Колодец истины и Колесо перерождения

      27 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, третий час дня       Появление тье Фу ба Хаонга, кошеля в руке Богини Собирающей, было вполне предсказуемым, но всё равно он пришёл слишком рано. Услышав, как келарь, позвякивая ключами, поднимается по лестнице, тье Кам понял – идёт к нему. Тье Фу двигался неторопливо, как и должно при его положении. И даже коричневый халат, обозначающий скромность, подчёркивал тщеславие владельца. Как говорят, лицо человека, сердце змеи.       – Радуйся.       – И ты радуйся, брат келарь.       Войдя в келью, тье Фу постарался незаметно оглядеться, отыскивая чужака. Не нашёл, и на его холеном лице отразилась лёгкая досада. Ученики, сидевшие вокруг жаровни, не обернулись.       – Я отослал нового брата к тье Дгаи, чтобы он нашёл ему работу.       – Хм...        – Войди же и раздели мою трапезу, как завещала Богиня.       Произнесено со всей страстностью сумасшедшего Кама.       Келарь не стал пить чай, лекарь же пригубил и поставил чашку на столик перед алтарём. Ну что ж, начнём наши игры.       – Тье Кам, – сделал тье Фу первый ход, – скажи мне, зачем ты оставил его.       – По воле Богини.       – Пусть. Но он ведь не может быть учеником...       – Решение об учениках принимает брат наставник, не так ли?       – Воистину. Но зачем ты его остриг как ученика?       – Разве?       – И подрезал ему пятки, как косолапому.       – Да я не стриг его. А если ты о том, что он третьего дня во двор выскочил, то верно – это я не досмотрел. Нельзя же его в колодки запереть. Что тут сделаешь, знаешь, каковы сумасшедшие – упорные, страсть, и хитрые. Сидит целый день, уставившись в угол, а потом как начнёт пророчествовать, только успевай записывать.       – Ты о ком это?       – О брате защитнике, конечно.       – Уф.       В отсутствии чужака спорить было трудно. Келарь представлял себе этот разговор немного по-другому. Но случай, или хитрый умысел Кама, лишил его возможности спрашивать, указав пальцем в угол: «Что это там?». Да и как его назовёшь пристойно, Богини ради? Брат-чужак, или этот бледнокожий брат? Ничего. У тье Дгаи до нового брата будет проще добраться.       Один-ноль.       Ученик, растиравший зелёные листочки, встал и показал лекарю свою работу. Тье Кам кивнул, и он выложил содержимое ступки на деревянное блюдечко и положил новую порцию.       – Ты допускаешь их к лекарствам?       – Нет, храни Богиня. Это приправа для супа.       И это действительно так, мальчишки растирают приправу для свекольника: перец, лук, петрушка, чеснок, тмин.       – Скажи, – вкрадчиво начал тье Фу, – повар намедни говорил о тебе... не знаю как повторить.       – Скажи, облегчи душу.       – Он сказал, что ты предлагал ему класть жир в постные блюда.       Повар, Чан ба Хаонг, котёл Богини Собирающей, человек недалёкий и тайный приверженец брата келаря, мог и приврать что угодно.       – И как он сказал?       – Что ты, дескать, велел класть во всякое блюдо топленый жир. Разве это правильно?       Вот дурак, с досадой сказал второй голос. Я толковал ему о правильном питании, а он что из этого скроил, но вслух Кам произнёс только:       – Конечно, так быть не может, значит, я и сказать такого не мог. А ты не знаешь, брат келарь, в какой день это было? Вдруг меня и на кухне в тот день не было? А может, был, не могу сказать…       Придуривается, сердился Фу. Но ведь не зацепишься, не зацепишься...       Два – ноль.       Тье Кам пригубил чай, отставил пустую пиалу и поднялся, чтобы налить свежей воды в медный чайник. Хотя тье Фу и не выпил ещё первой чашки, он воспользовался этим для того, чтобы выплеснуть чай в угол. Поэтому пропустил тот момент, когда лекарь, поставив чайник на жаровню, резко повернулся и ударил одного из учеников по рукам.       – Я тебе уже говорил, Заяц, чтобы ты не смел пробовать!       – Ты же говорил, что это только приправа, – мягко заметил тье Фу.       – Это перец.       Перцы не растут на склонах Обетованных Гор, их привозят с простора Зелёной равнины. Келарь, конечно, видел их, но всё равно будет думать, что это яд.       – Облизни палец, Заяц.       И, когда тот заперхал и схватился за горло:        – Теперь ты знаешь, почему нельзя слизывать перец и совать пальцы куда попало. Соня, налей ему молока полчашки. Воды не давай, и пусть не трёт глаза.       Тье Кам снял чайник с огня, налил свежезаваренного чая гостю и себе, отхлебнул и произнёс вдохновенно:       – Чудесный перец ты прислал мне в этот раз. Не тот ли, который везли караванщики? Стручки длинные, красные, в меру сухие. Я всегда стараюсь класть его в первые блюда, это повышает аппетит и улучшает кровь. Что до петрушки, то она превосходно помогает при мочекаменной болезни...       Келарь передёрнул плечами, не желая продолжать разговор на такую интересную тему. Ученики обтёрли руки снегом и полами халатов и чинно взялись за работу. Изредка Соня и Стрелка подымали глаза на злополучного Зайца, но ни словом, ни даже улыбкой не выражали своих чувств. Потом Заяц ещё получит своё.       Два – ноль против Зайца.       Тье Фу вдруг словно бы заторопился. Этот ход он продумал заранее, хотя так, как теперь, получалось интереснее. Уже поднявшись, он серьёзно посмотрел на тье Кама и произнёс:       – Из скитов передают мне, что ты у них не появляешься. Со Дня Битвы Злых и Добрых Духов. Так это?       – Мой грех, – согласился неожиданно лекарь. – Всё ждал, что ляжет снег, не хотелось конягу по насту и камням гонять. Мы ведь должны именем Богини заботиться о самом слабом из малых сих.       – Снег лёг за неделю до Дня Защитников.       – Да, ты прав.       Хотя мог бы заметить, что я в эти дни только-только перестал сутками сидеть с тье Веем. Потом накануне праздника брат кровельщик сорвался со стены, но обошлось, только спину ушиб. В праздник несколько прожорливых братьев обкушались, а после я сидел с Дангом... хотя это он, верно, и заметил. И Кам повторил только:       – Спасибо, что напомнил мне, брат. Как ты всегда печёшься о делах монастыря. И как только у тебя сил хватает во всё вникать и обо всём помнить. Так распорядись, чтобы выдали мне лошадей и полог. Я и Минг ба Хуа выедем завтра.       – А зачем Минг? – не удержался тье Фу.       – Здоровье, брат келарь, стало уже не то. Боюсь, не справлюсь один с подопечным.       – Ты что же, возьмёшь его с собой? – напрягся Фу. Расслабься, Ябеда, так и удар хватить может.       – А как иначе? Брат наставник так мне и сказал – забирай, без тебя мы не сможем ни накормить его, ни переодеть. А уж одежды он изводит, просто ужас сколько. И то ведь лежит смирно, а то начнёт буйствовать, всё рвёт...       – Чужак?       – Какой чужак? Да нет же, хвала Богине, брат защитник. А ты о каком чужаке говорил? Если о Носаче, то скажу тебе прямо – он никакой не рамарит. Самое верное – сихат, так как не верится мне, чтобы другие чужаки так далеко заходили.       Опять темнит, думал в раздражении тье Фу ба Хаонг, спускаясь вниз. Всё крутит, крутит. Но ведь уедет завтра? Так может, всё же два – один?                     27 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, третий час дня       Ти шёл по переходам так долго, что пятки в мягких сапогах начали гореть. «Ещё поворот и сяду, прямо на пол и сяду».       