Колодец истины и Колесо перерождения

      

Шатте, 30 сентября

У ворот ада дэв поставил Нару на ноги.

– Дальше ты должен идти сам.

– Почему? – спросил Нара.

– Есть вещи, которые человек должен делать

сам – любить, молиться и умирать.

– Смерти нет, – сказал Нара.

Кодекс Нари

      

И вот, спустились весы на цепях, и вижу – взвешивают на них. На левой чаше – дела мои, добрые и злые, на правой – то, чего я не сделал.

Кодекс Мёртвых

      Часть 1

      14 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, первый час дня       Стрела свистнула, Ти повернулся на свист. Боли он не почувствовал, только удар, когда наконечник пробил горло и вошёл в деревянную стойку. Промахнувшийся стрелок, скрытый ширмой, ойкнул и отступил. Перестук быстрых ног – и Ти остался один. Караванщик не сполз по стене – ремни, которыми он был пристёгнут к мишени, удерживали его. Холодно. Тихо. Нет. Где-то рядом плачет, захлёбывается женщина. Аманда или Динара? Замолчала. Наверно, Динара. В щели в стенах галерейки задувает снег. Ноги совсем замёрзли. Глупо было надеть сапоги без носков, на босу ногу. Шаги. Ближе, ближе.       – И этот, – укоризненно произнёс монах в красном халате. Он возвышался над остальными, одетыми в синее.       – Позволь мне, учитель.       – Учитель, разреши мне.       Откинутые капюшоны, разгорячённые лица. А вот и неудачник – стоит в стороне. Ти смотрел на всех сбоку – мешала застрявшая в горле стрела. Мальчишки. Он пожалел своего стрелка.       Старший поднял руку. Тишина. Шаги на галерейке. Вошедший монах был также гладко выбрит, чуть ниже ростом и в коричневом одеянии.       – Кто промахнулся?       – Богиня изъявила своё благорасположение, – отвечал красный.       – Ищешь знаки в каждой луже, – скривился коричневый.       – Оспариваешь решение Богини, брат келарь?       – Это говоришь мне ты, сын четвёртого воплощения?       Ученики обступили спорящих, жадно прислушиваясь.       – Воля Богини священна и неоспорима.       – О чём спорить. Выдерни стрелу, и он умрёт.       – Конечно. Но по воле Богини.       Коричневый первым пришёл в себя.       – Во веки, аминь, – и, повернувшись на пятках, вышел вон.       Монах в красном сделал два шага, как бы намереваясь следовать за ним, остановился и резко хлопнул в ладоши.       – Стрелка, беги разожги огонь перед ликом Милосердной в малой часовне. Заяц, тащи туда ящик из моей комнаты. Соня, помоги Зайцу, да не опрокиньте чего, косорукие. Мишук, найди тье Минга... хотя нет. Просто скажи ему, чтобы зашёл ко мне после полуденной молитвы.       Ти не понял и половины сказанного. Но, когда мальчишки бросились бегом выполнять поручения, и монах шагнул к нему с ножом, блестящим кривым медным ножом в руке, он на короткий миг увидел снег в углу галерейки. И горы за монастырскими стенами, хотя стены эти, сложенные из необточенного серого камня, были скрыты ширмой. И розовые лучи солнца над вершинами.       Он – последний. Даже перестали болеть замёрзшие ноги. И Ти выдохнул в лицо монаху:       – Всё, что вы можете – расстреливать привязанных и резать расстрелянных.       – Всё по воле Богини, – тихо произнёс монах, перерезав ремни, и подхватил караванщика.       Вверх. Вниз. Опять вверх. Деревянные карнизы. Тёмные потолки. Белые стены. Открытые галерейки. Резные чудовища в торцах переходов.       – Огромный монастырь, – думал Ти, пока монах быстро нёс его, обернув полой халата. – Рам этого не видит. Как всё кружится. Оперение стрелы качается перед глазами. Синяя, красная, пёстрая. Не хочу смотреть на неё. Мальчишка промазал. А всё-таки он сумасшедший, их учитель.       Свет померк – его внесли в часовню. Ти почувствовал, что тело опустили на ковёр и вновь связали – быстро и умело.       – Молитесь, – произнёс монах негромко. – Пятьдесят четвёртая глава, стих седьмой: и исполнится по воле Твоей, и воздашь каждому по трудам его...       Ученики забубнили. От горящих светильников шёл сладкий чад. Запах благовоний мешал дышать. Горло болело.       – Не закрывай глаза!– кричал кто-то в голове Ти. И тут он увидел Её лицо – огромное, чёрное, трёхглазое, на потолке пещеры. Потом всё заслонила бритая голова монаха:       – Заяц, держи за ноги. Не отпускай. Стрелка, проверь ремни. Колючка, приготовь ткань. Приложишь к ране. С помощью, – он выдернул стрелу, и мир для Ти завертелся и погас.                     Богиня, великая милосердная, воскресительница умерших, госпожа неба и земли, глаза Твои – высокие звёзды, следы Твои – озёра чистые, создательница огня, хранительница очагов, всадница барса и дракона, дыхание Твоё – луговой ветер, я перед Тобой – трава над обрывом, руки Твои – руки целительницы, слова Твои нерушимы, о просветленная, защитница алтарей, принимающая подношения, хозяйка луны и солнца, госпожа всякой живой твари, Ты извечная, Ты благодатная, гостья монастырей, посетительница скитов, лучница, не знающая промаха, подательница всех благ, голос Твой – голос грома, ладони твои наполнены ароматами, свет моих глаз, Госпожа моя, ответь – красное или чёрное?                     Засыпая и просыпаясь, я вижу над собой Богиню. Её лицо прекрасно и ужасно одновременно, три глаза смотрят на меня с сожалением.       Кто я, откуда здесь?       Изображение изгибается в неровном свете масляных ламп, и кажется, что Богиня танцует. В одной руке у неё чаша, в другой жертвенный нож – он разрезает путы и освобождаёт пленников. Но я крепко привязан и не могу пошевелиться. В третьей руке цветок магнолии, в четвёртой руке зеркало. Магнолии цветут весной, и от их запаха можно задохнуться, и я задыхаюсь, хотя в горах магнолии не растут. В пятой руке дощечка, что-то на ней написано. В шестой череп ласки, которую Богиня превратила в чудовище в битве против князя Кусикуса. Седьмой рукой Богиня касается неба, восьмой поправляет волосы.       Чудовище нарисовано на противоположной стене. Синее и красное, о множестве голов, оно разрывает грешников и праведников когтистыми лапами. Огромный шипастый хвост спускается до полу, обвивая жертвенник, на котором бегают, корчатся люди. Я всё пытаюсь их сосчитать, но не могу – быстро устаю. Жертвенник, нарисованный на стене – отражение того, к которому привязан я.       Но лапы чудовища не достают меня – я защищён Богиней, Её ножом и зеркалом.       Со мной рядом всегда монах в фиолетовом халате. Он стар и почти слеп, над беззубым ртом торчат редкие усы, и халат его потёртый и ветхий. Старик всё время бубнит себе под нос, засунув руки в рукава. Когда поит меня, полчашки воды прольёт или ткнёт в глаз.       Этот брат Кунг ба Хуа нгу Вей ба Хаи, молящийся перед ликом Богини Милосердной, достойное воплощение ножа в руке Богини Воительницы, Богиня и чудовище – мои постоянные спутники. Иногда из внешнего мира приходят другие. Мой спаситель в красном больно щупает мне горло и поит густым сладким отваром, от которого плывёт перед глазами. Глотать больно, но я пью, а он вглядывается в меня, приблизив почти вплотную лицо – бронзово-загорелое и бритое. Глаза у него безумные, и, верно, он и впрямь ищет во мне какие-то знаки. А то отстегнёт ремни и ну растирать мне руки, спину жёсткими и решительными движениями. Покрутит меня, помучает и садится рядом с тье Кунг ба Хуа нгу как-его-там бормотать.       Приходят и другие. Они тоже смотрят на меня, но не касаются и не снимают ремни. Бритые, в тёплых халатах, а я лежу здесь с голым задом, и мне нестерпимо жарко от света лампадок. Богиня смотрит на меня без улыбки. Я всё более уверяюсь, что она щёлкает пальцами седьмой руки, и от этого у меня звенит в голове.       А однажды я проснулся и увидел сон. Передо мной собрались все монахи обители, все служки и ученики. Ярко горят лампадки. Вдруг все расступились, и двое в коричневом подводят ко мне бородатого старика. Борода у него длинная, совсем седая, на голове – рогатая шапочка-ермолка. Старик что-то сказал, и монахи стали повторять его слова, загудели как улей. Я знаю, что говорят обо мне, но понять ничего не могу и повернуться не могу, лежу как дурак, улыбаюсь, чтобы обо мне плохо не подумали. И один из коричневых что-то говорит старику на ухо, и тот кивает. Потом другой, с другой стороны тоже что-то ему говорит. А мой спаситель стоит в стороне, и чётки поворачиваются в его руке, медленно-медленно поворачиваются яшмовые чётки...                     