Crimson Dawn.

Сегодня на улице хмуро. Небо — ровное, серое — как бетон под подошвами кед. В гараже стоит спёртая, неподвижная жара. Терпкие испарения сосновой смолы от кушетки смешиваются с пыльной гарью в усилителях. Воздух можно потрогать — он сопротивляется, липнет к коже невидимой паутинной сетью. Кран у двери шлёпает крупными каплями воды. Не реп-база, а баня. Баттерс, зажмурившись, выпиливает яркий рифф; Джимми яростно вколачивает такт в кардан, разбавляя его рассыпающимся цокотом хай-хэта. Вспотевшая ладонь крепко сжимает скользкий штатив. Связки бесперебойно чеканят каждую ноту чистой мощью. Драйв наполняет всё тело — я готов свернуть горы своим звучанием. Раскаты музыки и вокала лёгкими слоями патоки оседают на стеллажах и железе. Припев — пиковая точка прогона — обрубается буйным, паническим лязгом. Кенни с силой встряхивает басом, выставляя угол, чтобы выдать соло. Стреплок не выдерживает нагрузки — штифт выскакивает из паза с предательским щелчком, выпуская рог. Время замедляет ход — тянется, как резина. Ремень, лишившись натяжения, на долю секунды зависает без опоры: рельефный корпус неуклюже накреняется вкось. Ворчащая махина тучным снарядом начинает падение. Пространство пронизывает свирепый, нестройный грохот струн — сталь стонет под собственным гнётом, проникая плачущим эхом в щели стен. Низкочастотный неразборчивый рокот нещадно вспарывает слух. Крик боли инструмента глушит пуще всякой фонящей аппаратуры. От неожиданности я комкаю строки: голос хрипом забивается в мембрану, царапая динамики колонок. Джимми застывает за установкой — палочки стопорятся над тарелкой и большим барабаном. Баттерс затыкает уши и столбенеет с раскрытым ртом, не гася бронзовые нити: гитара разражается всхлипывающим воем. Кенни реагирует мгновенно: пальцы жёсткой хваткой впиваются в гриф, белея от выворачивающего напряжения. Инстинктивно вминая литую деку локтем в бедро, он рушится вместе с ним. Сгибается в перекошенной, нелепой позе, едва справляясь с весом. Спасение от неизбежного. Широкая лямка шелестит по плечу — сползает вслед за металлическим набалдашником по выгнутой дугой спине, резво утекая сбоку. Дублёный хвост стремительно змеится по пояснице и захлёстывает ногу тугой удавкой. Я не раздумываю. Вообще. Бросаю стойку с микрофоном — два шага — я уже рядом. Рефлекс срабатывает враз: валюсь на пол, по инерции проезжая прямо к Кенни. Мелкая крошка скребёт по джинсе, колко отдаваясь в кости. Влетаю под основание рычащего массива. — Я держу, — фраза осипло продирает горло. Меня тут же прошибает ароматом свежей живицы и нагретой навивки. Стараюсь не поплыть. Сейчас совсем, сука, некогда. Лакированное дерево — гудящее и вибрирующее — грузно ложится на мои ладони. Оно будто дрожит от страха перед ударом о бетон. Жилы часто дребезжат, транслируя рёв ужаса в сабвуфер. Кенни плотным жгутом скован в изломе, сохраняя равновесие. Поник надо мной — затылком ловлю его опаляющий, сбитый вздох. Одной рукой принимаю тяжёлый объём. Второй — рывком выдёргиваю джек из гнезда, обрезая низкое нытьё. Острый писк просверливает череп в наступившей тишине, но я не даю себе отвлечься — ныряю в живое, мать его, пекло. Вглубь зазора — по контуру кромки подбираясь к заплёту. Вжимаюсь в гладкость покрытия, подпирая грудиной колено Кенни; вслепую шарю по потёртой коже и тонкой брючине. Аккуратно подтягиваю свободный конец — он болтается, зацепившись за подвёрнутый край неровной каймой шайбы. Из-за упрямого крючка залезаю по самое запястье — Кенни подаётся навстречу. Чуть ощутимо, но этого хватает... Хватает, чтобы тесно зажать мою кисть меж бёдрами и матовым корпусом. Скупой, почти издевательский перестук раздробляет паузу. Джимми следит за нами. Молча наблюдает, превращаясь в единственного беспристрастного зрителя аварии. Изучает мою возню в эпицентре интимной ловушки. «Мастер-класс» во всех деталях. Да твою ж... — Ой, блин! — Баттерс внезапно очухивается, нагоняя лишнюю суету. — Стэн, ты чего... Ты как его так держишь-то, ёшкин... Вы там не ушиблись? Я вам помогу! — Б-баттерс, не м-мешай людям работать, — Джимми цедит сквозь усмешку. — П-погляди, это же с-спасательная оп-перация. Блять. Воздух вокруг нас становится приторнее хвойного сиропа — тепло дразнит наливом. Действую быстрее: тяну провисшие путы на себя, но спешка сбивает узор витка — узел грубо сужается. Упругой петлёй вонзается в мышцу. Кенни