Монах, шедший впереди, остановился и оглянулся, похлопав рукой по перилам. Словно собаку подзывает. За всю дорогу не сказал ни слова, но каждый раз, когда Ти застревал на длинной лестнице, останавливался, не понукая, но и не позволяя передохнуть.       Ти тащился, двумя руками держась за перила. Спускаться было больнее, чем подниматься, и пятки при каждом шаге задевали ступеньки. Хорошо хоть, перила тянулись вдоль всех галереек, не позволяя упасть.       Какой большой монастырь. Вначале они опустились на два яруса по лестнице, которую Ти видел от входа в лазарет, потом свернули, и открылся следующий двор. Потом ещё один, занесённый снегом, с засыпанным фонтаном посередине. Длинный переход над площадкой, по которой прыгали голые до пояса ученики с палками. Кованая решётка, опять лестница и галерейка с драконьей мордой, показавшаяся Ти смутно знакомой. Потом он перестал пытаться запомнить дорогу.       Караванщик не мог не удивляться убранству дворов, ни в чём не повторявшемуся, и странной манере строителя, не открывавшего более одного двора сразу. Даже сейчас, когда на закрытых на зиму клумбах распускались только холодные снежные цветы, дворы не уступали изысканным покоям Большого дома в Иниссе. Но Ти не оставляло чувство опасности и режущая боль в ногах.       Они пересекли очередной мощённый и чисто выметенный двор и стали спускаться к длинному дому. Монах позвонил в колокольчик, висевший над низкой дверью, и крепко ухватил Подарка за рукав, словно тот мог попробовать убежать. «Если сейчас же дверь не откроют, сяду прямо на снег», – подумал караванщик, но тут дверца распахнулась. Нагнувшись, оба вошли в помещение, и подскочивший маленький человечек стал стряхивать метёлкой снег с ног Подаркового провожатого.       Ти постучал из вежливости носком сапога, и с его ног быстро натекла лужица грязной воды. Человечек в сером халате посмотрел на него неодобрительно, но промолчал.       Вдоль всего длинного помещения была расстелена полосатая тканая дорожка, и по сторонам её стояли скатанные в валики постели. Выше же, на стенах над каждой постелью на гвозде висела запасная одежда и лежало на открытой полочке нехитрое барахло.       – Здравствуй.       – Здравствуй, сиба тье.       – Где тье Дгаи ба Так?       – На выгоне чинит ограду, мастер.       Человечек в сером отвечал быстро, тем почтительным тоном, как говорят слуги с управителем. «Хорошо, что все косоглазые считают меня глухим и немым, и мне не надо отвечать».       – Я привёл к вам нового брата.       – Хвала Богине.       – Скажешь тье Дгаи: его прислал тье Кам ба Хуа, он теперь здоров и может работать. Повтори.       – Нового косолапого прислал сиба тье Кам, он теперь здоров и может работать, – невнятной скороговоркой произнёс человечек.       – Я ухожу, закрой дверь.       Показалось ли Ти, что тье Минг кивнул ему от входа?       Дежурный косолапый Торопунька, тридцати пяти лет, ростом четыре фута, дернул его за полу:       – Пойдём, я покажу тебе твоё место.       Он подвёл его к одной из свёрнутых постелей, над которой на гвозде ничего не висело.       – Сними верхний халат и шапку, – сказал он таким же торопливым бесцветным голосом, в доме так не одеваются. – И сиди здесь тихо до обеда, мне надо ещё успеть подмести в проходе.       – Как тебя зовут? – проскрипел Данг в лицо карлика.       Дежурный не ответил. Он подобрал лежавший в проходе веник и шваркал, поднимая кучи пыли.       Подарок снял халат и ещё раз оглядел помещение. Ряд матрацев прерывался в двух местах кругами открытых жаровен с догоравшими углями. В дальнем конце прохода улыбалась вышитая Богиня, окружённая цветами и плодами. Перед ней дымила лампадка и на низком столике лежали чётки и кусочки хлеба, обычные подношения бедняков. Богиня сидела на раскрытом цветке, и ноги её были странно вывернуты.       В противоположном углу – огромный жестяной таз и два кувшина.       Хотелось снять сапоги и раскрутить сбившиеся бинты, но лекарь недвусмысленно запретил это.       Ти неловко слез с матраца и проковылял в проход, встал перед дежурным. Теперь тот был вынужден остановиться – разойтись в узком проходе было негде.       – Как твоя зовут? Чем твоя делаешь? – проскрипел Ти, старательно подбирая слова. – Почему не хочешь со мной говорять?       – Ты мне мешаешь, – ответил карлик, ничуть не испугавшись и даже не разозлившись. – Пойди повесь халат и посиди спокойно. Скоро будет обед.       – Моя зовут Тиэрем, – так же беззвучно крикнул караванщик.       – Это не настоящее монастырское имя.       – Моя не монах!       Но карлик уже обошёл его.       Ти вернулся на свой матрац и не вставал до обеда.       О появлении еды возвестил не только запах бобовой похлёбки с бараниной, но и топот многих ног. Каждый входящий отрясал снег с сапог, окунал руки в таз, проходил, косолапя, и садился на своё место. Принесённый из кухни котёл поставили на треножник. Каждому дежурный или его помощник подносили плошку с горячим супом без ложки и несколько кусочков жёлтой маринованной редьки отдельно. То же подали и новому косолапому. Все сидели молча, не поднимая глаз от тарелки, и выуживали палочкой более вкусные куски.       Дежурный не ел. Он заунывно читал у алтаря, на что остальные, кажется, не обращали никакого внимания.       Подарок потихоньку рассматривал собравшихся. Их было много, больше сорока, и почти все тюфяки были заняты. С момента, когда они вошли, никто не перекинулся словом не только с ним, но и между собой. И было в их лицах что-то странное. Они как бы и не удивились, увидев новенького. Конечно, это слуги. Может быть, и рабы. Но неужели ещё и дураки, не буйные, какие-то пришибленные пыльным мешком. Богиня! И я – один из них. Надолго или навсегда. Вот дерьмо!       Только один человек заинтересовался новичком. Он сидел слева от прохода, на третьем или четвёртом месте от алтаря, и его было плохо видно. Он был также гладко выбрит, над его постелью висел такой же серо-бурый халат, заляпанный по подолу грязью. Палочками, зажатыми в левой руке, он быстро удил из миски мясо. Лицо его оставалось невозмутимым. Но более выступающий, чем у других, нос, и светло-карие глаза изобличали нара.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Счастливая долина, или долина Жёлтой реки, расположена в восточной части Обетованных Гор. Местное название дано по монастырю, расположенному на северных склонах Святогоры. С запада вход в долину через перевал Двух Братьев на высоте 5,3 тыс. футов, лежащий почти посередине массива длинной столовой горы. С севера долина защищена от холодного ветра горой Палатка 6,8 тыс. футов, по нашим сведениям, непроходимой, за которой начинаются Разбойничьи Горы. С юго-востока расположены горы Орёл 7,4 тыс. футов и Старик на 500 футов ниже, с вершины последней спускается Жёлтая река. В среднем течении река пять – семь сажен шириной, при глубине один-два фута. В нижнем течении ширина реки увеличивается. Вода мутная, но вполне пригодная для питья.                     