Богоданная книга Праздников и Праздничных служб, описание Дня Защитников Стен Крепости, Сиги на Хель Ли Танасу       Служба праздника Воплощения Защитников начинается вечером после захода солнца. В этот день, самый короткий день года, солнце заходит после обеденной молитвы.       В начале службы все стоят в нижней церкви. Горит лампада перед ликом Богини-освободительницы. В этом воплощении она держит в левой руке лук, и плечи её покрыты шкурой тигра – большого полосатого барса.       Невидимый чтец за алтарной завесой читает строки из книги освобождения: «И подступили со всех сторон к стенам и осадили их, и жгли костры, и, не переставая, били в барабаны. Дым от костров затмил солнце, и небо окрасилось кровью. Днём и ночью стояли на стенах защитники, готовые отразить врага. И днём и ночью штурмовали враги главные ворота, и северные ворота, и западные, и полуденные. И когда не осталось у осаждённых камней, чтобы метать их в нападавших, разобрали они стены домов. И когда не стало более смолы и масла, лили они вниз кипяток. Но вот кончились припасы в крепости, кончилась вода и топливо. Голод и холод воцарился внутри. И тогда убили защитники детей и всех слабейших по жребию, чтобы не страдали они и чтобы лёгким был их путь к лазоревым полям».       Чтец прерывается, и вступает хор речитативом: «Нет иного пути, нет спасения».       Чтец: «Выступили тогда вперёд семеро смелых, и у каждого в руке был лук, а в колчане пять стрел, не много, все стрелы, которые остались у осаждённых».       При этом из рядов братии выходят несколько монахов в чёрных плащах, каждый держит перед собой лук. Настоятель благословляет братьев и их оружие, и они уходят из храма. В проёме дверей уже сереет рассвет.       Чтец и хор, по-прежнему невидимые, вступают в трагический дискурс. Хор: «Что там, что на стенах?» Чтец: «Они поднялись на стены, все семеро поднялись на стены». Хор: «Что там, что с братьями?» Чтец: «Они пустили стрелы». Хор: «Что там, где стрелы?» Чтец: «Летят стрелы солнцу навстречу. Летят выше гор, выше туч».       Возвращаются гонцы и сообщают, что враг повержен, отступил от ворот и бежит.       Хор поёт славословие: «По воле Твоей, во имя Твоё, нет чуда большего, нет большей радости. Войди в наш дом, войди в свободный дом, войди в новый дом...»       Зажигают свечи. В алтарной стене открывают двери, выносят тканые знамёна Богини, синее шитое серебром знамя монастыря, круглые штандарты праздника. Братья поздравляют друг друга.       Знаменосцы выходят по основному проходу, за ними следуют несущие свечи и кадильницы с праздничными благовониями, далее хранители алтарей в фиолетовых одеждах, расшитых золотом, и иерархи по старшинству. Во дворе уже рассвело. Пёстрая процессия в разноцветных халатах обходит стены и изображения Богини внутри стен и перед каждым останавливается, кадит и обращается к Богине с вестью об освобождении: «Богиня-заступница, повержены враги на земле нашей, отогнаны от стен наших. По воле Твоей мы победили...» Подобное хождение продолжается до полудня, после следует обеденная служба в верхнем храме, на которую допускаются только дважды посвящённые.       В этот день в нижний храм допускаются кормильцы и косолапые. Никто не работает, хотя обязательные послушания, конечно, выполняются. День благоприятен для посвящения учеников, освящения стрелкового оружия. К праздничной трапезе кроме прочего подаются особые круглые оладьи с мёдом и повидлом.                     Мне снится запах земли. Глаза закрыты, сдавлена грудь. Штольня завалена. Прогнившая крепь рухнула. Я пытался кричать, но рот забит землёй. Пытался встать, но не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой. И это было, было и прошло. Меня на носилках принесли домой и двух моих мёртвых приятелей, полезших в заброшенную шахту. Я задыхаюсь. Почему за мной не идут? Не слышно ни звона лопат, ни голосов. Только ровный тяжёлый гул, голос подземелья. И сырой горький запах, и вкус земли на губах.                     17 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, пятый час ночи       Ти просыпается от холода. Предутренний час, серые тени на сером полу. Вставать нельзя – он уже привык не шевелиться, открывая глаза. Дышать больно, больно просыпаться.       – Благословенно утро Богини.       Монах давно встал, сидит на корточках у изголовья.       – Пей, – широкая ладонь приподнимает голову над циновкой. Лекарство горькое, глотать его противно, но увернуться невозможно.       – Ты был опасно болен, – продолжает монах. – Но поправляешься. Не пытайся говорить. Глотай. Вот, вот молодец. Передохни, ещё, ещё глоток. Всё, я оботру. Если ты не будешь вставать и хвататься за горло, я распущу ремни. Ты будешь хорошо себя вести?       «Как странно, – думает караванщик, – странно, что я понимаю, что мне говорит бритый. Это что-то значит. Не могу вспомнить, устал».       Больно. Холодно. Нельзя вставать. Нельзя ничего касаться руками. Ти сжимает руки в кулаки. Нет, он не притронется к горлу. Но, Богиня, он сейчас встанет и пойдёт к жаровне.       – Тебе хочется к огню? Не опали лицо. Сейчас я подвину ближе...       Вначале голос монаха, густой, низкий, после тишины святилища радовал его, как вода. Как тепло углей в жаровне. Но теперь, сопровождая каждое действие, раздражает безумно. Как и бесцеремонное, навязчивое обхождение.       – Спи. Ляг лицом вниз, вот так. Я сейчас тебя разотру, погоди, только согрею руки. Расслабься, не сопротивляйся. Не напрягай спину, это вредно. Так, так, не бойся, больно не будет. Спи.                     18 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, четвёртый час дня       Как только старший лекарь получил возможность забрать караванщика из святилища, он сделал для нового подопечного три необходимые вещи. Подобрал подходящую одежду на вещевом складе, обрил голову и подрезал пятки. Он не стал советоваться с братией, ибо знал, что всё это вызовет нарекания.       Первым явился брат надсмотрщик – сильный и хозяйственный мужчина, на крепкой лобастой голове которого бугрились шишки, словно тье Дгаи ба Так, бич в руках Богини Всадницы, только что ударился головой. Он оглядел Кубика, помялся и, запинаясь, выложил свои опасения:       – Ты думаешь, тье Кам, из него получится хороший косолапый? Кожа да кости, да и хромать он будет... ну, ты понимаешь, о чём я говорю. Да и не приучен ни к чему, ни молиться, ни работать... Ничего не умеет. Что мне с ним делать? И места свободного в длинном доме нет.       – Пусть останется в лазарете, пока не выздоровеет.       – Ну, благодарение Богине за эту милость. А после?       – И крылатый конь спотыкается. Не забывай, что это Её воля.       Брат надсмотрщик оглянулся, словно ожидал увидеть Богиню за спиной, пожал плечами и ушёл.       Брат наставник явился позднее, в часы медитации. Кам ба Хуа, сын Богини Милосердной, только закончил растирать подопечного и убирал мази.       Тье Гао ба Тху, правая рука Богини Наставляющей, поклонился, жестом приказал двум своим спутникам остаться у входа, вошёл, сел у алтаря, расправив красный халат с золотой оторочкой. Правильное, не старое ещё лицо наставника излучало спокойствие и уверенность в себе и в милосердии Богини. Левую руку он положил на маленький барабан, прикреплённый к поясу – Кам знал, что это не только знак положения, но и орудие силы. Правую плавно поместил на колено – он может ждать, сколь угодно долго.       Воистину так. Тье Гао с детства проявлял способности к созерцанию и сосредоточению. Он не рисует себя – он действительно уверен и дружелюбен. Не стоит его раздражать. Заваривай чай, пока вода не остыла.       Лекарь обтёр руки, достал лаковую чайницу с порошком, метёлку и длинную бамбуковую ложечку. Тье Гао принял из рук хозяина пиалу с зелёным чаем, выпил, не торопясь, взял с блюда сладкое печенье.       – Редко ты у меня бываешь.       – Пока все здоровы. Да и воняет здесь премерзостно.       – Скипидар. Боюсь, как бы не простыл новый брат, слишком много кашляет.       – Зачем ты его оставил?       – Воля Богини.       – Знаю, знаю...       – Не слишком ли легко ты относишься к Её воле, наставник?       – Ты думаешь, я становлюсь еретиком?       Помолчали. Мерцали лампадки, таяла ароматическая палочка. Кубик сонно смотрел на мастеров.       – Он совсем не говорит?       – Да. Немой.       – Но слышит?       – Слышит. Но понимает только деревенский говор.       – Умеет читать?       – Не думаю.       – Ты хочешь, чтобы он стал послушником?       – Как решит Богиня.       – Как сказал бы тье Даг – так бывало, но не в нашем монастыре. Это будет не лучший выбор.       – Тогда пусть хромает.       – Зачем ты оставил кисточки?       – Нас всех так остригли, когда мы сюда попали в первый раз.                     1 день месяца разноцветных листьев Белого года Лебедя и Ворона, более сорока лет до описываемых событий       Они стояли тогда вместе на плитах храмового двора, залитых неярким светом осеннего солнца. Над монастырём плыл сладкий перезвон праздника Отцов Книжников, Тота на Ли Хина, праздника учения. После деревянных скитов двор большого храма казался огромным. Все двадцать... нет, двадцать три мальчика были одеты в новые синие халаты, топорщившиеся пузырём. На гладко выбритых головках оставили знак ученичества – невыстриженные пучки волос перед ушами. Каждый держал в руках узелок с пожитками и с робостью и недоверием оглядывал новых товарищей. Тье Гао, которого тогда звали просто Выскочка, первым заговорил: «Мальчики, откуда вы приехали?»                     – Ты прав, – брат наставник улыбнулся. – Выпил бы ещё чаю, но ученики совсем замёрзнут.        – Таков их удел.        – Тогда налей. Половинку. Ты чудесно завариваешь чай.                     Богоданная книга Установлений монастыря Рождества Богини Милосердной, Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список       Ребёнок поступает в монастырь в возрасте полутора-двух лет. До трёх лет ему не дают имени и содержат в особых общинах, где за его развитием пристально наблюдают. На каждую группу из пяти – восьми детей полагается воспитатель, нянька и детский лекарь один для всех групп.       Ребёнок должен развиваться в срок и не иметь грубых физических недостатков. Поэтому отход, хотя и ниже, чем в местных деревнях, но всё равно достаточно высок.       В три года ребёнок переходит в сельскохозяйственную общину. Он живёт со своими ровесниками и старшими детьми под присмотром скитского наставника и принимает участие во всей жизни скита. Ребёнку позволяется не всё, но очень многое. Взрослые с терпением и любовью воспитывают младших братьев.       Кроме обязательных послушаний они проходят определённую подготовку, много времени уделяется религиозному обучению, а также физическому труду и активным играм на свежем воздухе.       В семь – восемь лет ребёнок знает основные молитвы, умеет читать, послушен, нацелен на помощь старшим братьям.       В это время проходит отбор или определение призвания. Примерно каждого третьего отправляют для дальнейшего обучения в монастырь-за-стенами, а также в специальные поселения защитников. Оставшиеся будут определены в ученики полеводов или скотников и получат в дальнейшем жёлтый халат кормильца.       Отобранные для обучения в монастыре получают синие халаты учеников. Их отъезд, приходящийся на день Призвания Отцов Книжников, проходит как праздник. Кроме новой одежды, отъезжающие получают сласти и чётки.       В монастыре приехавших разделяют на две группы. Будущие ученики переходят в распоряжение брата наставника. Им предстоит провести в послушничестве около десяти лет. Остальные отправляются в соседние монастыри. Там им на ноги надевают колодки и переводят их в барак косолапых.                     Богиня была милостива ко мне, чужак остался жив.       Теперь есть возможность осмотреть его без свидетелей. Роста он скорее высокого, руки и ноги пропорционально длиннее, чем у людей моей породы. Ладони и ступни узкие, пальцы длинные, второй палец длиннее третьего и на руках и на ногах. Лицо узкое, длинное, легко читаемое. Губы подвижные, нос сильно выступает. Глаза синие, не чёрные, как мне показалось в первый день, как говорят суеверные, дэвовы глаза. Кожа очень бледная, поддающаяся обморожению и пролежням, при растирании легко краснеет. Волосы светлые, мягкие, были собраны в хвост кожаным ремешком. Теперь проверим, как быстро они отрастут до длины кисточек. Мягкие курчавые волоски растут у него по всему телу и на лице. Брови светлые.       На правом бедре следы ранее перенесённой травмы, возможно, открытого перелома. Слабая спина, слабые почки.       Рана на шее на два пальца выше ярёмной впадины, ткань быстро нарастает, рана чистая.       Благодаря его появлению возникла возможность показать операцию на пяточном сухожилии. Тье Минг ба Хуа, мой первый ученик и помощник перед ликом Богини Милосердной, наблюдал с интересом. Тье Минг некритично доверяет своему учителю.       Чужак мёрзнет даже рядом с жаровней. Вряд ли шок от потери крови, скорее отсутствие привычки к холоду.       Опасался оставить его в палате рядом с братом защитником. Поместил в своей комнате, но его нечистоплотность приводит меня в отчаяние. Не желает мыться, мыть лицо, руки. Похоже, никогда не чистил зубы, хотя они в хорошем состоянии. Когда стало возможным снять ремни, убедился, что он не умеет правильно спать, вертится, закрывает голову одеялом.       Не умеет одеваться. Его первые попытки одеться самостоятельно рассмешили меня до слёз.       Не умеет есть палочками, не может сворачивать долму. Подносит миску ко рту, обжигается, хлебает, чавкает. Ест жадно, без разбора.       При его болезни не надо произносить текст молитв, но я уже учу его опускать глаза и складывать руки перед алтарём.       Благословенна мудрость Богини, отделившей нас от варваров.       Чужак кашляет. Вчера ученики прибежали за мной в храм к полуденной службе. Прийти сразу было нельзя. Подозревал худшее, отравление и появление тье Фу, но, когда пришёл, подопечный уже сидел у входа, мокрый, тяжело дышавший. Заяц, самый старший, держал его, не позволяя выйти наружу. Лёгкие чистые, дыхание затруднённое, сердце частит – что не удивительно, Зайцу тоже досталось. Давал ему фиалку, давал ромашку в меду – никакого результата. Не представляю, чтобы можно было так простудиться за три дня. Может быть, следовало оставить другого, постарше.               19 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, третий час дня Ти ощупал бритый лоб и повязку на шее. Горло дерёт. Провёл рукой по затылку. Лысый! Я лысый? Аж вспотел от страха. Схватили, заперли, побрили. Сколько дней я здесь? Стал считать, сбился, в замешательстве почесал затылок. Ощупал одежду. Нет, это не его... халат... бритая голова. Ти заплакал. Он вспомнил – его приняли, постригли в монастырь, это, кажется, называется так. Когда? Неважно, теперь уже неважно. Тихо текли слёзы. Ти плакал о стриженных волосах, о караванщиках, о лошадках, впряженных в фуру, о доме в Эльских горах, о птичке, зарытой под порогом в деревне Три Гнилых Колодца. Да, он с братьями закопал её лет тридцать назад, но это было не важно. И более всего Ти плакал о себе и своей невезучести. Монах отложил свиток. В маленькой комнате ему не надо было вставать, чтобы оказаться рядом с Кубиком. Читать всё равно нет никакой возможности. Краем халата монах обтёр лицо своего подопечного и заговорил тоном взрослого, утешающего ребёнка: – Не надо плакать. Такой большой и в слезах. Стыдно. Ты счастливчик. Тебя выбрала Богиня. Чужаков нет, не надо о них плакать. Посмотри, как много тебе дано (Ну да, халат и лысая голова!). Не трогай глаза. Успокойся, всё будет хорошо. Монах произнёс, а Ти выслушал это уже в третий, если не в четвёртый раз. Но человек, шедший по внешней галерее, остановился и прислушался. Нечасто он слышал в монастыре такой ласковый, утешающий голос. Богиня нам утешительница и заступница, но перед Ней нельзя плакать, уткнув лицо в Её колени. Монах вспомнил, как, когда он ещё не надел синий халат послушника, он бежал к детскому лекарю с любой малостью, с разбитым коленом, с прищемлённым пальцем. Лекарь Зонг ба Хуа никогда не смеялся над ним. Дул на ушибленное место, иногда прикладывал примочку, и, гладя маленького мальчика по голове, тихо и ласково говорил что-то успокаивающее. Монах в коричневом постоял некоторое время, сжав связку ключей, потом встряхнулся, неслышно отошёл от двери, и, держась за перила, стал спускаться по лестнице. Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710 Монастырь сей расположен в ущелье, дно которого промыто Жёлтой рекой, а стены образованы горами Орёл, Старик и Святогорой. Монастырь расположен по обе стороны Святогоры на высоте 7 тысяч футов, что составляет примерно две трети высоты до вершины. Монастырские стены окружает сухой ров, весной наполняющийся во время таяния снегов. Стены высотой 10-12 футов при ширине три шага, выложены из крупных камней, имеют характерный изгиб наружу. Верх стены укрыт бамбуковой галереей, где оборудованы места для лучников. По всему периметру стен и над воротами – массивные четырёхугольные башни в три этажа с бойницами и деревянными перекрытиями. Ворота кованые, за ними узкий проходной двор, отделённый вторыми воротами и решёткой. На первом ярусе в отдельных дворах, разделённых стенами, расположены странноприимный дом, амбары, угольные склады, помещения для обслуги. Второй двор ограничен четырёхэтажным братским корпусом, в котором расположены дормиторий, трапезная, комнаты для медитации, занятий физическими упражнениями и разнообразными искусствами. Здание построено таким образом, что каждое помещение выходит в отдельный двор, в котором разбит сад. Сами помещения устроены согласно их назначению и разнообразно украшены. Следующий двор мощён разноцветной каменной мозаикой, выложенной с большим умением. В этом дворе располагается главное святилище монастыря, вырубленное в скале. Балки, стены, потолки этого здания расписаны тончайшим узором, крыша выложена золотыми листами. Многочисленные помещения заполнены изображениями божеств, поражающими воображение своими размерами. Перед идолами постоянно читают молитвы, жгут лампады и воскуряют фимиам. Говорят, из святилища ведёт особый ход на другую сторону скалы, где расположены покои настоятеля и старших монахов, но там нам не довелось побывать. 22 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, первый час дня Синие тени нависающих над обителью гор легли на снег монастырского двора. Последняя четверть первой луны нового года бледнела над крышами храма. Монах давно не спал. Встал, умылся, скатал постель, воздал хвалу Богине. Кубик, проснувшийся при звуках утреннего колокола, опять задремал в ожидании завтрака. Брат защитник, напоенный маковым отваром, тяжко храпел за стеной. Давать ему столько снотворного вредно, но это единственный способ держать его под контролем. Нельзя же каждый раз избивать его, чтобы заставить подчиняться. Хруст снега. Быстрые шаги. Остановились у двери. Стрелка и Колючка, самые старательные. Толкаются, шепчутся. – Где Мишук? – Проспал, лентяй. Шаги вразвалочку. Мишка всегда долго раскачивается по утрам. Вот он поставил футляр с рукописью на снег, и Колючка шикнул на него. Опять топот. Ещё один бежит, но от угла начинает красться. – Ай! – Ну ты дурак, Заяц! – Тихо, вы все, – опять Колючка. Раз, два, три. – Учитель. – Входите, дети. Они кланяются алтарю, косясь в сторону. Потом монаху. Хорошо кланяются, ловко и благочинно. Стрелка аж вытянул шею, пытаясь в полумраке разглядеть чужака. Мишук дёрнул его за рукав. Давно пора, только не Мишкино это дело. Богиня, великая и милосердная, Покровительница Учения... Заяц почти спит, повторяя привычные слова. Не хватает ему шести часов, надо сказать наставнику. Глоток чая. Стрелка незаметно пытается задержать пиалу в пальцах, чтобы согреть руки. Значит, опять потерял рукавицы. Или забыл их в раздевалке, что тоже плохо. Уже большой, должен быть собраннее. – Кто будет рассказывать первым? Конечно, Колючка. Пока он обстоятельно и подробно перескажет главу, Заяц рискует совсем заснуть, сложив руки на коленях. – Мишук, подай мне коробку с облатками. Стрелка, поставь на огонь котелок, вон тот, да помешивай. Начинай. Золотой свод, или Книга Постижения Мудрости, ответ дающая на вопросы юноши, рекомендована для учеников первой ступени для самостоятельного чтения Однажды Дэв сделал Богине непристойное предложение. Богиня отказала ему, и Дэв пришёл в ярость. И начали они биться, и бились день и ночь. Поднялись тучи пыли и закрыли небо. И Дэв бросил в Богиню свою тяжёлую палицу, но не попал и рассёк плато гор. Выплеснулся огонь, и камень загорелся. Богиня закричала так, что от крика Её с неба посыпались звёзды, и на голос Её из бездны явился пёс Нат. Его раздвоенный хвост заканчивается двумя головами ядовитых змей, и на спине вместо шерсти растёт нефритовая чешуя. Он бежал по ещё не остывшим камням, и следы его оставались на камне, как остаются человечьи следы на мокрой глине, и каждый след был величиной с колесо повозки. И Дэв оглянулся, когда пёс схватил его за ногу, и Богиня снесла Дэву голову. Голова покатилась и превратилась в скалу в западных отрогах, которая так и называется – Голова. А тело Дева упало и рассыпалось в прах, и из его костей появилась в земле медь. И тогда Богиня отбросила меч, стала танцевать танец победы и сложила песню. Я везучий. Вот мне опять повезло – врагу не пожелаешь. Я выжил. Сегодня стоял, держась за косяк, смотрел через их верёвочную дверь на монастырь. Крыши синей черепицы, стены снизу каменные, а от второго этажа закрыты щитами. Может, они тоже расписные, как комнаты внутри. Огромный двор. И думать нечего уйти, пока я на ногах не стою. Больно. Не может быть, чтобы я так обморозил пятки, пока стоял на галерейке. Вспомнил – и опять не по себе стало. Этот крик и тишина. Нет, верно, не осталось никого. Иначе бы мне сказали. А я выжил. Я везучий. Есть только три вещи, которых боюсь без памяти – красная сыпь, имперские солдаты и море. До моря далеко, до империи ещё дальше. Я не похоронил их. Как и тогда, в первый раз. Не знаю – каких богов благодарить, громовика или их танцующую многоручку. Да что благодарить – я и слова сказать не могу. Кашель душит, горло дерёт. Сегодня стоял у двери – вроде полегчало. Потом пришёл монах и ругал меня. Не поймёшь, чего он хочет. За что они нас убили? Что мы нарушили? Не понравились – открыли бы ворота, мы бы не задержались... Пусть отдадут лошадь – завтра уеду. Или они и лошадей убили? И гривну мою сняли. Вот её жалко больше всего. Отрезали бы палец – наверно, легче было бы. Нет, всё же сяду. Не могу долго стоять. Пятки болят – не мог же я так их отморозить. 23 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, третий час дня Скрипторий окнами выходит на солнечную сторону. Комната хорошо протоплена – рукописи не любят сырости. В такой солнечный день, как сегодня, на тёплом мозаичном полу лежат яркие блики. Старые плитки не тускнеют от прожитого времени, только середину прохода посетители вытоптали. Чудесный уютный пол, хочется полежать на нём, как на лоскутном одеяле. Тье Унг ба Тхаи, подставка Богини Книжницы, поклонился в пояс. Поклонился не Каму, а мастерскому халату – брат скриптор близорук и хорошо разбирает только тексты. Брат лекарь преклонил колени перед воплощением Богини Покровительницы Знаний, Низальщицы Строк и Хранительницы Свитков... перед изображением прежней своей покровительницы из прошлой, почти забытой жизни. Как много мне дано по Твоей милости. Две жизни, не отделённые друг от друга мраком перехода. Двойное знание, не затёртое, хвата Богине, пальцами наставника. Двойной груз, куда более тяжёлый, чем железные вериги под халатом. Четыре незаживающие раны... Нет, не надо об этом. Хвала Богине, великой и милосердной. Вей ба Тхаи, каллиграф, оформлявший книги теперешнего Настоятеля, перешёл года три назад. Счастливого ему воплощения, это была пневмония. ещё живы Чан ба Тиен и Кунг ба Тхаи, рисовальщики-миниатюристы, чьи рисунки украшают Книгу Покоя, и Золотой свод, и Кодекс Мёртвых. Образцовый экземпляр. В твоей книге рисунки другого мастера, напомнил второй голос. Позволили. Нет, он не зайдёт навестить прежних товарищей, как и они не приходили к нему в комнату у алтаря Целительницы. Ни к чему. К делу. Раздел карт не передвигали последние двадцать пять лет. Позолоченные надписи на стеллажах потёрлись. Северные карты помечены зелёным. Вот. Карта земель к западу от реки Дам, за северным морем, к северу от городов Ханат и Басвенб, Эльские горы. Составлена братом Инг ба Тхаи в год... эта карта постарше моего подопечного. Зелёное поле карты с тонкой сеткой коричневых гор. Синие нитки притоков реки Дам петляют, обходя горные уступы. Над верхним краем фигурка северного ветра, надувшего толстые щеки, белые курчавые облака разбегаются от него в разные стороны. Следующий лист – легенда. По четырем углам лошадь, олень, медведь и чёрная птица с кривым клювом. Надо так понимать, тье Инг изобразил ворона. Или