судорожно вдыхает — еле слышно, рвано — слишком привычный звук замутняет мою решимость. Стискиваю челюсти, жадно погружаясь в узкий просвет вплоть до плеча. Щека вминается в пах — в согревающую мягкость ткани. Окутываю его ногу — пытаюсь выудить грёбаный хвост... Но что-то меняется... Скашиваю глаза: мой нос — в нескольких миллиметрах от набухающего хлопка. Готов свернуть «горы», да?.. Меня не просто ведёт. Меня, сука, кроет нахер. Густой жар пышет прямо в лицо. Мускусный, малость солоноватый — лёгкие наполняются его телесным запахом. Шумно сглатываю, узнавая вкус на кончике языка. Кенни склоняется ниже, обдавая шёпотом: — Видишь, как... Туго, Стэн? — Хрипотца влажным следом покрывает оголённую шею. — Поможешь? Одинокий пыльный луч из окна под потолком тусклым конусом подчёркивает каждый залом. Да, блять, я всё вижу. Ремень как назло непослушно извивается и увиливает. Но я цапаю его — сжимаю в кулаке, с усердием протаскивая до низа. Зазубренный обрез с робким треском расстаётся с боковым швом штанины. Завожу руку выше, нащупывая кожаную полосу бондажа на пояснице. Сгиб локтя сминает напряжённую ягодицу — Кенни вздрагивает, но не отстраняется. Осторожно — избегая перекрута — ослабляю удавку короткими протягами податливой ленты между пальцами и вцепляюсь в клятый металл стреплока. Попался, падла. Подхватываю рог и точным движением вгоняю штифт аккурат в паз. С напором давлю до тех пор, пока не ощущаю, как замок целиком съедает крепление. Отчётливый, сухой клик защёлки прошивает гараж. Накидываю толстую лямку через линию ключицы: Кенни помогает, отпуская гриф, но не распрямляется. Всё так же нависает сверху в ожидании. Хочу сказать «забирай» — в горло как песка набили. Взгляд утыкается в ленивую ухмылку — в обрамлении золотисто-светлых прядей он смотрит на меня неотрывно, кусая губы. На скулах разгорается смазанный багрянец, оттеняя россыпь едва заметных веснушек. Сквозь хитрый, победный прищур блестит голубизна маслянистой поволоки — расширенные зрачки считывают мой моментальный ступор. Краснючую от стыда морду. Он принимает своё возбуждение открыто. Вообще не прячется. Смакует, как я застыл у его паха. Впитывает, как меня мыкает от его «туго». Не говорю ни слова. Литой массив легко возвращается Кенни под плавный скрип дублёного натяжения. Высвобождаю кисть из тисков его бёдер и с хрустом затёкших суставов встаю слишком быстро, чуть ли не теряя баланс в сосновой духоте. — Ой, Стэн, как ты ловко! Душа радуется такой взаимовыручке! Вы теперь точно не пропадёте! — Баттерс радостно щебечет. Совершенно не думая, он официально обвенчал нас перед Джимми. Освятил всю бесстыжесть Кенни, прошушуканную мне в загривок. А за ним — меткий, размеренный стук палочек друг о друга, от которого холодит под лопатками. Джимми нарочито аплодирует: — Б-браво! Вы т-только что поймали тот самый г-грув! — Его сарказм фиксирует очередное палево. — П-потрясающая слаженность, п-парни. П-продолжим? И речь не об удачном ритме: в возне с ремнём — публичной и тесной — мы сработали как один механизм. Где моя хвалёная выдержка — весь контроль — аннигилировалась о стояк Маккормика. Выметаюсь на улицу, под свинцовые тучи. Приваливаюсь спиной к шершавому кирпичу. Пальцы ходят ходуном от дикого пульса — ломают сигарету. Чёрт. Вышвыриваю крошево в лужу и вытряхиваю новую из синей пачки. Вместо зажигалки — помятый коробок спичек. Чиркаю головкой о тёрку — всего раз — жёстко. Вспышка серы слепит, окисляя всплеском пряного газа. Прикуриваю, наблюдая, как хилый огонёк на обугливающейся лучине голодно жуёт срез. Закрываю глаза — в чёрной пелене всплывает натянутая ткань; остаточное тепло ползёт по лицу. Хриплый шёпот Кенни до сих пор вибрирует в затылке — отголосок простреливает в позвоночнике разрядом электричества. ...Так, бля, стоп. Это у него впервые сдали тормоза. От моей близости. При всех. Сизый дым от глубокой затяжки струится сквозь зубы — течёт по языку и застревает в перехваченной гортани. Спазм тут же выбивается надрывным, горчащим кашлем, искажая невольную улыбку в хищный оскал. Склоняюсь, сдавливая колено в ладони, — под рёбрами бешено распирает. Не от удушья, а от ясного понимания. Прицел не просто вернулся — я попал точно в яблочко. Я видел его зрачки. Слышал рваный выдох. Ощущал тугой живичный жар. ...Это я его вскрыл, блять! И ликующий восторг жжёт изнутри круче любого табака, приятно оседая в паху.