1 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, третий час дня       Утром происходила служба освящения хлебов следующего месяца, и выехали лекари только после обеденной молитвы. Первый ученик ехал вперёд и на Гнедой. Синий халат, украшенный красной каймой, был покрыт синей же соломенной накидкой, бритую голову скрывал войлочный капюшон. Ученик удерживал поводья второй лошади, а на закреплённых носилках покачивался брат защитник. Его пришлось усыпить и связать, ибо, увидав приготовления к отъезду он пришёл в сильное волнение, пагубное для него и для других. Это означало остановки каждые четыре часа, чтобы растереть его на холодном воздухе.       Лошадка тье Кама, рыжая бойкая кобылка, трусили следом без понукания. На неё были навьючены ящики с запасами снадобий, которые необходимо было пополнить долгой зимой, и пологи на случай ночёвки в лесу. Сидеть наверху всего груза, поджав ноги назад, было удобно и привычно.       Жёлтую реку перешли вброд и начали подъём по противолежащему склону. Широкие мохнатые копыта ловко ступали по скользкой тропинке. Ученик ехал молча, не оглядываясь. Старший лекарь умиротворённо покачивался в седле.       Как долго в этом году не выезжал он за стены! Последний раз он видел деревья на склоне внизу, поляна меж ними была усыпана золотистыми листьями размером с ноготь. Теперь среди чёрных стволов мельтешили проворные голубые сойки и на белых склонах кое-где торчали вечнозелёные можжевельники. Небо над долиной монастыря было пасмурным. К вечеру здесь пойдёт снег. За перевалом может быть иначе. Благословение Богини! Как приятно хоть ненадолго оказаться вне стен и вне всевидящих глаз тье Фу.       Келарь не всесилен, нет. Только Богине и лекарю дано отделить жизнь от смерти. Так говорил учитель. Ябеда ничего не смог бы сделать, когда в четвёртом часу пятнадцатого дня месяца пустых полей защитники привезли Вея ба Хаи. Он был старшим двадцати, и его везли три дня, непрерывно меняя лошадей. Открытая черепно-мозговая травма, перелом руки, сильные ушибы. Нет, крестьяне были здесь ни при чём, не они дали отпор, нанеся монаху столь значительный вред. Брат защитник попал под оползень вместе с конём. Вместе с ним попала под оползень одна из лошадей отряда – не верховая серая, которая теперь скучает и бесится в монастырской конюшне, а грузовая, заезженная под тюки. Видно, Вей спешился в недобрый час и поправлял груз. Коняку, конечно, прирезали. Но некому было принять решение относительно командира.       Да и ты сам, старший лекарь – что ты мог сделать? Первую помощь Вею оказал серый лекарский помощник, наложив шину и смазав ссадины. В лазарете, когда сняли повязки, даже брат костоправ не смог сделать больше. А он, говорят, может одной рукой в мешке склеить вдребезги разбитую чашку. Втроём с тье Мингом они зашили рану на затылке и стали ждать.       Защитники разместились лагерем у южных ворот, не нарушая правил монастыря. Раз в день, после полуденной молитвы, по очереди чинно являлись в лазарет и просили разрешения навестить старшего. Тот несколько дней лежал, не приходя в себя. Череп срастался и становился меньше. Тогда Вей начал кричать. Потом начал сам пить, но было не ясно, сознаёт ли он, где находится и что с ним происходит.       Пришедший молча стоял у двери некоторое время, благодарил лекаря и уходил. Так продолжалось полмесяца. Потом из общины приехали и забрали защитников.       Их отъезд вроде остался незамеченным нашим подопечным. Он не беспокоился, но через несколько дней с ним случился первый припадок, заставший тье Кама врасплох.       Этот ряд печальных событий привёл старшего лекаря к решению покинуть монастырь и отправиться в паломничество к тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Мигн ба Хак нгу Унг ба Хаонг, самому выдающемуся просветлённому своего поколения. Хороший предлог, должен же кто-то отмерить, насколько повреждён рассудок Вей ба Хаи. Оставалось только для порядка показать его детскому лекарю. А уж обмануть старика и убедить его в необходимости путешествия будет нетрудно.       Минг ба Хуа не рассчитывал путешествовать так далеко. Его статус ученика не позволял этого. Система ученичества была неудобной, и при живом учителе сформировавшийся мастер мог и пять, и десять лет оставаться учеником. Менее преуспевшие переходили к другим учителям, но лучший оставался.       Тье Минга это не огорчало. Он был ещё молод, чтобы тяготиться своим положением, хотя детский пух уже сошёл с его щёк, как с созревшей сливы, и слишком привязан к учителю, чтобы желать занять его место. Он нашёл в тье Кам ба Хуа то, что ускользало от невнимательного наблюдателя, такого, как старший келарь, – твёрдый дух, суховато-насмешливое видение мира и ответственность перед учениками, даже перед малышами первого года, которые рассказывали ему основы учения.       Тье Фу ба Хаонгу тье Кам казался злым жёлчным сумасшедшим, необщительным и недружелюбным, не желающим видеть ничего дальше больничной часовни. Хотя в лекарских способностях сомнений не было, Фу всё же был недоволен.       Первому ученику нравилось путешествовать с учителем. В прошлый раз они закончили разбирать двадцатую главу кодекса Нари, где, кроме прекрасного описания природы и лечебных приёмов при дворе царя Ашты, дано описание путешествия Нары. Они как раз дошли до места, где у корней вечного дерева главный герой спускается в подземный мир и встречает демона-провожатого, готового показать ему «весь блеск палат подземного владыки, его святилища и земли».       Существовало толкование, что под видом подземного дворца описан разрушенный пятьсот лет назад дворец династии Ашты, в то время ещё процветавший и порицавшийся монахами как оплот всех грехов. Но, возможно, неизвестный автор, записывавший это сказание лет через сто после Нары, описал, и не без насмешки, свой монастырь. Вот об этом тье Минг и хотел поговорить с учителем.       Лошади миновали поворот на верхние луга и стали опять спускаться, но уже по другую сторону Орла. Пришлось слезть и вести их под уздцы. У этого поворота тье Кам обычно спрашивал Минга: «Где растёт лучшая в этих краях валериана и когда её собирают?» или что-нибудь в этом же роде. Теперь промолчал. Доверяет. И без напоминаний помнит Минг, что с наступлением весны они поднимутся наверх, чтобы провести девять первых дней месяца зелёных трав на подаренном Богиней огороде, где вместе со старшими учениками будут заготавливать травы, срезать и сушить душистые побеги и перед маленьким каменным алтарём возносить Великой Садовнице хвалу. На алтаре целительницы не приносят кровавые жертвы, только дары сада и луга, мёд и вино. И, конечно, первые цветы, белые, голубые и лиловые фиалки и безвременники, которые собёрет младший из учеников. И, может, к этому моменту учитель уже растолкует двадцать первую главу, и они перейдут к следующей, где Нара возвращается из царства мёртвых и славит приход весны.       Спустившись с «орлиного крыла», путники остановились под прикрытием скалы. Лошадей стреножили и пустили пастись – выкапывать из-под снега прошлогоднюю пожухлую траву. Люди не разводили костра. Каждый получил по лепёшке и по котелку тёплого зелёного чая, сохранённого в дорожной фляге, укутанной в войлок и шкуры.       Тье Минг развязал подопечного, растёр его, обтёр снегом. Тье Кам стоял рядом – на всякий случай, но дорога и сонное зелье уменьшили разрушительные устремления Вея.       Когда защитника накормили и завернули в полог, над горами уже зажглись первые звёзды, по-зимнему далёкие и колючие. Богиня, Пояс с Кинжалом, Конь... Их хорошо видно зимой в ясную погоду. Огни монастыря остались с другой стороны горы.       – Учитель, – почтительно обратился Минг к тье Кам ба Хуа, – ты выглядишь усталым. Отдохни, я буду бодрствовать.       – Пусть Богиня хранит тебя, мальчик.       – Доброй ночи, учитель.                     Во имя второго посвящения       Прислужники Богини, называемые на просторечном языке косолапыми, по сути являются храмовыми рабами Первой эпохи строительства стен. В те дни, когда Богиня ещё не даровала своим детям отдельной земли, монастыри находились в гуще мирских поселений. Если при защите монастыря от нападения внутри стен оставались работоспособные военнопленные, их заковывали в колодки и заставляли работать. Само собой разумеется, что такие помощники допускались только к самым грязным и тяжёлым работам, не требующим особого посвящения. Многие из них принимали Богиню в своём сердце и оставались внутри стен добровольно.       Сегодня о подобном обращении, конечно, не может быть и речи. Наши косолапые – младшие дети Милосердной, требующие повседневной заботы. Как дети, они не получают полного имени и не могут быть допущены к серьёзным работам и в храм.       Но, по стечению обстоятельств, это единственный род людей Богини, куда могут быть допущены посторонние. Таких случаев за прошедший полный цикл четыре: в Белый год Тигра и Козы был принят в монастырь косолапый, получивший имя Бегун, ибо бежал за отрядом защитников от своей деревни до самых стен, криками призывая их остановиться, в Жёлтый год Черепахи и Зайца принят косолапый, получивший имя Четырёхрукий, ибо, перебравшись через стену, забрался в зерновой склад и месяц прожил там, скрываясь при обходах на потолочной балке, так велико было его желание присоединиться к нам, в Красный год Лебедя и Сокола принят косолапый, получивший имя Носач, прибывший с караваном чужаков, и, уверовавший, как только ступил на странноприимный двор под рукой Богини...                     2 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, первый час ночи       До первой общины лекари добрались к вечеру. Брат привратник и дежурный конюх завели лошадей в конюшню, помогли снять с носилок защитника. Старшего лекаря отвели ночевать в странноприимный дом, ученику постелили в сторожке, ибо было поздно будить келаря. Кормильцы вставали с рассветом и после короткого молебна сразу переходили к повседневным обязанностям.       Тье Минг видел ночью во сне подземный дворец. Тье Кам спал спокойно, и ему ничего не снилось.       Всё утро Кам ба Хуа обходил обитель, расспрашивая каждого кормильца о самочувствии: не болел ли живот, не колет ли в холодные дни в боку, не давит ли в груди. Ему уважительно отвечали, с любопытством разглядывая красный расшитый халат. Большинство кормильцев никогда не были и не будут в монастыре, ни по случаю, ни проездом. Для них храм Преображения Богини останется лишь красивой нравоучительной сказкой.       Заботу о себе воспринимали с терпением. Некоторые с благодарностью, но большинство с непониманием. Никаких записей о болезни, конечно, не делали. Кам внимательно осмотрел тех, кому в прошлый раз пришлось оказать помощь. Не очень-то она была и нужна. Так как работа была нелёгкая, то на недомогания обычно не жаловались, и простые случаи лечили по прописи, домашними способами, как скотину, так и человека.       К обеду он уже вернулся в комнату, где Минг пополнял баночки в лекарском шкафу, на дверце которого брат наставник для верности укрепил таблицу с номерами снадобий. Дела были завершены. Управляющий скитом Унг ба Тху простился с ними. Можно отправляться дальше.                     «Эй, чужак, неси суда метлу! Ты чаво, глухой?»       Опять. Ну что ж, лучше мести двор, чем драить умывальню.       Шрык-шрык-шрык. Я только ходящая метла. Смешно, многие из моих товарищей и сейчас уверены, что я глуховат, а то и глух совсем. Я не против. Хотя всё слышу. Понимаю с пята на десятое. Простой, совсем простой язык, почти такой же, как у жёлтых на равнине, с такими же длинными хвостами. Я мог бы отвечать, но лучше быть глухим, чем разговаривать с дураками.       Смешно, я думал убежать от них зимой. Тут всюду глаза, уши, и на стене и на воротах днём и ночью дежурят. Что говорил старик Аханк о монахах? Не могу вспомнить, дурацкая голова. Все вспоминается: вечер, то, что к ужину была тушёная баранина, и то, что Делл открыл новый бурдюк, а гнедая потеряла подкову, и красная шаль Динары... но что же говорил старик о монахах? То ли они не принимают паломников, то ли не продают и не покупают... не помню, дурак! Я сидел рядом с Рамом и думал совсем о другом.       Энергет, Энергет, куда тебя занесло? Почему моё отчаяние говорит со мной голосом Рама Данарака? Не потому же, что ты когда-то выучил два десятка фраз, чтобы сделать мне приятно. Это ему так легко давалось, он стал бы хорошим вожаком каравана.       Не говори со мной, не надо. Даже имени мне не оставили здесь. Как я теперь зовусь – язык сломаешь выговорить. Зато переводится красиво – дар Богини. Каково?       И ты оставил меня, Рам, как многие другие. Невольно, но и ты оставил меня. Мне пусто и одиноко.       Рамаренг видел во мне не бледнокожего, но человека, равного себе. Никто не мог уцелеть. А всё же вчера он привиделся мне в коричневом халате на верхней террасе...       И своего монаха я больше не встречаю. Ну не верю я в то, что монастырь такой большой, что нет его нигде. Ни в храме. Ни в кухне. Ни в одном из дворов, которые я каждое утро мету и чищу.       Монах уехал. Не взял меня с собой. Если не собственного раба, то чего же он хотел? Это не даёт мне покоя. Времени, чтобы ломать голову, предостаточно. Даже если старший косолапый велит драить пол в умывальне.       Монах ушёл отсюда. Или уехал? Тут без лошади и за неделю до ближайшего жилья не доберёшься. Может, есть прямая дорога? Куда мог уехать монах? В другой монастырь, или в ближайшую деревню по делам. Странно, но мы за три недели ни в одной деревне не видели монаха в пёстром халате и ермолке.       Там, где прошёл один, пройдёт и караван. Так говорил дядюшка. Отправит ли он кого-то искать нас? Только весной, когда станет ясно, что Делл не вернулся. К весне я и сам найду, как утечь отсюда. Смешаюсь с толпой богомольцев... где только те богомольцы? Я пока ни одного не видел.       Монахи неотличимы на лицо от местных крестьян. Я буду среди них как цветок в навозе... прости, Богиня. Кстати, Богиня лицом и телом не похожа на них. Где-то я видел таких невысоких, очень ладных и ухватистых баб... не вспомню сейчас. И слышал храмовый язык... или кажется мне? И это ещё один гвоздь в притолоке, в смысле в моей голове.       Тут есть один, не из таких. Он тоже косолап, усерден в молитве и всем доволен. Я думаю, он занимает немалое положение среди этих дураков, а так как положение, как я понимаю, приходит со временем, то он здесь уже давно. Единственный, с кем мне хочется поговорить.       Я вижу, как он смотрит на меня потихоньку, когда не смотрят на него. Но старший никогда не оставляет нас одних. Не доверяет. Мы «говорили» лишь один раз в присутствии надсмотрщика Дгаи. «Ты тоже попал сюда с караваном» – «Ага». «Тебя прислал брат лекарь» – «Ага». «Ты ведь элец, не так ли». «Ты сознаёшь, как милосердна была Богиня», «Ты знаешь, какое имя тебе дали». Так я узнал, что зовут меня Данг, то есть Подарок, на что мне и должно откликаться. А также то, что я буду на особом положении, пока «Богиня не изъявит свою волю». Весёленькая перспектива. Но двор мести она не мешает.       