Crimson Dawn.

Сегодня гроза. Чернильно-синяя кучевая тьма завалила горизонт — бурчит и сокрушается взрыдью. Жесть крыши — огромный, гулкий барабан: небо монотонно, со стервозной регулярностью, вколачивает в неё дождь. Навязанный извне беспорядочный грохот всаживается гвоздями прямиком в черепную коробку. В гараже из-за сырости пронзительно холодно. Почти вымытый влагой запах сосны невесомо витает в пространстве — впитывается в стены вместе с зябким воздухом. Кран у двери методично чеканит время. Тяжёлый плоский цокот раз за разом бьётся о пол — вторит ударам кардана. Репетиция превращается в медленный измор. Пытаюсь собраться — поймать драйв, пока проливная канонада перечёркивает аккорды. Комбик безбожно фонит: низкое, изматывающее гудение отзывается в рёбрах зудящим дребезжанием. Частые колебания ящика настырно пробиваются через бетон в ступни — царапают нервы, проскребая наждаком до дёсен. Старое заземление даёт о себе знать: едва губы касаются микрофона — меня херачит мелким, пакостным импульсом. Это не больно — дико бесит. Каждый щелчок — как пощёчина. Челюсть зажимается в протесте перед вокалом. Загривок окостенело держит голову; лопатки скручивает от тупой ломоты. Я взвинчен до предела, но на автомате продолжаю наяривать рифф, нависая над сеткой. С усилием напрягаю горло: выверяю крохи дистанции... Тело бунтует — судорожная волна уводит весь корпус от штатива. — С-стэн, п-плохо идёшь! — Джимми отсекает дробь, ловко пуская деревянную палочку вокруг зажатых фаланг. Быстрый завёрт мелькает светлым пятном. — Ты п-плаваешь. Д-давай ближе к микрофону, не ф-филонь. Он смотрит в упор с явным ехидством. Высчитывает момент моего срыва на перекур. Баттерс ёжится и испуганно замирает, втягивая шею в плечи: его тоже кусает. — Тебе-то хорошо, у тебя палочки деревянные, ток не проводят! — Он накрывает бронзовые нити длинной манжетой, заглушая нарастающий вой. — П-проводка древняя, а другой б-базы у нас нет, — Джимми выстукивает счёт по ободу малого, возвращая рабочий темп. — Т-так что п-погнали ещё раз, п-пацаны, с третьего к-квадрата! Я вцепляюсь в гриф, осаждая мандраж. И тут же вздрагиваю. Статика жалит на струнах. Колкие, злые искры прижигают мякоть: достаточно чуть сильнее придавить упругую навивку к ладам. Мерзкий свербёж, от которого хочется содрать с себя кожу. Не гитара, а раскалённая решётка. Разряды продирают до самого локтя — мышцы дёргаются, ослабляя хват. Тянусь к стойке, чтобы выдать куплет — от ажурного купола навстречу выскакивает голубоватая битая дуга. Куцый треск — меня хлещет чётко в центр верхней губы. Тонкой иглой точечно прошивает до едкой горечи. Рефлекторно слизываю языком, стирая металлический привкус. Сука. — Стэн, п-пой нормально! Ты м-мычишь! — Джимми орёт из-за установки, жёстко молотя по педалям. — П-прижмись к нему! Взор инстинктивно мажет мимо держателя — на Кенни, — он стоит всего в паре метров. Его не коротит — пальцы гладко перебирают толстые кнуты. Скользят по стали так, словно это шёлк — звук идеально глубокий. Выразительная партия ворчания легко подчиняется его игре без единой помехи. Сквозь внимательный прищур он ловит моё напряжение целиком: малейший сорванный вдох и накатывающий тремор. Следит за моей грызнёй с железом с выжидающим любопытством. Терпение лопается по швам, рассыпаясь в пыль. Мои инструменты — настоящие орудия пытки. Искривлённый рот онемел от электрических плевков — динамик невнятно бубнит. Баррэ слетает — кисть сводит выламывающим суставы спазмом. Блять. Всё, я уже не могу. И тут сабвуфер стихает: Кенни делает шаг. Сжатый скрип кед обрывает распадающуюся музыку. Расстояние сокращается: он приближается почти впритык, опутывая свежестью живицы. Так просто, будто нас не разделяют преграды из дек и барахлящее жужжание комбика. Он не снимает баса: одна рука берётся за жилы; вторая — сухая, остуженная — ложится мне на шею, закрывая кадык. Подушечки мягко давят на бьющуюся артерию, а основание ладони — в разворот ключиц. Острый укол холода — в это мгновение всё меняется. Туго сглатываю, ощущая живое касание. Его нажим тяжелеет, жадно