орла. Жители городов из племени Хант темноволосы, ростом невысоки... не то. Встречаются также выходцы из Меории, рыжие, в большинстве своём занимающиеся гончарным промыслом. Вряд ли. Дальше, дальше... Жители Эльских гор ростом высоки, светловолосы и светлоглазы... да, это мы сами успели заметить. А вот покрытые шерстью руки и ноги, вероятно, собственное достижение Кубика. Противно прикасаться, словно гладишь паршивую собаку. Язык их... пропустим, и поклоняются они... конечно, Богиня милостивая, Тебе... но в образе божества-громовержца, и знаком его является железный обруч, каковой, словно ошейник, носят они не снимая. Не забыл ещё. Доволен? Все гордыня бессмысленная. Что это тебе даст? Власти, большей, чем теперь, над ним не получишь. А для тех, кто решает судьбу новичка, это неважно. На ба Тхог тоже странствовал, но отчёты его, надо думать, не сохранили. Жаль. Богиня дала ему острые глаза и ясный сжатый слог. Не надо об этом, особенно сегодня, когда начинаются стрельбы. Пусть боль спит, как застрявший в плоти наконечник стрелы. А вот дыра на чужаковой шее заживает чисто и хорошо. Не забыть занести в Книгу Советов этот удачный случай. Ближайшие карты помечены жёлтым – это цвет Богини, цвет солнца и начал. Не следует их трогать без причины. Но брат скриптор не решится спросить меня, а если зайдёт кто-либо в коричневом, скажу им... что искал карту земель чужака. Так и скажу. Западные отроги Обетованных Гор и спуск на равнину. Монастырь Покрова, Су ги Лоби на Тей ба Тху у горы Кос. Здесь Птица прошёл в последний раз. Знал ли он, куда идёт? Конечно, знал. Домой. Ты сам был там лет двадцать назад. Этих двух причин маловато, чтобы выбрать дорогу. В скиту Четырёх Благоприятных Ветров этого монастыря живёт тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг. И этот монастырь самый западный из достоверно известных. Самый удалённый. «Что снова попусту спорить?» – сказал внутри монаха голос, не умолкавший никогда. Жаль, что нельзя перерисовать карту. Хотя не поможет. В картах, тье Кам, ты совершенный болван. Что проку знать, как нарисован путь, если ты не можешь его прочитать. Коричневый фон обрамлен золотыми фигурами тридцати воплощений Богини. В нижнем правом углу – наш монастырь Преображения, Су ги Хайти ба Татхи. Монастыри рисуются больше размера. Скиты раскиданы по окрестным горам, как горсть колючих горошин. Карта старая, теперь не понять, какие остались, какие переместились. А если бы была новая, пахнущая свежей краской, это было бы ещё более подозрительно. Вот этот, слева – скит Пламенеющего куста, наверно. А тот, украшенный флажком – скит Горячих ключей. Дальше, выше и левее, то есть западнее. Долина роз, долина Красных скал, долина Солёной реки. Переправа через реку вброд возможна только в летнее время. На карте река проведена одним касанием самой тонкой кисточки. Перевал Двух Сосен, относительная высота... Нет, не поможет это тебе. Сам рисунок карты, коричневый и зелёный, золотые лики Богини и синие ниточки рек ты давно вызубрил наизусть. Может, больше пользы было бы от прорисовки, какими пользуются странники. Но некому её для тебя изготовить. Брат лекарь ещё некоторое время сидел в задумчивости, потом скатал карту, аккуратно поправил тяжёлое полотно. Вернул его на стеллаж и обернулся. Брат скриптор, отвернувшись, смотрел в окно во двор, где младшие послушники с шумом и смехом сгребали снег. Кам ошибался. Брат скриптор узнал Упрямца, хотя тот, став старшим лекарем, нечасто захаживал в библиотеку. Когда-то они оба посиживали над книгами, хотя чай вместе не пили. Унг был старше на несколько выпусков, и память у него была хорошая. Где находится в хранилище какая книга, он мог сказать и с закрытыми глазами. Он по слуху знал, какие атласы снимают и разворачивают. Во имя второго посвящения Каждому возрасту приличествует своё наказание, ибо Богиня бесконечно милосердна ко всем своим чадам. Если ребёнок, ещё не ставший послушником, ошибается, то следует мягко отвращать его от неугодного Богине. Накажи раз, но объясни дважды. Если молодой послушник заблуждается, то молитва, пост и повторение пройденного – должные помощники учителя. И пусть мастер помнит, что ошибка ученика – ошибка обучающего. Если мальчик не справляется с заданием, не поспевает за братьями по выпуску и невнимателен, пусть повторит курс, год, два и три года, ибо он ещё не созрел, а у Богини достаточно времени для каждого плода. Если ученик мастера допускает те же проступки, что и послушник первой ступени, следует задуматься о его призвании. Если же он допускает более серьёзные ошибки, их следует пресекать, не объясняя, ибо ересь в истолковании не нуждается. Если же он упорствует, то речь идёт не о потере времени, но об имени, и когда наставник не находит другого выхода, то следует позволить ученику начать новую жизнь со дня поступления в монастырь или же с первого дня. 1 день месяца голых сучьев Красного года Черепахи и Зайца, первый час ночи, более тридцати лет до описываемых событий Иль ба Тиен, кисть в руке Богини Рисовальщицы, долго стоял у входа, прислушиваясь к звукам изнутри. Тье Суан играл на маленькой арфе одну из своих благозвучных композиций. На галерее ветер старался залить под карниз холодный дождь. Пусть, только старики не любят такой погоды. Иль слушал, не желая прерывать товарища неожиданным вторжением. Только когда внутри послышался говор и стук передаваемой посуды, он откинул пологи и вошёл. Композиция из осенних листьев была собрана и поставлена перед ликом Всевидящей – то ли в знак служения, то ли для отвлечения всевидящего ока. Миниатюрист приветствовал поклоном Богиню, потом – собравшихся. – Приветствуем первого ученика. – Ты опоздал. Суан ба Хаонг только что играл нам. – Слышал, – Иль чуть поклонился в сторону каллиграфа. Тье Гао ба Тху, молодой наставник, коснулся его рукава. Не сказал ничего, но глазами спросил: «Как?» – Скоро, – так же беззвучно ответил Иль, – он очень плох. Уже решено, что, как только мастеров будет двое, они заявят о себе на совете наставников. Все подвинулись, освобождая для него место около жаровни. Тье Фу налил ему свежезаваренного чая. Ябеде палец в рот не клади, он и чай может замутить. На ба Тхог, нога Богини Странницы, протянул ему печенье – руки их на мгновение встретились над корзинкой. Вот он – знак гостеприимства. Вот – главная ересь, вынашиваемая учеником миниатюриста во время многочасового бдения. Право открытого прикосновения. Но на работе над книгой это не отражается. Еще не сейчас. Когда-нибудь он скажет всем, и пусть осудят, если неправ. – Пусть тье На расскажет о своём последнем путешествии. – Подожди, ты скоро сможешь прочесть отчёт. Они собираются уже третий год. Ничего запрещённого, просто собрание младших учеников с целью обмена опытом и совершенствования служения Богине. Некоторые уже заканчивают обучение. Уехал в другой монастырь Пятнышко, надел коричневый халат Ябеда, красный халат мастера – Выскочка, теперь вот и он... – Ты знаешь, в последнём путешествии Ушо есть строка... – Давайте все послушаем тье Ба. Сухопарый переписчик декламирует первый канон, нервно перебирая завязки пояса, хотя подошёл бы и пятый. Нет, ничего не скажу. Более всего Иль любил в момент всеобщего восторга сидеть в углу, молчать и всей кожей вслушиваться в братьев. – Ты уходишь завтра? – Да, последнее путешествие до наступления зимы. – Доброго пути под рукой Богини. Старший ученик-миниатюрист вышел на галерею проводить ученика-странника. Снаружи уже сгустились сумерки, и лил сплошной дождь. – Когда я вернусь, всё будет кончено. Смотри, не напори горячки, Упрямец. Жаль, я не увижу твоей речи. Так и сказал тогда – не увижу твоей речи. Потом улыбнулся, и профиль его на мгновение приобрёл очертания нахохлившейся хищной птицы. Фигура в коричневом проскользнула мимо них. – Ты, Ябеда? – Он же получил пояс. Тье Фу не обиделся: – Расчёты не могут ждать до завтра. – Может, как-нибудь поучишь нас своей арифметике. – Может быть, – рассмеялся келарь и стал спускаться в сторону складской стены, осторожно придерживаясь за перила и кутаясь в плащ. Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список Достигнув подросткового возраста, окрепнув духом и телом, послушник переходит к обучению ремеслу у наставника. Обычно это случается между тринадцатью и восемнадцатью. Занятие выбирается мастерами и наставниками с учётом задатков мальчика. Сменив синий халат на полосатый, ученик переходит на следующую ступень. Дисциплина становится строже, посты длиннее, кисточки сбриваются. Кроме обязательных послушаний, общей боевой подготовки, медитации и изучения текстов, ученик получает задания от учителя. Через несколько лет он будет помогать обучать послушников первой ступени и выполнять несложные работы. Тогда же ему могут позволить обучаться ещё у одного мастера, сообразно его способностям и пожеланиям. Если учитель молод и здоров, то ученик долго не получит мастерского халата. Тогда он может преуспеть в другом ремесле, может быть послан в соседний монастырь и там получить красный халат. Став мастером, он может через некоторое время стать и наставником, это необязательно для некоторых занятий и обязательно для других. Красный халат как знак мастерства присваивается один раз. Как говорят, два халата на себя не наденешь и дважды мастером не станешь, если только не случится чего-то крайнего, как эпидемия в Синий год Орла и Козы. Молодой человек может продвигаться и по хозяйственной части. Он получает коричневый халат и постоянное послушание: секретаря, келаря, надсмотрщика. Можно стать одним из жрецов, получить лиловый халат и быть смотрителем алтаря, кадильщиком или знаменосцем. Возможности для совершенствования неисчерпаемы, хвала Богине. В келье Богиня вырезана на деревянном шкафчике. Очень хитрый шкафчик, и видно, что старый. Ножки в виде когтистых лап, но не разбёрешь, от какого хищника, от колена покрыты чешуёй. Это и шкаф с ящиками, и столик, и алтарь. Открываются створки в верхней части, расписанные золотыми разводами – она стоит посередине, как бы на одной ноге. Фигурка в локоть высотой и выступает из панели не полностью, словно шагнула в комнату и остановилась. Дерево тёмное, покрыто лаком, но не блестящим, а матовым. Четыре пары рук немного сбивают с толку, но если сказать себе, что это просто четыре разных изображения, то в этом что-то есть. Каждая рука указывает-поддерживает свой ящичек, убирающийся внутрь панели. Ручки каждого – маленькие, в фалангу пальца, головки демонов или божков, все кривляются по-разному. Ещё по два ряда ящичков по сторонам отдельно. Три глаза Богини выполнены инкрустацией, и камешки так хорошо подобраны, что кажется – Она всё время смотрит на зрителя. Каменные серьги вставлены в ушки и свободно висят вниз. В каждой три камешка, два красных и зелёный. Красные наверняка коптские рубины, насчёт зелёных я не уверен. Губы приоткрыты, видны инкрустированные зубы – мелкие жемчужинки, подогнанные по размеру, и видно, что все живые. Одной не хватает – от этого улыбка Богини немного щербатая. Шея выступает полностью, на ней три нитки бус – бирюза, серебро и, как мне кажется, кораллы, хотя, может быть, это крашеная кость. Набедренный поясок из клеёных пластинок бирюзы, с подвесками. Больше на бабе ничего нет. Волосы заплетены десятком кос, косы вырезаны на панели шкафчика, каждая заканчивается накосником, набранным на серебряных проволочках из каменной мозаики и закреплённым за панелью. Также крепятся и браслеты на каждой руке. Все накосники и браслеты с разными рисунками, хотя материал один – поделочный камень. На ногах же браслеты металлические, с крошечными серебряными бубенчиками, звенящими от сквозняка и от самого лёгкого прикосновения. Так вот, трогать этот шкафчик и фигуру Богини мне категорически запрещено. У ног Богини подставки в виде цветов, выполненные из бронзы довольно точно. В них лекарь ставит свои вонючие палочки, которые хранит в ящичках, а вечером свечи, чтобы разбирать свои свитки, спрятанные за нижней резной панелью. Что там лежит, кроме пергамента и чернильниц, мне пока разузнать не удалось, а вырезана на этой панели на просвет битва косоглазых между собой. Один из них, поверженный и закрывающий голову руками перед копьеносцем, живо напоминает моего хозяина. Изображения здесь повсюду, в каждой комнате. Может, только в укрывище нет. Открываешь со сна глаза – уже пялится на тебя всеми тремя раскосыми глазами. Может, не только она одна, но и её родственницы, сёстры или тётки, я разобрать не могу. Все грудастые, голые и темнокожие, но не коричневые, как соплеменницы Рама, и не жёлтые, а сине-чёрные. Не всегда можно на них спокойно смотреть. Случись при этом мой сумасшедший – будет ругаться. Слишком долго смотрю – ругается, не смотрю, поворачиваюсь спиной – тоже ругается. То произносит целые речи, размахивает руками – жаль, кроме меня его никто не слушает, а я не понимаю и половины, а то шипит, словно кипятком обварился. 24 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, третий час дня В час послеполуденных занятий ветер улёгся. Похолодало, и снег хрустел под ногами. Подходящая погодка для первого урока по стрельбе. Тье Кам, учитель стрельбы из лука, спустился в пустой двор в нижнем ярусе. Летом по краям квадратной отмостки прорастёт трава, у дальней стены прилежные руки брата садовника разбивают клумбы, скрашивая прямоугольник стрельбища, а стены покрываются красными листьями плюща. Но в зимний солнечный день только глубокая синяя тень падаёт от зубчатой стены на снег. И правильно. Ничто не должно отвлекать ученика от постижения искусства Богини. Послушники уже ждали его – шестеро ребятишек со второго года обучения. А вот и неудачник – он выделяется не столько высоким ростом, сколько тем, как держится чуть в стороне от младших. Он не настолько виноват, насколько наказан. «Перестань, – сказал внутренний голос. – Определение наказания – задача не твоя, а брата наставника. Хвала Богине. Ты знаешь, и она знает, что мальчик промахнулся бы, даже если бы на шее чужака не было железного ошейника-гривны». – Здравствуйте, дети. – Здравствуй, учитель. Хорошо отвечают, дружно, но без подобострастия. – Как вас зовут? – Еж... Бегун… я Репей… не спи, ты… ой, Клякса… Пока послушник не стал учеником одного мастера, имена могут и повторятся. Теперь ты… – Я Ветка. Правильно, вот так, четко и ясно, словно не было прошлого года и промаха. Мальчишка держится лучше тебя. Хотя что он теряет – один год. Что пускать стрелы в кусты. Спроси лучше, что он приобретет. Но ты оставил этого, а мог бы и другого. Не мог, – возразил голос, – другой был из группы Ана, а тот оспаривает каждую ошибку, ты ведь знаешь. И потом, другой был постарше, послабее. Ты всё же подтолкнул кубик, Упрямец. А расплачивается ребёнок. Он теперь потеряет год. Мастер тоже расплачивается. Ошибка ученика – ошибка учителя. Лин подбирает каждому лук. Теперь до окончания цикла каждый будет брать свой лук и только его. Новички крутят их в руках, проводят по дереву, один даже пытается прицеливаться. Но молча, из почтения к Богине. – Молитесь. Хвала Богине великой милосердной, Охранительнице Стен, твои стрелы как струи дождя, твой лук из буковой ветви, твой колчан как колодец бездонный. Тетива поёт-звенит над горами, над долинами. Собью стрелой сокола серого, оперю стрелу его перьями... Мастер лекарь говорил ученику Упрямцу: «Не отворачивайся от себя, от своих ошибок. Учись жить с ними. Если боишься лучников, учись гнуть лук, оперять стрелы. Наступит день, когда ты снова спустишь тетиву и забудешь свой страх во имя Милосердной». Учитель, ты был прав и не прав. Да, я могу натянуть тетиву и послать стрелу в цель без промаха. Но каждый год накануне праздника я вижу один и тот же сон. Снежное поле. Я в карауле на сторожевой башне над воротами. Человек в красном халате бежит через поле от меня. Он враг, чужой, и я должен его убить. Я стреляю. Человек оборачивается на свист, и я вижу его лицо. Это моё лицо. И каждый год шрамы начинают сочиться кровью. Оставь это. Тебе следовало бы пройти обучение кровью, как это принято у защитников. Мальчишку лет десяти после дня защитников посылают ночью принести отрезанное у мёртвого чужака ухо или палец. А утром на следующий день подают кашу с солёной густой сливовой подливой. Кам сам добавил это упражнение, вычитанное в кодексе Лонги в главе о подготовке Воинов-Духов. Раскрыть глаза, увидеть то, что у тебя за спиной, то, что скрыто. Мальчишки слушают с вниманием. Лук каждого лежит на коленях. В следующий раз я поставлю их в стойку, пока тье Лин ба Хаи читает. – Встать у черты. Возьмите каждый лук за рукоять, вот так. Лин, покажи. Теперь медленно вытяните руку. Отсчёт. Первый ученик расторопно