Уже почти не больно. Но если бы я мог пойти хотя бы куда-нибудь, где меня никто не видит, и вырезать маски. Только когда меня пошлют, как сегодня, мести после обеда пустой двор. Конечно, я не убегу никуда отсюда. Так почему бы не поиздеваться, не нарушая воли Богини. Изводить безголосого чужака – на это способен всякий дурак. И что мне жаловаться. Пусть без голоса – я жив. Гривну желтокожие сняли... да что там, они все забрали подчистую.       Но у меня нет ножа, нет даже куска дерева. Рам, достиг ли ты тех полей, где среди благовоний пребывают твои добрые ленивые боги? Украшенные гирляндами цветов, очарованные пением птиц, они кружатся в вечном танце, и мир кружится с ними вместе. Так ты рассказывал мне. Умер ли ты сразу, как хотел, сожгли ли твои останки, чтобы дым поднялся к небу? Мне не хватает смелости спросить об этом.       Мы встретились года три назад, в купальне, где я безнадёжно прятался от летней жары. Рам вынырнул у меня прямо из-под ног (ему всегда нравилось пугать других) и сказал: «Привет. Ну и печёт». Держась за мои пальцы, он встал почти вплотную ко мне и брызнул в лицо водой: «Я знаю, ты из дома Дертанара». И улыбнулся. Он чудесно улыбался, и с его мокрых жёстких волос капала вода.       Рам придумал бы что-то. Он не стал бы десять дней вылёживать в лазарете, а после подпирать метлу. А я только жалуюсь, и жалость моя говорит голосом Рама.       Ещё утром второго дня я понял, что меня ждёт, когда старший косолапый бросил мою постель на пол. А встают они рано, потом молятся. Хорошо, что меня не заставляют повторять слова, и можно потихоньку смотреть по сторонам. Но остальные-то все бубнят и молятся с удовольствием! Вот в чём ужас!       Потом завтрак, равный для всех, потом послушание, а по-простому работа.       «Эй, чужак!» Я не гордый, я перестелю постель и подмету пустой двор. Но если так будет продолжаться дальше... Два-три дня, и я кого-то изобью. Не знаю кого, да это и не важно. Бить буду без правил, оттащить меня будет трудно, а для этих косолапых и вовсе невозможно. Так всегда бывает, ничего не могу с собой поделать. Не думаю, что жизнь моя после этого станет лучше. Но кое-кто будет держаться подальше, клянусь.       Рука опять касается места на груди, где нет гривны. Богиня, ты оставила меня в живых, чтобы я понял. Я благодарен тебе. Но что я должен понять?                     Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список       Скиты, или общины, или монастырские деревни, образовались в 12 веке, когда монастыри начали закрываться от мирского населения.       Первоначально они были населены монахами, искавшими уединения и тяжких трудов. Отшельники отселялись от основного монастыря, строили храм. Чтобы поддерживать жизнь, разбивали маленький огород. Тогда же ввели правила, по которым поселения огораживались только для защиты от диких животных.       Но вскоре скиты приобрели хозяйственное значение, заменив собой окрестные деревни. За стены было вынесено трудоёмкое производство, как то: хлебопашество, скотоводство, огородничество, а также смежные промыслы – ткачество, выделка кож и заготовка припасов. В дальнейшем к ним прибавилась добыча руды и выплавка металла, выжигание угля, шелководство, солеварение. Были также вынесены «нечистые» промыслы и те, которые требуют определённого уединения – бортничество, изготовление пергамента и пороха. Таким образом в монастыре остались только «изящные искусства».       К одному монастырю может быть прикреплено двадцать – тридцать общин, от крупных в сто-двести братьев до мелких, меньших в десять раз.       За пределы монастыря вынесены также общины защитников и специальные детские скиты, где, как говорят, находятся женщины, нанятые исключительно для рождения и воспитания малолетних детей.       Режим проживания в скитах более свободный. Обычно он связан с работой на полный световой день, что предполагает уменьшение обрядности. Нередко кормильцы свободно общаются с жителями соседней деревни или даже объединяются с ними для пахоты или пастьбы.       Скиты не располагают своими храмами.       История их исчезновения такова.       В Синий год Быка и Дракона третьего цикла эпохи укрепления стен на десятом году правления в монастыре Троицы настоятеля Сонг ба Хей нгу Кунг ба Хаонг в западных отрогах Обетованных Гор произошли бунты, связанные с желанием некоторых богатых общин отделиться и создать собственные монастыри. Тогда в скиты из основных монастырей были введены подразделения защитников, а храмы приказано было по камешку разобрать и перенести за стены.       Сто лет назад скиты имели более общую экономическую ориентацию, теперь же они становятся более специализированными.              7 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, второй час дня       Тье Кам ба Хуа и его ученик Минг медленно объезжали деревни Скрытой долины. Два дня они провели в большой земледельческой общине. В день четвёртый поднялись в Козий приют, и оттуда поехали на день на верхние луга, где и в это время пастухи неотлучно находились при отарах.       Потом спустились в долину Роз, где расположен Конный дом. В это время года кобылы ещё не начали жеребиться. Кам с удовольствием общался с главным конюхом и с лошадиным лекарем, не вмешиваясь и не оскорбляя их советом. Мингу также полезно было посмотреть, как следует обращаться людьми и лошадьми, и он был очарован этим воплощением вечных душ, слаженным бегом табуна, охраняемого жеребцами с нестриженными гривами, играми трёхлеток на сверкающем снегу.       Утром они перешли через низкий перевал и оказались в Солнечной долине, где располагались монастырские сады. Лекари неторопливо ехали меж деревьев, занесённых снегом, и обсуждали описание подземного царства.       Вей ба Хаи сопровождал их, бездумно покачиваясь на носилках. Он всё более уходил в себя, и Кам не мог решить, хорошо это для него или плохо.       Уже обсуждена была глава, где герой спустился в подземный мир, вооружённый только знаменем Богини и волшебным горшком, и начал странствие по всем тридцати трём помещениям горячего и холодного ада.       Все меньше оставалось снадобий, но тюки не пустели, так как каждый скит старался, пользуясь оказией, послать дары. Там уже лежали замечательно выделанные пергаменты, и два бочонка живой воды этого урожая, и мёд для мазей и настоев в глиняном горшке.       Самой тяжёлой травмой пока оставался перелом ноги у пастуха, случившийся, впрочем, более недели назад. Брат козопас наложил пострадавшему рейки, как наложили бы их на ногу козе или яку. Старший лекарь похвалил смекалку, а позже сказал своему ученику: «Ты видишь, мы им не нужны».       Детского лекаря, который объезжал своё хозяйство в любую погоду, несмотря на преклонный возраст, пока не встретили, и Кам думал, что так и не увидит старика.       Лошади ступали вдоль сонных полей, на которых и в это время копошились фигурки в зимних тёмных халатах – садовники обкладывали кусты хворостом и снегом, чтобы уберечь их от мороза, дорожные рабочие подновляли изгороди и канавы, готовясь к весеннему половодью. Увидав всадников, братья разгибались и смотрели вслед, а после опять возвращались к прерванным трудам.       