поглощая мой разгорячённый пыл. Дрянное покалывание махом исчезает. Гуляющий заряд — весь мусорный ток — лавиной уходит из моего тела в его пятерню. Кенни становится моим громоотводом. Вместо щетинистых шипов по коже разливается приятная прохлада. Каждая клетка наполняется хвойной чистотой, что усмиряет трепет в груди. Лихорадочный перегруз послушно оседает от его напора. Скованность угасает, растворяясь в облегчении. Осторожно пробую микрофон, приникая губами к хрому, — не харкает. Веду по струнам — абсолютный ноль. Стихийные искры иссякли. — Ой, глядите-ка! — Баттерс, чуть не роняя медиатор, радостно сияет. Очевидная догадка на его лице тонет в широкой улыбке. — Кенни, ты прямо как брат! Такая забота... Вы сейчас как семья, честное слово! Голос — высокий и звонкий — рикошетит от низкого потолка. Он выкупил нас с самого, мать его, начала. Прикидываясь невинной душой, он всякий раз сознательно сглаживал углы моего палева, оборачивая любую ситуацию в обычный пустяк. Джимми перехватывает взгляд Кенни, фиксируя нашу общую частоту. — Д-да, дело семейное, Б-баттерс, — цедит он с усмешкой, не смещая фокуса. — П-посторонним вход в-воспрещён. ...Ну вот и всё. Таить больше нечего и не от кого. Время тянется в глухом, утробном ропоте усилителей и яростном шквале непогоды. Кенни молчит — лениво ухмыляется, открыто рассматривая моё оцепенение. Он перенял мой жар и теперь между нами — плотное и ровное тепло. Пульс под пальцами наконец попадает в его ритм. Чёртов кран своим издевательским чмоканьем будто пытается примазаться к нам. Я не выдерживаю — твёрдо, через силу, отстраняюсь. Его рука с тихим шорохом соскальзывает, оставляя за собой полосу леденящего ожога. Промозглый сквозняк тут же впивается в прогретый контур. Высвобождаю плечо от замшевой лямки и бережно, в трезвой отрешённости прислоняю гитару к колонке. Сердце сбоит — биение рваное, дикое. — Перекур, — отрезаю, комкая зависшую паузу. Разворачиваюсь — не бегу — просто иду. Каждое движение даётся с боем. Ноги ступают грубо — мышцы каменеют, отказываясь служить опорой. Пятки еле отрываются от пола — прорезиненные подошвы врастают в бетон. Но я упрямо двигаюсь к двери. Улица встречает пронизывающей ознобой. Небо — брюхатое — рушится сплошной стеной, изредка подсвечиваясь изнутри грозовыми вспышками. Дождь плещет в морду; навес почти не спасает, защищая лишь макушку. Одежда пропитывается сыростью до нитки. На пороге — рвущаяся воронками лужа, искажающая сумрачную высь. В кармане — неизменная пачка «Mevius». Достаю одну и прикуриваю, прикрывая сигарету козырьком из ладони. Губы не чувствуют пресной бумаги — сжимаю фильтр до хруста, размусоливая край слюной. Крепко затягиваюсь — табак недовольно шкварчит, намокнув от случайных брызг. Терпкий дым обтекает зубы и бьётся о язык, расползаясь по нёбу. Саднящей щекоткой идёт вниз по гортани — утопает в лёгких. Мандраж плавно сменяется тяжёлым спокойствием. На шее горит отпечаток. След Кенни, который медленно выжигает остатки моего сопротивления. Крупные капли нехотя чертят под шиворот — пригреваются и мякнут, улавливая уверенный внутренний ход. Меня потряхивает. Не от желания. И не от холода. От парализующего понимания. Он не вскрыл меня. Он меня настроил. С Кенни я звучу чисто. Без лишнего фона и фальшивых нот. Хочется обратно. Отдавать свой жгучий жар и принимать его уже томным, живым теплом. Не потому, что я слабак. А потому, что теперь не нужно притворяться. Скрывать, что меня ведёт от взглядов. Сбегать, когда мыкает от близости. Джимми выдал нам ключ. Баттерс, как оберег, прикрыл за нами дверь. Посторонним вход воспрещён — это, блять, лучшее доказательство, что девять кругов пройдены. Сминаю чинарик в петле курка из пальцев — меж большим и средним. Один щелбан — выстрел — аккурат в бурлящую жижу. Стремительный полёт заканчивается в надувающихся пузырях. Багровый огонёк на миг накаляется, сталкиваясь с булькающей рябью. Ливень загоняет сдавленный бычок вглубь грязной воды, сжирая шипение шумом непрестанного потока. И куда бы Кенни ни повернул дальше в пути, я буду рядом с ним.