перевернул клипседру и застыл. Самое сложное не принять позу, а удержать её. Ёж уже поплыл... нехорошо. Репей держится... про Ветку и не разговор. Хотя для порядка он мог бы стоять потвёрже... Подождём следующего раза. Тогда наставник начнёт ходить между мальчишками, щёлкая по рукам верёвочкой и выговаривая: – Как держишь руку... подними плечо... убери локоть... – или просто и коротко, чуть врастяжку: Те-ти-ва, – и хлясть по руке. Правильно. Когда натянут тетиву, она на спуске обдерёт неумелому пальцы, предплечье, рога лука разобьют плечо. Может, сохрани Богиня, и лук выронить – позор. Что-то учитель сегодня мрачен. Переживает из-за Ветки. Надо будет ещё паршивцу разъяснить, что к чему, не будь я первый ученик Лин ба Хаи, колчан Богини Воительницы. Наставник не смотрел на послушников. Когда они пустят первую стрелу, тебя уже не будет здесь. Ответ получен, и грех им пренебрегать. Скажи себе, что ты просто не решаешься. Ты боишься... боишься брата защитника – подсказал второй голос. Зря. Ты же знаешь, что легко справишься с любым, как только возьмёшь его за руку. Вот именно. Вопрос только, как его поймать. В прошлый раз ты устроил такое представление, что чуть не разгромил лазарет. Жаль, тье Фу не было среди зрителей, только испуганные ученики. Что делаешь – делай хорошо. Пусть у мальчиков останется хотя бы один урок. Когда тебя не будет, их вряд ли отдадут учить Лину. Молод ещё. Пусть побегает год-другой, стрелы потаскает. У него острый глаз и твердая рука. Если его не сплавят защитникам, через пять лет будет хороший учитель. Будем надеяться, он не станет дёргать и бить учеников по поводу и без повода, как тье Ан ба Хаи. У того тоже острый глаз, а рука тяжёлая, храни Богиня. И больная печень. – Все молодцы. Опустите луки, поставьте их возле правой ноги. Поднимите голову, посмотрите вверх. Посмотрите перед собой. Что вы видите? Ты, Ёж… – Стену, учитель. – Ты видишь горы и ущелье Жёлтой реки, ученик? – Нет, учитель, стена всё закрывает. – Постарайтесь увидеть ущелье. Склоны на противоположной стороне покрыты снегом. На краю пропасти стоит горный тур. Это самец. Длинные рога завёрнуты на спину, он ясно выделяется на снегу в чёрной зимней шубе. Вы прицеливаетесь, спускаете тетиву... ты видишь это? – Здорово, учитель... ой, да, учитель, вижу. – Хорошо. Может, кто-то из них позже вспомнит этот урок. Не вспомнит... пусть. Все наши дела – кирпичики стен монастыря. Лин собирал луки, объясняя каждому, как различить свой. Мальчишки гудели. Они ещё не знают, что после года занятий самые лучшие сменят их на тяжёлые большие луки дальнего боя. Остальные остановятся на этой ступени. Неудачник Ветка стоял в стороне, не принимая участия в общем шуме. Он уже знал то, что объяснял старший ученик. Он видел учителя и понимал, что тот не в духе. И думал, что учитель сердится на него. Он ещё не знал, что старшие могут сердиться на себя самих. Книга Оружия и Воинских искусств, Богиней поощряемых и практикуемых Лук – излюбленное оружие Богини. Сделан из хорошо выдержанного тиса, орешника или можжевельника, длиной в три локтя, что составляет примерно сдвоенный фут. Спинка обтянута рыбьими кишками. Рукоять обита рогом. Тетива из кручёного шёлка и козьей шерсти. Знающий лучник хранит лук в налучи, «раздетым», и не достаёт его, не согрев хорошенько. Стрела длиной в полтора локтя, диаметром в три нига. Лучшие стрелы – из вымоченного дуба, но хороши и лещинные, и тростниковые. Наконечники разные для разных целей – шиловидные, ножи, ёлочки, невозвратные или тупые, различны и стрелы. Оперение должно состоять из трёх перьев разных крыльев одной птицы. Стрелы хранят в развеске или в колчане, тетиву – отдельно завёрнутой, чтобы не отсырела. Обученный лучник попадает в цель с двухсот шагов, выпустив на три счёта пятнадцать стрел – в центр мишени в ста шагах. Не представлял, насколько тяжко будет жить с чужим человеком в комнате. Со мной никого не было со времени смерти пса-воплощения Джун ба Хуа, доставшегося мне после смерти учителя. Но бедный старик был повинен только в двух грехах – съедал с алтаря печенье и в холодные ночи забирался в мою постель. Подарок (я назвал его так не в насмешку, клянусь) слишком шумный сосед в сравнении с ним. Да, он ещё не совсем здоров и много спит. Путает день и ночь, садится в третьем часу на постели. И смотрит на меня. Богиня дала нам ночь и день, и они различны. День для работы, ночь для отдыха. И я хочу, наконец, остаться наедине с ней и с самим собой. Да, было очень трогательно, когда он дёрнул меня за рукав в первый раз, предлагая мне еду, принесённую из кухни. Но теперь он дёргает меня каждый раз, если хочет привлечь моё внимание или что-то получить. Он прекрасно понимает по-деревенски. Боюсь, не навсегда останется немым, но я уже начал давать ему необходимые лекарства. На днях вошёл и застал его с книгой, моей книгой. Которую он перелистывал с любопытством. Конечно, только разглядывал буквы-инициалы. Кодекс Мёртвых слишком сложен и для мастера-толкователя, чтобы читать его с улыбкой. Алтарь привлекает его неудержимо. Часами сидит, разглядывает, крутит головой, прищёлкивает пальцами. Не чувствую, что вещи в безопасности. Что в этом – действительно память прошлого перерождения или любопытство? Всё более удивляюсь косолапому Носачу. У меня на глазах семь циклов назад он вошёл в ворота монастыря с караваном и вдруг уверовал. И с первого дня ведёт себя как вернувшийся из долгого странствия потерянный сын Богини. Пришлось запретить Подарку словами одеваться, встав спиной ко мне и лицом к алтарю. У него вывернутое чувство стыда. Он очень настороженно относится к растиранию и любому осмотру. Но спит голым. А когда я водил его в баню, порывался выскочить во двор в нижнем белье. Там же в бане я вытащил шелковинки из шва на горле. Я спросил его, не позвать ли тье Минга подержать его. Отказался. Сидел со стоической миной, пока перед его носом щёлкали ножницы. Но когда я сунул ему в рот зеркальце, не выдержал и попытался меня укусить. Его поведение подсказало, как обращаться с тье Веем. Если всё время говорить с ним, как с маленьким ребёнком, защитник слушается. Уже третий день результат положительный. Не забыть сказать Гао. Все мы дети Богини. Может, в привычной обстановке Вей одумается. А там решим, перевести его или оставить и объявить святым. Прав был учитель – не получился бы из меня детский лекарь. Я злой. И к бедному брату защитнику испытывал только два чувства: гнев во время его приступов и жалость после. Как и к Кубику на днях, когда вернувшись, не увидел его нигде. Ни на подстилке, ни перед алтарём. Я уже подумал о тье Фу, когда он вошёл, держась за стену. Ходил в укрывище. Ходил! Словно он не понимает. Пришлось принять жёсткие меры. Теперь он дуется на меня и не разговаривает, то есть молчит и сидит в углу. Пусть его. Рукава целее будут. Я точно знаю, что он сумасшедший. С того момента, когда он перерезал ремни, притягивавшие меня к мишени. Это видно по всему. Как он смеётся, мелко щуря и без того узкие глаза. Как ходит, чуть пританцовывая. И по тому, как смотрят на него другие. Я не видел его спящим. И он не ест, хотя дважды в день приносит еду. В глубокой миске без ложки. Попробуйте есть без ложки густую кашу. Жжётся. Не льётся через край, не держится в руке. Постную кашу без масла. Нет, он безумец. Усядется лицом в стену, смотрит в одну точку и начнёт бормотать, и всё одно и то же, и пальцами водит перед собой туда-сюда, словно в человечков играет. На днях вообще учудил. Сбил меня с ног, схватил и прижёг пятки совком для угля, нагретым на жаровне. Прижал меня к полу, прижёг, потом встал, стряхнул с колен пыль и начал перевязывать. Бережно, аккуратно, с уговорами, наложил мазь, бинты. Вот наказание – попасть в руки сумасшедшего лекаря. Из пасти тигра к дракону. Если монах хочет приручить меня или напугать, он просчитался. Плохой из меня раб. Сбегу. Богиня свидетельница, сбегу. Встану на ноги. Сведу лошадь. Сойдёт снег. Перейду через перевал – прощайте, святые угодники. 