Вот и ворота. Правила требовали, чтобы стены не ограничивали свободы общинных братьев, поэтому ворота стояли отдельно, перекрывая дорогу. Кроме них наличествовали две стены, стоявшие выше по склону, не для обороны, а для защиты от ветра зимой и потоков грязи летом.       В сутолоке двора Минг сразу углядел лошадь под мастерской красной попоной, ещё прежде чем увидел старичка, поддерживаемого под руку рослым мужчиной в халате первого ученика, он понял, что это детский лекарь. Зонг ба Хуа не часто приезжал за стены, так как все его подопечные находились в общинах. Хотя по возрасту он был самым старшим из лекарей, он постоянно разъезжал. Повсюду детского лекаря сопровождал рослый Да ба Хуа, медлительный парень постарше самого Минга, служивший старику и поводырём и носильщиком.       Кам ба Хуа подошёл поздороваться с мастером. Формально он был старшим лекарем, и Зонг ба Хуа ему подчинялся.       Минг с помощью двух конюхов снимал с носилок тье Вея. Последний раз они останавливались часа четыре назад, и укутанного в одеяло подопечного необходимо было скорее внести в тёплое помещение. Защитник сонно озирался и вдруг сел на носилках, выдёргивая руки из ремней и прислушиваясь. Минг не успел уложить его снова, как тот оттолкнул конюха, пытавшегося его остановить, и встал. Мгновение постоял, встряхивая головой, как человек, которого разбудили, потом покачнулся и двинулся через двор, к крыльцу странноприимного дома, где стояли детский лекарь, Кам и несколько человек из обслуги, заносившие вещи внутрь. Кто-то сдавленно вскрикнул. Разговоры умолкли. Все произошло слишком быстро. Вей подобрал валявшуюся на снегу оглоблю, и, задумчиво волоча её за собой, шагал к крыльцу. А двор был не такой уж большой. Он отпихнул кого-то из носильщиков, пытавшегося заступить ему путь. Тье Кам перехватил в руке посох и шагнул вперёд, приготовившись закрыть старика собой. Сзади к защитнику крадучись приближался Минг.       Но старый лекарь всех опередил. Он шагнул навстречу Вею и протянул руку.       – Зайчик, ты почему толкаешься? Подойди ко мне.       Брат защитник сделал два нерешительных шага вперёд.       – Дай мне палочку. Разве хорошие мальчики так себя ведут?       И страшный сильный человек положил палку к ногам Зонг ба Хуа и произнёс детским тонким голосом:       – Я больше не буду. Не сердись.       – Я не сержусь, – сказал детский лекарь и погладил боевика по затылку. Потом спросил его обеспокоенно:       – Ты замёрз?       – Голова болит, – плаксиво пожаловался старший двадцатки.       – Ты слишком долго был сегодня на улице. Пойдем, я тебя уложу.       Боевик вложил свою лапищу в сухонькую руку лекаря и пошёл за ним в дом. Он всё время пытался забежать вперёд, пригнуться и снизу заглянуть старику в лицо.       Тье Зонг не изменился со времени детства Вея. Он не изменился и со времени детства тье Кама, который был лет на пятнадцать старше. Разве что усох. И голос оставался таким же вкрадчивым и приятным, хотя мог и пожурить. Медовый голос.       Стоявшие во дворе только теперь решились пошевелиться. Несколько человек заговорили разом, обрадованно и встревоженно. Конюх отнёс оглоблю в сарай, стоявшие у крыльца братья подняли тюки.       Зонг ба Хуа вёл подопечного ребёнка в спальню. Сейчас он разденет его и расскажет сказку на сон грядущий. За свою долгую, благодарение Богине, жизнь, он проделывал это сотни раз. Он крепко держал мальчика за руку и ничему не удивлялся.                     Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список       Старший лекарь предстоит от имени всего монастыря перед милосердной Богиней. В помощь ему братья Травник и Костоправ. Да будет Травник искусен в сборе трав, плодов и других даров Богини и приготовлении из них снадобий, а Костоправ обучен лечению нанесённых ран, вывихов и переломов. Если монастырь велик, в помощь им Псарь и Коновал, а также Чёрный лекарь и Серый брат. И будут первые двое обучены обращению со всякой скотиной четырёхногой, а последние – со всякой скотиной двуногой.       Пусть учредят отдельно должность детского лекаря, чтобы пользовал послушников младше десяти лет, ибо детские болезни весьма разнятся от взрослых.       Если монастырь велик, и нужда в лекарях велика, будут им в помощь Банщик и Палач, и конюхи, и наставники молодёжи, и первые ученики, и все, от кого будет польза.                     7 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, пятый час дня       В этот же вечер состоялось совещание. Присутствовали детский лекарь Зонг ба Хуа со своим учеником, старший лекарь Кам ба Хуа со своим учеником, главный воспитатель скита Зи ба Тху, главный управляющий Нгин ба Хаонг и келарь Дисо ба Хаонг, который выполнял также обязанности распорядителя.       К чаю было подано поливное печенье. Тье Кам, хотя и вырос в другом, меньшем ските по другую сторону долины, хорошо помнил, как в раннем детстве готов был пуститься на сто хитростей, чтобы получить добавку лакомства. Он взял печенье с блюда. Тесто было слишком сладкое, и глазурные крошки скрипели на зубах.       За дверью комнаты слышались торопливые шаги, иногда смех – братья после ужина расходились по спальням.       «Вот в таких тихих местах, – думал Кам, – и надо растить детей. Там, где каждый занят полезным трудом, где все доверяют друг другу, и, прости, Богиня, нет тье Фу. День для работы, ночь для сна, никто не заставляет другого прыгать выше ворот».       – А?       – Конечно, ты правильно сделал, что привёз мальчика домой. Здесь ему будет привычно, и уход надлежащий.       – Тье Минг должен будет подробно описать все назначения, чтобы мы могли продолжить, и, конечно, оставить лекарства.       – Не будет ли это слишком обременительным? – Кам хотел сказать другое слово – опасным, но удержался.       – Как тебе кажется, тье Зи?       – Конечно, надо будет выделить ему отдельную комнатку. Я помню мальчика, он и в детстве был живчиком.       – А если он будет лучше себя чувствовать, приставим его корзины плести или водовозу помогать, – добавил келарь.       – Конечно, мы известим тебя, тье Кам, если будут улучшения.       – Ну вот и славненько, вот мы и решили, – детский лекарь выглядел очень довольным и очень усталым. – Теперь разойдёмся, чтобы завтра приняться за труды под рукой Богини.       Он встал, опираясь на руку ученика, и зашаркал прочь.       Кам ошеломлено смотрел, как тье Зонг выходит из комнаты. Он даже не попытался ему возразить, ещё немного, и он рассказал бы ему обо всех своих горестях. Может, и его лекарь погладил бы по голове и дал бы сладкого лекарства, от которого всё проходит.       – Учитель, – произнёс Минг, – это ли не чудо? Скажи мне – ты ведь знал, когда взял его с собой?       И Кам не нашёл что ответить.                     Я говорю – значит, я понимаю. Нет, не так. Я не могу говорить. Уже не болит горло, если не кашлять, но голос исчез, вытек через дырку, проделанную стрелой. Какой я толмач, если безголосый?       