Назови мне моё имя

День третий начался с того, что Нил не проглотил таблетку. Медсестра протянула белую кругляшку, как всегда, и Нил взял её, как всегда. Положил на язык. Сделал глоток воды. А потом — не проглотил. Зажал под языком, чувствуя, как горькая горечь расползается по слюне, и ждал, пока медсестра отвернётся. Она отвернулась через десять секунд. Или через двадцать. Нил уже не различал время. Он выплюнул таблетку в ладонь и спрятал под подушку. Язык горел. Горло сжималось. Но голова — голова оставалась ясной. Больше не буду, — сказал он себе. — От них только хуже. Он не знал, что именно делали с ним таблетки. Но знал, что после них мир становился вязким, чужим, неправильным. Тени начинали двигаться там, где не должны. Глаза за веками видели то, чего не было. А внутри, в груди, поселялась тяжесть — такая, что невозможно было дышать. Он лучше будет терпеть усталость. Лучше будет дрожать от недосыпа. Лучше будет смотреть на трещины в потолке, пока глаза не высохнут. Но таблетки — больше никогда. Медсестра ушла. Нил остался один в белой комнате, и впервые за три дня его голова была пустой и чистой. Он лежал на койке, смотрел в потолок и думал. О том, сколько ещё дней осталось. О том, что будет после. О том, кто тот странный парень в коридоре, который не двигается и не открывает глаз. Не твоё дело, — сказал он себе. — Ты здесь за деньгами. Семь дней терпения равны свободе. Он почти верил.

***

В общем зале было тихо. Лампы гудели. Воздух стоял плотный, как вода. Нил сидел на пластиковом стуле, пил мутную воду из стакана, и ждал. Чего — он не знал. Начала тестов. Очередной порции вопросов. Конца смены медсестры. Чего-то, что заставит время течь быстрее. Он не заметил, когда Объект 3 вошёл в зал. Парень просто появился у стены — сел на пол, прислонился спиной к белой краске, сложил руки на коленях. Как всегда. Как статуя. Как кукла, которую посадили и забыли. Нил смотрел на него. Парень не двигался. Не открывал глаз. Не показывал, что он здесь вообще. Кто ты? — подумал Нил. — Почему ты здесь? Парень не ответил. Нил перевёл взгляд на свои руки. Они дрожали. Мелко. Непрерывно. Он не знал, отчего — от голода, от усталости или от того, что в груди поселилась тяжесть, которую нельзя было вытолкнуть. Он поднял глаза снова. И увидел кровь. Она текла из левой ноздри Объекта 3. Тонкая, яркая, почти алая в белом свете ламп. Сползала по губе, останавливалась на краю верхней губы, потом продолжала путь — к подбородку, к шее, к воротнику пижамы. Парень не двигался. Не вытер. Не моргнул. Не изменил выражения лица. Кровь текла по его губе, и он сидел с прямой спиной, сложив руки на коленях, и смотрел в стену. Нил смотрел на него и не мог отвести взгляд. Кровь капала на белую пижаму. Маленькие красные пятна расползались по ткани, как цветы на снегу. Парень не замечал. Или замечал, но ему было всё равно. Кровь течёт по его губе, — подумал Нил. — Он не вытирает как следует. Он вообще не замечает. Или замечает, но ему всё равно. Каким надо быть сломанным, чтобы не чувствовать собственной крови? Нил встал. Подошёл к парню. Достал из кармана носовой платок — единственную личную вещь, которую ему разрешили оставить. Протянул. — У тебя кровь, — сказал Нил. Тихо. Объект 3 не повернул головы. Не посмотрел на платок. Нил ждал. Секунду. Две. Пять. Парень сидел неподвижно. Нил вздохнул. Наклонился и сам вытер кровь с его лица. Платок стал красным. Он вытер ещё раз — с губы, с подбородка, с шеи. Кожа под пальцами была холодной. Слишком холодной для живого человека. Объект 3 не сопротивлялся. Не отстранился. Не сказал спасибо. Он просто сидел и смотрел в стену, пока Нил вытирал его лицо. Нил убрал платок в карман. Отошёл на шаг. Посмотрел на парня — на его пустое лицо, на неподвижные глаза, на белую пижаму в красных пятнах. — Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? — спросил Нил. Не у парня. У себя. Объект 3 не ответил. Нил вернулся на своё место. Сел. Посмотрел на свои руки. Они были в крови. Он вытер их о штаны. В зал вошёл человек в белом халате. Нил не видел его раньше. Высокий. Седой. Очки в тонкой оправе. Улыбка, которая не касалась глаз. Он шёл медленно, и его шаги были мягкими, почти бесшумными. Как у кошки. Как у хищника. — Доброе утро, — сказал он. Голос был мягким. Ласковым почти. — Я — доктор Пруст. Главный куратор эксперимента. Сегодня у нас плановые тесты. Ничего сложного. Просто отвечайте честно. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое. Не страх. Не тревогу. Отвращение. Физическое, почти тошнотворное отвращение, которое не имело причины. Пруст улыбнулся. Улыбка была тёплой. Отеческой. Но Нилу захотелось вытереть лицо. Как будто улыбка оставила на коже липкий след. — Вы справляетесь отлично, — сказал Пруст, обводя взглядом зал. — Я горжусь вами. Горжусь, — повторил про себя Нил. Слово застряло в горле, как кость. Что-то в нём было неправильное. Слишком сладкое. Слишком фальшивое. Пруст прошёлся по залу, заглядывая каждому в лицо. Когда он подошёл к Нилу, тот почувствовал запах — одеколон, что-то дорогое, цветочное, приторное. И под ним — другой запах. Более глубокий. Медицинский. Стерильный. Как в операционной. — Десятый номер, — сказал Пруст, глядя на Нила. — Как вы себя чувствуете? — Нормально, — ответил Нил. Голос прозвучал ровно. Он умел держать лицо. — Не врите, — ласково сказал Пруст. — Я знаю, что это тяжело. Но вы справитесь. Я в вас верю. Он положил руку на плечо Нила. Пальцы были тёплыми. Сухими. Нил почувствовал, как кожа под ними покрылась мурашками. Не от холода. От омерзения. Он заставил себя не дёрнуться. Пруст убрал руку и пошёл дальше. К Объекту 3. — А ты, — сказал Пруст, остановившись перед парнем. Голос изменился. Стал ещё мягче. Ещё ласковее. — Как ты сегодня? Объект 3 сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту. Он не поднял головы. Не ответил. Пруст не обиделся. Он улыбнулся и погладил парня по голове. Как собаку. Как ребёнка. Как вещь. — Хороший мальчик, — сказал Пруст. — Молодец. Нил смотрел на эту сцену и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от жалости. Не от страха. От того, как Пруст произнёс эти слова — «хороший мальчик». С той же интонацией, с какой говорят «славная собачка» или «послушный инструмент». Пруст повернулся и вышел из зала. Его шаги затихли в коридоре. Нил выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. Что это было? — подумал он. — Почему меня тошнит от этого человека? Он не знал ответа. Но внутри, где-то глубоко, под рёбрами, поселилась уверенность: от доктора Пруста исходит что-то неправильное. Что-то, что нельзя объяснить словами. Тебе кажется, — сказал он себе. — Ты устал. Ты не спал три дня. Тебе всё кажется. Он почти поверил.