25 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, четвёртый час дня Коротки зимние дни. Уже после полуденной молитвы небо синеет. До темноты продолжаются занятия во внутренних дворах, где тренируются группы ката. Стремящиеся к книжной премудрости повторяют тексты. Но вот гонг призывает к чтению вечерних молитв. Богине угодны детские голоса, поющие ежедневные каноны перед алтарём. После службы младшие послушники в сопровождении Наставника удаляются в детскую, где их ждёт тёплое молоко и печение. Старшие собираются вокруг жаровни, бросающей на стены красноватые отсветы. Разрешаются тихие разговоры, рукоделие, нарды, но боевые искусства и музицирование – нет. Мастера расходятся по комнатам, чтобы поразмыслить на досуге на благочестивые темы. В этот час лекарь и его ученик обходят своих подопечных. Для зимы обычны ревматизм, зубная боль и лёгкая простуда. В ход идут запасы фиалки, липового цвета и валерианы, скипидарная мазь и горчичные примочки. Ещё старший лекарь любит присутствовать на вечернем круге младших послушников, слушая простые наставления Гао ба Тху, пересказывающего Золотую Книгу. Но сегодня Кам спешит возвратиться в лазарет. Защитник Вей лежит в этот час без сна, уставившись в потолок. Он не меняется, чего нельзя сказать о чужаке, который с каждым днём становится всё более самостоятельным. Пользуясь правами больного, он полулежит в своём углу под двумя одеялами, попивая чай, заваренный специально для него. Пришлось сдобрить питьё изрядной долей мёда, чтобы забить вкус лекарства. Все любят сладкое, даже чужаки. Кубик втягивает с хлюпаньем горячее питьё, дует в чашку, кашляет. Вот уж действительно и чай не умеет выпить. Молча пялится на монаха. Тье Кам работает, сидя на пятках у самого алтаря. В комнате недостаточно светло, чтобы различить цвет, но нити подобраны заранее. Широкая трёхгранная игла мелькает над полукругом пялец. Лекарь шьёт почти на ощупь. Над чёрным бархатом неспешно возникает изящная рука, повёрнутая в жесте принятия даров, обод лука, заведённые вверх раскосые глаза. Отблеск углей разбегается на кручёном золоте нимба. Наконец чужак ставит чашку – конечно же, опять не на стол, а на пол. Кладёт голову на руки и продолжает следить. Пусть его. Хвала Богине, этот не опасен. Никто не опасен для тебя, брат лекарь, даже тье Фу. Только дважды посвящённые и только если ты дашь им заподозрить... Оставь это. Кам шьёт в полутьме. Устав следить за блестящей иглой, Ти дремлет. Медленно на ткани проступает в окружении звёзд и тварей облик Милосердной Хранительницы Живого. Все умерли. Я остался один. Я здесь, а они лежат внизу, неподвижные на камнях. Не смотри, не то закружится голова. Холодно, на перевалах уже лежит снег. Пора уходить. Не спи, замёрзнешь. Где сапоги? Да развалились ко всем чертям за лето. Скрести пальцы, это только сон. Рам, разбуди меня, разбуди! Нет его. Никого нет. Пора уходить. Та, безымянная в белом, уже ждёт меня за порогом комнаты. Не хочу! Я пройду по краю, не глядя вниз. По перевалам, по чёрной дороге я спущусь в Лиссас. Войду в город, и первый снег, как белая тень, придёт со мной. Она шла за мной по пятам, дышала мне в затылок, но всё же не коснулась меня. Я жив. Но это только сон. Монах откладывает работу и наклоняется к подопечному. Горячий сухой лоб, беспокойные пальцы теребят завязки рубахи. – Куда ты собрался? Всю постель перевернул, словно пытался встать и унести одеяла с собой. Так недолго и пожар устроить. Отодвинув жаровню, Кам заново стелет покрывало и перекладывает караванщика. Тот спит, но ноги в свеженаложенных повязках подёргиваются. Как мохнатые лапы пса, когда тот бежит во сне, прости Богиня! Кодекс Мёртвых, глава 10 Хвала Богине, милостивой милосердной, дающей тепло всему миру, дыхание всему живому! Каждый из нас приходит в этот мир исполненным сил, как свежий побег тростника. Но время приходит, и солнце светит слабее, и тростник вянет и высыхает, и вот он уже сломлен осенним ветром. И если не срезан вовремя тростник, разве годится он на то, чтобы плести циновки? И каждый из нас старится и болеет, и дряхлеет его тело, слабеет дух, и гаснет огонь, зажжённый Богиней. Так скажите же – зачем длить существование сверх положенного, когда не приносит оно радости, и не способен брат славить величие Богини? Зачем гореть кадильнице, если она не пахнет? Всему своё время под взглядом Богини – время прийти в мир и время вернуться домой. Пусть, когда закроет брат усталые глаза, будет с ним рядом другой, свидетель перед Богиней и общиной. Пусть скажет он – неузнанными приходим мы и уходим, не оставив по себе имени. Ибо не ведаем, когда вернёмся, и дом стоит открытым, и нет ничего, что взяли в дорогу. Идти же странникам тропой солнечной, вокруг тридцати трёх царств, через миры подлунные, и подсолнечные, и темные. Где бы ни довелось вновь явиться – пусть приведётся родиться под рукой Богини Небодержательницы. 26 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, второй час дня Тье Кхоа ба Ханаг, шкатулка Богини Одевающей, жил в кельях швейников и сохранял за собой должность старшего мастера-шляпника. Впрочем, шляпы уже несколько лет шил его ученик. Натянутый на пяльцах бархат пылился на рабочем столе, мастер же болел, кашлял, грелся у жаровни, потирая распухшие суставы. Вот и сейчас, когда все были в мастерских, лекарь нашёл его в братском корпусе. – Доброго утра, тье Кхоа. – А, ты, Упрямец. – Пришёл навестить тебя по воле Богини. – Заходи, заходи, – шляпник засуетился, вскочив с неожиданным проворством. – Как чувствуешь себя? – Понемногу скриплю, по воле Милосердной. Вот, скоро начну шить... – Дай я тебя осмотрю. Смотреть было, собственно, нечего. Но лекарь взял сухую морщинистую руку, пощупал пульс, слишком слабый и редкий. Брат шляпник не очень хорошо видел и слышал, ему трудно было подниматься по лестнице. Он не был болен в обычном смысле этого слова, он был просто стар. – А знаешь, я видел сегодня чудесный сон. Стою я в день весеннего праздника перерождения на нижнем храмовом дворе и вдруг подходит ко мне тье Зин ба Хей, начальник хора... Тье Кам кивнул. Зин ба Хей, посмертное имя которого было Зиан ба Хей, колокольчик Богини Поющей, умер лет семь назад. – Сшей, говорит, мне такую шапку, чтобы не стыдно было перед Богиней петь. И я ему говорю... Лекарь неторопливо перебирал чётки, пока старик расписывал цвет бархата, узор на донце, околышек, подкладку и умолк задыхаясь. – Кашель тебя по-прежнему мучает, тье Кхоа? – Да уж, по утрам так и рвёт. – Я принёс тебе лекарство. Старик подозрительно посмотрел на него. – Опять горькое. – Нет. Говоря это, тье Кам уже достал из коробочки две розовые пилюли. – Подожди. Старый шляпник выпрямился, сделал несколько шагов, словно намеревался обойти комнату кругом и что-то отыскать. – Передай Унгу, что я не смогу сшить ему шляпу. Может, в другой раз. Ученика моего, Динга, взгрей – это его дело учителя проводить, а он опять на площадку разминаться подался. Он же не защитник паршивый будет, а степенный мастер. Э-эх. Шляпник одёрнул халат, ещё раз оглянулся. – Давай, – хрипло произнёс он. Лекарь пересыпал пилюли на сморщенную ладонь. – Сейчас. Во имя Великой и Милосердной... Глаза Кхоа широко открылись, точно он удивился кому-то вошедшему. Лекарь подхватил обмякшее тело и бережно опустил на циновку. Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710 Шапки из ткани носят все сословия на все случаи жизни. Они служат и выходным, и повседневным, и ночным убором. Наиболее распространены шапки из ткани или войлока с околышком и стёганной или расшитой макушкой, выкроенным в виде круга с вынутым сектором... Подкладка чаще всего из другой ткани, обычно темной. Околышек при ношении может отгибаться и снабжён разрезами по бокам. Навершие праздничной шапки увенчано шариком или бубенчиком. Шапка подбирается в цвет халата. Встречаются также маленькие шапки из ткани без околышка, шапки с широкими полями для работы летом на солнце, вяленая шапка-капюшон для долгого путешествия. 8 день месяца цветущих деревьев Синего года Тигра и Лошади, первый час дня, за тринадцать лет до описываемых событий В тот год наставник сильно сдал. Всю осень лихорадка не отпускала его. Он почти не вставал, только на службу, а все разъезды были отданы Каму уже года два. В тот день лекарь сказал первому ученику: – Из храма один не возвращайся. Свиток... вот этот... пусть отдадут настоятелю. Сохраняй нашу Книгу Советов и Наставлений, ты небрежен и забываешь, что пишем мы не для себя, а для других. Он помолчал и прибавил совсем другим голосом: – Береги пса. Не перекармливай его, а в холодные ночи бери в постель. Ученик поцеловал ему руку, пожелал счастливого перехода и вышел.