Но понимаю на слух – всё. Почти всё. Язык желтолицей братии – такой же, как и в деревне. Чуть более протяжный, чуть менее задвинутый назад, если вы понимаете, о чём я. Но так говорят только эти... хромоногие. Монахи в красных и синих халатах, и те, которые в коричневых и всегда торопятся и указывают, говорят по-другому. Но косолапые их понимают. Я тоже.       Где, где я уже слышал такую речь?       Нет, не в Харонге, где узкоглазые бритоголовые купцы меняют соль и войлок на железо и шёлк. Не в Дасте, где на пристани сходятся имперцы, рамариты и низкорослые торговцы с побережья Тёплого моря, привозящие сушённых креветок, благовония и серебряные колокольчики. И не в Инассе, где на базаре торгуют только женщины, с ног до головы закутанные в пёстрые покрывала.       Если у тебя нет ни денег, ни ремесла в руках, остаётся трепать языком. Я даже не считал, в скольких городах зазывал народ перед палаткой. Везде одно и то же. В Чиранге говорят также как в Инассе, в Дидеелле также как в Дасте. У купца родины нет. На Зимнем пути все понимают ранингер, с его щёлкающим и цокающим рядом. На восточном – горендар с плывущими многоголосными переливами.       Нет, не то, не то. Имперцы все говорят на данском. И на меорийском. А никийцы, северные соседи эльцев... не может быть!       Весь день крутил и так, и эдак. Выходит, лысые братья приехали из Никии.                     7 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, пятый час дня       Тиэрем поднял голову над умывальным тазом и увидел троих, медленно подходивших по проходу. Если бы это были нары, он сказал бы, что они нарываются.       И тут понял, что эти желтолицые тоже нарываются.       Они приближались не торопясь и не обгоняя друг друга – Длинный, с которым у него проблемы с первого дня, Лохматый (названный так за быстро отрастающие на бритой голове волосы) и Кривой.       Ещё можно было отступить, но Ти понял, что сегодня не отступит.       – Только понюхай, как от него воняет.       – От кого воняет, тот не замечает.       – Эй, ты, поставь кувшин, не пачкай его.       – Вот ведь наказание послала на нас Богиня...       – Ты когда-нибудь видел такого, Кривой? Он не умеет соблюдать чистоту.       – Да что ты, он даже постель застелить не умеет. Валяет одеяло по полу – кто за него это одеяло будет стирать, а?       Ти отошёл на шаг. Он видел, как в спальне на матах зашевелились другие косолапые, прислушиваясь к шуму в умывальне. Он уже знал, что драка неизбежна.       – И как дерзко он смотрит на тебя, Длинный. Ты не боишься? Недавно он так на сиба тье Дгаи смотрел, я удивляюсь, что тот его не наказал.       – И на молитве крутит головой, словно дьяволы его за пятки хватают.       – Да что с ним говорить, он не слышит.       – Эй, ты, покажи лапы, они у тебя грязные.       – Сейчас мы его научим, как надо умываться.       Ти упёрся спиной с наружную стену барака. В дверях уже стояли любопытствующие – не много, но слишком много для него одного. Длинный набрал пригоршню воды и выплеснул её в лицо жертвы. Ти фыркнул, отплёвываясь.       – Может, хватит, – произнёс голос в задних рядах, – он ещё нажалуется.       – А разве мы делаем что-то противозаконное, скажи, Кривой?       – Снимай халат, ты, чучело.       Несколько человек ухватили Ти и дернули за рукава. Кто-то тянул за воротник. Ти стряхнул их и прижался к стене.       Раздёрганный халат мешал ему. Нельзя было размахнуться, он путался в полах. Не важно. Таз и тяжёлый железный кувшин слишком далеко. Хлипкая ручка метлы не выдержит и двух ударов. А, вот оно!       Ти наклонился и у колен нащупал скамью. На неё в умывальне складывали одежду или ставили таз, когда стирали.       Ти рванул скамью. Что-то затрещало. Нападавшие отступили, но задние толкнули их вперёд. Ти оторвал скамейку и поднял её над головой.                     Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список       Девять родов даны нам, чтобы распознавать людей под рукой Богини:       монахи суть братия, наделённые разумом и волей, чтобы исполнять веления Богини.       Два рода, которым приличествует слушаться:       ученики суть братия, по малолетству или иным причинам не способные пока самостоятельно выполнять божественную волю,       помощники суть братия, по скудности ума или иным недостаткам не способные исполнять божественную волю.       Два рода, которым приличествует повелевать:       мастера суть братия, которые различными ремёслами владеют и, таким образом, обучать могут,       наставники суть братия, которые лучше остальных порядок поддерживают и, таким образом, руководить могут.       Два рода, которых следует опасаться:       еретики, которые, находясь внутри стен, уничтожают слово Богини своими богопротивными речами,       чужаки, которые, находясь снаружи, угрожают Богине богопротивными действиями.       Два рода, относительно которых не может быть вынесено немедленное суждение:       святые, которые, стремясь к исполнению воли Богини, особые богоданные качества проявляют,       странные лица, которые в исполнении повседневных обязанностей особые знаки являют внимательному наблюдателю.                     9 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, третий час дня       Мастера совещались два часа, оставив обычные дела без попечения. Угли в жаровне прогорели, чай остыл. Слишком неожиданной была причина. Всем уже надоело осторожное хождение вокруг жаровни, но никто не хотел этого показать первым.       – Ещё раз, – сказал Гао ба Тху, пропуская между длинных нервных пальцев обточенные яшмовые бусины чёток, – Тье Дгаи, будь добр, расскажи нам.       – Ну, – сказал тяжелолобый Дгаи ба Так, подавшись вперёд. – Когда я вошёл, они уже не дрались, нет. Носач, и Старый, и Четыре Молитвы, те сидели на своём месте. Кривой и Длинный, те тоже не дрались, они уже тихо лежали. Спина Колесом, тот сразу за мной побежал, а Полтора Зуба...       – Расскажи нам, кто начал драку, – Гао поморщился, употребив это грубое слово по отношению к братьям.       Монахи не дерутся. Неосторожное упоминание Богини, ну, может, оплеуха среди косолапых. Дети Богини должны уметь держать себя в руках и выражать друг другу только почтение.       – Ну, я не видел, – сказал надсмотрщик, – Но я думаю, что дрались те, кого побили. Ведь так? Я спросил у Старого – кто дрался. Он сказал – не видел, что там Данг и Длинный делали, но они громко шумели, и он сказал Спине Колесом…       – Мы поняли, – сказал тье Гао. Садись, Дгаи. Теперь ты, Сати ба Хуа.       Маленький «чёрный» лекарь расправил складки пояса и заговорил не торопясь:       – Я пришёл, когда за мной послали. Так думаю, прошло не очень много времени с начала события. В длинном доме было человек двадцать, все очень возбуждены. Двое травмированы тяжело, множественные удары тупым тяжёлым предметом, перелом руки, вывих, закрытая черепно-мозговая травма.       – Скамья, – произнёс Фу ба Хаонг, как бы ни к кому не обращаясь, но все повернулись к нему.       – Возможно, – согласился доктор. – Тье Фу, мы тут все пытаемся разобраться. Всего травмированных и обратившихся за помощью восемь человек, а часть ранений, безусловно, результат давки в узком проходе у умывальни.       – Прежде такого не случалось, – опять произнёс Фу, ни к кому не обращаясь. – Восемь покалеченных косолапых – так скоро некому будет и двор подмести.       – Не преувеличивай, тье Фу, – сказал наставник, – Тье Сати, расскажи нам о белокожем косолапом – ты знаешь, о ком я говорю.       