***

После тестов Нил вышел в коридор. Он хотел в туалет — умыться, напиться воды, побыть одному. Но в коридоре он увидел медсестру. Она стояла у стены, заполняла бумаги. Не та, что раздавала таблетки. Другая. Моложе. С лицом, которое ещё не разучилось улыбаться, но уже почти. — Простите, — сказал Нил. — Тот парень. У него идёт кровь. Медсестра подняла голову. Посмотрела на Нила. В её глазах было что-то — не усталость, не равнодушие. Что-то похожее на вину. — Это часто бывает, — сказала она. — Он не чувствует. — Почему? Медсестра промолчала. Некоторое время она смотрела на Нила, потом перевела взгляд на дверь с цифрой «3». Её лицо дрогнуло. — Эндрю, — сказала она тихо. — Его зовут Эндрю. Пожалуйста, запомните. Даже если никто другой не помнит. Она быстро ушла, оставив Нила одного в коридоре. Эндрю, — повторил про себя Нил. Имя упало в голову, как камень в воду. Круги разошлись во все стороны. Он смотрел на дверь с цифрой «3» и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не жалость. Не любопытство. Понимание. Медсестре запрещено говорить, — подумал он. — Но она сказала. Потому что хочет, чтобы кто-то помнил. Потому что боится, что он сам забудет. Нил постоял ещё несколько секунд. Потом пошёл в свою комнату. Эндрю, — думал он. — Тебя зовут Эндрю.

***

Он лёг на койку. Уставился в потолок. Трещины. Длинная. Короткая. Маленькая. Он закрыл глаза. За веками было темно. И пусто. И спокойно. Ни теней, ни лиц, ни голосов. Я не принимал таблетки сегодня, — подумал Нил. — Голова ясная. Это хорошо. Он открыл глаза. Потолок. Трещины. Он думал об Эндрю. О том, как кровь текла по его губе. О том, как он не вытер её. О том, как медсестра сказала его имя — шёпотом, виновато, как будто делала что-то запрещённое. Он думал о Прусте. О его ласковом голосе. О его тёплых пальцах, которые оставили на плече липкий след. О том, как он погладил Эндрю по голове и сказал «хороший мальчик». Нила вывернуло наизнанку. Он успел отвернуться к стене. Всё таки стошнило. Желчь обожгла горло. Нил сидел на койке, дрожа, и вытирал рот тыльной стороной ладони. Это усталость, — сказал он себе. — Это таблетки, которые я не принимал, но они всё ещё во мне. Это не из-за него. Но он знал, что врёт. Он лёг на спину. Уставился в потолок. Трещины. Длинная. Короткая. Маленькая. Он смотрел на них, пока глаза не начали слезиться. Потом закрыл. И снова увидел темноту. Но теперь в этой темноте не было страха. Было имя. Эндрю. И было лицо Пруста. Улыбающееся. Ласковое. Мерзкое. Нил открыл глаза. Потолок. Трещины. Он не спал. Ему не давали спать. Но он знал теперь две вещи, которых не знал раньше: парня в коридоре зовут Эндрю, а доктор Пруст — не тот, за кого себя выдаёт. И от этого знания было только хуже.