Назови мне моё имя

Бумаги пахли типографской краской и пылью. Нил держал их перед собой, и края слегка вибрировали — то ли от сквозняка, то ли от того, что пальцы не слушались. Он не ел шесть часов. Или восемь. Время в подвале текло иначе — гуще, медленнее, как патока, которую переливают из одной банки в другую. Администраторша сидела напротив. Женщина с лицом, которое не помнило улыбок. Её кожа была серой, как стены, а глаза — пустыми, как окна заброшенного дома. Она не смотрела на Нила — смотрела на его руки. Ждала. Её пальцы лежали на столе неподвижно, как музейные экспонаты, и Нил вдруг подумал, что она, возможно, никогда не моргает. Или моргает, но он не замечает. Как и многое другое в этом месте. Нил подписал. Не читая. Чернила легли криво — стол шатался, ручка скользила по бумаге, оставляя за собой неровные, дрожащие линии. Он отодвинул контракт к женщине. Она взяла его, не глядя, и убрала в папку — кожаную, потёртую, с надписью, которую Нил не разобрал. — Ваш номер — десять, — сказала она. Голос был сухим, как бумага, которой пахло в подвале. Никаких эмоций. Никакой интонации. Просто факт. Номер. Не имя. — Нил Джостен, — ответил Нил. Просто так. Чтобы не забыть, как звучит его имя. Чтобы не раствориться в этом месте раньше времени. Женщина посмотрела на него. Долго. Так долго, что Нил начал считать секунды. Пять. Десять. Пятнадцать. Её глаза не моргали. — Больше нет, — сказала она. Она встала. Стул скрипнул по линолеуму — тонко, противно, как голодный зверёк. Нил поднялся следом. Подошвы скользили по полу — или это пол скользил под подошвами. Он не мог понять. Внутри было пусто и ровно. Он знал, зачем пришёл. Деньги. Новый паспорт. Тихая жизнь где-нибудь, где его никто не найдёт. Простая математика: семь дней терпения равны свободе. Он шёл за женщиной по коридору, и лампы дневного света гудели так тонко, что звук проникал не в уши — в зубы, в позвоночник, в самую глубину, где обычно ничего не чувствуешь. Коридор тянулся бесконечно, стены сужались, расширялись, снова сужались. Или только казалось. Нил перестал доверять глазам ещё до того, как они начали врать. Они остановились у двери с цифрой «10». Женщина открыла, пропустила Нила внутрь. Комната была белой. Койка, тумбочка, окно с решёткой. За окном — серое небо. Или стена. Нил не стал всматриваться. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Тишина. Только гул ламп.

***

Нил лëг на койку. Матрас прогнулся под ним — пружины упёрлись в рёбра, и он почувствовал каждую. Металл был холодным даже через ткань. Он лёг на спину, уставился в потолок. Трещины. Одна длинная, от угла к лампе — она тянулась через весь потолок, как молния, застывшая в бетоне. Вторая короче, у окна — ветвилась, расходилась на две тонкие линии, похожие на корни. Третья — совсем маленькая, едва заметная, рядом с дверью. Он смотрел на них и не думал ни о чём. Просто лежал и чувствовал, как гул ламп растекается по телу, как вода по песку — медленно, неумолимо, заполняя каждую трещину, каждую пустоту. Потом он закрыл глаза. За веками было темно и спокойно. Ничего не болело. Ничего не тревожило. Только тяжесть в груди — та самая, которая всегда приходила перед бедой. Четыре фамилии. Шесть городов. Каждый раз — этот зуд под кожей, эта тяжесть в груди, будто сердце заливают свинцом. Он открыл глаза. Потолок. Трещины. Он снова закрыл.

