл, Стэн?.. — Он косится на меня с хитрой ухмылкой. — Во рту... Пересохло... — Давлю из себя ответ, со скрипом отстраняясь от стойки. Голос — тихий и безнадёжный — теряется в рубленном треске остывающих комбиков. Сил нет даже на то, чтобы выругаться. Разжимаю онемевшую кисть, выпуская перегретый ладонью держатель, и вылетаю за двери в свежесть вечера. На улице первым делом лезу за синей пачкой «Mevius». Руки трясутся, но я ловко вытряхиваю сигарету. Трижды чиркаю зажигалкой — металлический скрежет лишь впустую выпускает газ. Он врезается в ноздри, перебивая хвойный аромат. Наконец огонёк лижет табак. Первая затяжка просачивается сквозь зубы. Обволакивает язык дымом — на мгновение оседает в лёгких, сухо облепляя гортань щекотным слоем... И струится из носа серым, танцующим облаком. Приваливаюсь затылком к шершавой, холодной кирпичной кладке. В груди люто саднит от стыда; в паху приятно тянет от басового эха. Закрываю глаза — нихрена не помогает. Зарево уходящего дня прорывается сквозь веки, вытравляя темноту алой пеленой. И в ней я вижу его. Текучие движения. Бёдра, вжимающиеся в литую спинку деки. Гибкие пальцы, обхватывающие гриф. Всё ещё чувствую низкую, утробную вибрацию каждой клеткой кожи. Чёрт. Кенни вскрыл меня. При всех. И я понимаю. Это было... Охуенно.