***

Еду принесли не сразу. Время здесь измерялось не часами — приходами медсестёр. Она вошла без стука, поставила пластиковую тарелку на тумбочку и вышла. Нил даже не успел увидеть её лица — только белый халат и руки, которые двигались быстро, будто боялись задержаться в этой комнате лишнюю секунду. Каша была серой. Пахла картоном и чем-то ещё — чем-то больничным, стерильным, от чего сворачивало желудок. Нил сел, взял ложку. Пальцы слушались плохо — он поднёс ложку ко рту, но не проглотил сразу. Держал кашу на языке, чувствовал текстуру — комковатую, сухую, с мелкими крупинками, которые царапали нёбо. Он заставил себя съесть половину. Ложка царапала пластик, звук был противный, липкий. Он жевал и чувствовал, как еда не идёт — застревает в горле, просится обратно. Он проглотил. Проглотил снова. Горло сжималось, как будто не хотело пропускать эту серую массу внутрь. Потом отодвинул тарелку. Съесть всё не смог. Медсестра забрала посуду так же быстро, как принесла. Нил снова лёг на спину, смотрел в потолок, смотрел на трещины. Длинная. Короткая. Маленькая. Он закрыл глаза. Думал об отце. О том, как тот падал лицом в грязь — Нил не видел этого, но представлял каждый день. Представлял, как пуля входит в затылок, как тело дёргается в последний раз, как пальцы — те самые, которыми отец бил его — разжимаются и остаются лежать в грязи, как ненужные инструменты. Хорошо, — подумал Нил. — Ему было больно. Он заслужил. Он открыл глаза. Потолок. Трещины. Тишина. Только гул ламп.

***

На второй день — или на второй приход медсестры, Нил уже сбился со счёта — ему дали таблетку. Она лежала на его ладони. Маленькая, белая, без опознавательных знаков. Ни букв, ни цифр, ни насечек. Просто гладкая круглая таблетка, которая выглядела безобидно. Но Нил смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое. Не страх. Не тревогу. Просто — тяжесть. Медсестра стояла рядом и ждала. Её лицо было таким же пустым, как стены. Она не смотрела на Нила — смотрела на таблетку. Контролировала. Чтобы не выбросил. Чтобы не спрятал. — Что это? — спросил Нил. — Для синхронизации циркадных ритмов, — ответила медсестра. Её голос был таким же плоским, как потолок. Заученная фраза. Сто раз повторённая. Нил положил таблетку на язык. Она была горькой — горче, чем он ожидал. Горечь расползлась по языку, по нёбу, по горлу. Он проглотил. Таблетка застряла где-то в середине — он запил водой из пластикового стакана. Вода пахла хлоркой. Тёплая. Мутная. Медсестра ушла. Нил лёг на койку, уставился в потолок, стал ждать. Ничего не происходило. Гул ламп. Трещины. Тишина за стеной. Он закрыл глаза. И почувствовал. Не сразу. Через минуту. Или через час. Время снова текло патóкой. Сначала — лёгкое головокружение, как на карусели, которая кружится слишком медленно. Потом — тепло, которое разлилось по венам, не приятное, нет — чужое. Будто внутри него кто-то включил обогреватель, но не спросил, хочет ли Нил греться. Он открыл глаза. Потолок был ровно там же, где и раньше. Трещины. Длинная. Короткая. Маленькая. Но что-то изменилось. Нил не мог понять, что именно. Воздух стал гуще. Или тяжелее. Он сидел на койке и смотрел на свои руки. Они были его. Пальцы — его. Но они двигались медленнее, чем нужно. Как будто время для них текло отдельно — чуть быстрее или чуть медленнее, Нил не мог уловить разницу. Он сжал пальцы в кулак. Разжал. Сжал. Разжал. Пальцы слушались, но с задержкой. Как будто сигнал из мозга шёл по проводу, который где-то перебит. Он встал. Пол был ледяным. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, в зубах, в кончиках пальцев. Он подошёл к двери, прижался лбом к холодному металлу. Снаружи было тихо. Но тишина была не пустой — она была полной. Наполненной чем-то, что не издавало звуков. Он вернулся к койке. Сел. Не лёг. Сидел и смотрел на стену напротив. Белую. Пустую. Он смотрел на неё долго. Так долго, что забыл, зачем смотрит. Потом вспомнил — не зачем. Просто смотрит. Ты здесь за деньгами, — сказал он себе. Голос в голове был его собственным, но звучал откуда-то издалека, как радио, которое ловят на границе диапазона. — Семь дней. Потом свобода. Он почти верил.

***

Позже — или раньше, он не знал — он вышел в коридор. Администраторша сказала, что можно. «Адаптационный период». Нил не спрашивал, что это значит. Он просто шёл по белому коридору, и лампы гудели, и пол скользил под ногами, и стены сужались, расширялись, снова сужались. Он прошёл мимо нескольких дверей. За одной из них кто-то дышал. Ритмично. Спокойно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Нил не остановился. Он знал, что там кто-то есть, но не хотел знать, кто. За другой дверью кто-то плакал. Тихо. Приглушённо. Как будто платок зажимали ртом. Нил ускорил шаг. За третьей дверью была тишина. Но тишина была плотной, как вода. Нил чувствовал её кожей — холодную, липкую. Он дошёл до конца коридора. Там была стена. Белая. Пустая. Ни двери, ни окна, ни лампы. Просто стена. Нил смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать имя. Он повернул обратно. На обратном пути он увидел человека. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Светлые волосы, короткие, неопрятные — они падали на лоб, закрывая глаза. Худой. Очень худой. Под белой футболкой угадывались ключицы, которые выступали так резко, что казалось, кожа вот-вот порвётся. Лицо бледное, почти прозрачное в свете ламп. Глаза закрыты. Нил остановился. Посмотрел на него. Парень не двигался. Даже не вздыхал. Просто сидел, сложив руки на коленях, и спал. Или не спал. Нил не мог понять. Он стоял и смотрел. Секунду. Две. Пять. Десять. Парень не открыл глаза. Нил сделал шаг ближе. Наклонился. Рассмотрел лицо вблизи — тонкие губы, бледная кожа, тени под глазами. Не синие, как у всех после двух дней без сна. Серые. Как пепел. Он протянул руку. Коснулся плеча парня. Через ткань пижамы кожа была холодной — слишком холодной для человека, который сидит в тёплом коридоре. Пальцы под тканью дёрнулись. Один раз. Мелко. Как у спящего, который видит кошмар. И снова замерли. Нил отдёрнул руку. Сердце стучало где-то в горле. Он не понимал, чего испугался. Мёртвого? Живого? Того, кто был где-то посередине? Он выпрямился. Отошёл на шаг. Посмотрел на парня — на его спокойное лицо, на неподвижную грудь, на руки, сложенные на коленях. Кто ты? — подумал Нил. Парень не ответил. Нил развернулся и пошёл в свою комнату. Быстро. Почти бегом. Но до конца коридора чувствовал на спине чужой взгляд. Хотя парень даже не открыл глаз.

***

Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сердце билось ровно, но внутри было неспокойно. Гул ламп казался громче, чем раньше. Или ему только казалось. Он сел на койку. Уставился в потолок. Трещины. Длинная. Короткая. Маленькая. Он смотрел на них и не считал. Просто смотрел. В голове было пусто. Хорошо. Но потом — он не знал, через сколько — пустота начала наполняться. Сначала тихим гулом, как от ламп. Потом — ощущением, что за его спиной кто-то стоит. Нил не обернулся. Он сидел и смотрел на трещины. Гул становился громче. Он закрыл глаза. За веками было красное. Сетка из сосудов — тонких, извилистых, как трещины на потолке. Потом красное стало серым. Потом серое — чёрным. И в этом чёрном — что-то шевельнулось. Не лицо. Не фигура. Тень. Пятно. Что-то, что двигалось на границе зрения, там, где обычно ничего нет. Нил попытался сфокусироваться — тень исчезла. Он открыл глаза. Никого. Ничего. Только белая стена, только гул ламп, только таблетка, которая всё ещё бродила по венам, чужая, тёплая, неправильная. Он лёг на спину. Потолок. Трещины. Он смотрел на них, пока глаза не начали слезиться. Потом закрыл. И снова увидел чёрное. И то, что шевелилось внутри него.