Гао старательно избегал называть Подарка по имени, чтобы не вызывать недовольство других.       – Скорее растерян, чем возбуждён, – невозмутимо произнёс лекарь, – разбиты пальцы, несколько болезненных синяков. Внутренних повреждений нет.       – Он что-то говорит?       – Он же немой.       – Притворяется, – произнёс келарь.       – Трудно притворяться, что у тебя пробито горло, – ответил тье Сати, бросив в сторону тье Фу скользящий взгляд. – И очень досадно, что это происшествие имело место в отсутствие главного лекаря и его старшего ученика. Я, по необученности своей, не обо всём могу судить.       – И в отсутствие брата надсмотрщика, – добавил тье Гао, строго посмотрев на Дгаи ба Така. – И даже в отсутствии старшего косолапого. Наши младшие братья – они ведь дети, а ты оставил их без попечения. Плохо, Дгаи.       Надсмотрщик опустил голову, не решаясь оправдываться.       – Зачем монастырю косолапый, за которым надо смотреть днём и ночью? – спросил тье Фу. – Стоит ли он этого? Не лучше ли просто избавиться от него?       И он посмотрел прямо в лицо тье Гао, вкладывая в эти слова дополнительный смысл, и снова опустил глаза.       – Ты задал правильный вопрос, Фу, – согласился наставник. – Богиня послала нам знамение, оставив этого человека в живых. Мы же, по беспечности своей, свели её дар к хозяйственным нуждам. Тье Даг, – обратился он к человеку, сидевшему в углу, с невыразительным, словно помятым лицом, одетому в фиолетовый халат прорицателя, – расскажи братьям, что поведала тебе Богиня.       Прорицатели составляют неприкосновенную касту в монастыре. С ними советуются во всех трудных случаях, а также в определённые уставом дни. К их мнению можно не прислушиваться, но открыто отвергать его и оспаривать было бы ересью.       – Этой ночью, – произнёс Даг ба Хей тихим, дрожащим голосом, совсем не соответствовавшем его цветущему виду, – возжёг я благовония и обратился к Заступнице нашей. И открылось мне, словно я поднялся над горами и летел над ними, как горный орёл. Внизу заснеженные вершины, леса, поляны...       – Дальше, Даг, мы все с вниманием слушаем тебя, – подтолкнул его Гао ба Тху.       – И на одной поляне увидел я человека в длинном одеянии, и рядом с ним другого. Оба, один с топором, другой с посохом...       – Дрались, – произнёс Дгаи. Все гневно оглянулись на него.       – Сражались, – продолжал прорицатель, не остановленный словами тье Дгаи ба Так. – Сражались с волками, которые окружили их плотным кольцом...       – А дальше, Даг? – опять подтолкнул его тье Гао.       – А дальше я проснулся. Не знаю, что дальше, – произнёс тье Даг обычным голосом.       – Ты узнал тех, кого видел? – спросил тье Фу.       – Нет, – ответил прорицатель, – я ведь видел всё с огромной высоты.       – Нельзя ждать от Богини, что она прямо укажет нам, как поступить, – произнёс тье Гао ба Тху. – Это следует обдумать. Данга же поместить под постоянное наблюдение.       – Я взял на себя смелость перевести его под надсмотр брата конюха, – произнёс тье Сати, – Так и у него, и у нас будет время подумать.       – Правильно, – согласился тье Гао. – Так с ним не произойдёт никакой неожиданности.       И он пристально посмотрел на келаря.       – Мне кажется, что до особого решения Дангу следует предоставить статус странного человека. Я уже ходатайствовал об этом перед настоятелем.       Тут пальцы наставника дошли до пушистой чёрной кисточки на чётках, и он свернул чётки и поднялся, показывая, что разговор окончен.       – Я уверен, братья, что мы все сохраним эту историю в тайне. Ни к чему, чтобы внутри стен пошли лишние разговоры, или кому-нибудь неразумному был подан дурной пример.                     10 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, четвёртый час дня       Старший конюх Даи ба Так на второй день опробовал своего нового подопечного. Приведённый к нему человек, ибо это несомненно был человек, несмотря на неправильный цвет кожи, пока норова не показывал. Не казался он и слишком напуганным. Возбуждение, связанное с переездом и предшествующей ему дракой, улеглось, и новичок казался послушным и даже немного заторможенным.       Даи наблюдал за ним, как за новой лошадью, ожидая, пока она привыкнет к упряжи и помещению.       В первый же день, когда Подарок вошёл в конюшню, он не выказал удивления, считая своё переселение наказанием за учинённое побоище. Не выказал он и страха, который часто охватывает непривычного человека среди лошадей, больших и опасных животных.       Нового обитателя поместили в свободном стойле, рядом с комнатой дежурного. Когда ученики ушли на молитву, Ти обошёл конюшню, внимательно оглядел лошадей, словно искал что-то. Не нашёл, вернулся в свой угол и до утра не выходил оттуда.       Новый хозяин, сухой немногословный мужик, сам немного напоминал коня. Ти ещё более уверился в этом, когда услышал, что тот ржёт и фыркает.       Лошади слушались его. Учеников и помощников он держал в строгости:       – Как ты держишь потник, куда его кладёшь? С какой стороны обходишь? Разве тебе так показывали?       Слыша, как Даи распекает мальчишку, не выводившего лошадь после работы, Ти решил, что старший конюх – хороший человек.       Утром после завтрака конюх дал ему несколько поручений. Положение странного лица позволяло Дангу не работать, но Даи рассудил, что не следует нарушать привычный распорядок.       На конюшне всегда нужны руки. Подарок явно понимал, что ему говорят. В работе выказывал некоторую сноровку, недостаточную, чтобы оставить его работать без присмотра. Хорошо бы расспросить его, не привлекая ничьего внимания.       Когда после обеда лошади левой верхней четверти гуляли, Даи решил осмотреть мерина, потянувшего ногу.       – Подойди сюда. Подержи, пока я осмотрю эту... Балуй, кому говорят! Теперь с другой стороны. Принеси длинный кусок красного войлока из моей комнаты.       Лошадь, чувствуя чужие руки на поводе, не давалась и пятилась. Наконец Дгаи наложил мазь, помассировал и забинтовал путовый сустав и выпрямился.       – Вечером надо будет снять ватник.       Подарок молчал, покручивая конец чумбура в пальцах и глядя в пол.       – Ты ведь понимаешь, что я говорю.       Чужак в сером халате закивал. Монахи кивали, когда соглашались, а не откидывали голову назад, как это было принято в доме Джаффада. Впервые за десять дней с ним заговорили ради него самого.       – Почему же не отвечаешь?       Ти поднял руку к горлу, показывая на след стрелы.       – Глупости. Принеси сюда охапку сена, да выбери позеленей, потом полезай наверх сеновала и перевороши там хорошенько, чтобы вечером мы сразу раздали всем. Ты понял?       Караванщик опять закивал.       – Скажи – да.       – Да, – произнёс Ти одними губами.       – Вот видишь.       И Даи пошёл заводить верхних левых лошадей и выпускать верхних правых.                     В Эльге лошадей нет. Все, что нельзя перенести на спине, возят по плохим дорогам на ёе, в которую впряжена пара флегматично жующих волов. Возница подгоняет их стрекалом, волы делают вид, что сейчас как подналягут… и арба так же медленно тащится по холмам. Куда спешить, право?       Другое дело терранцы, разводящие вороных скакунов. Не лошади – звери, грызут удила, и обычному человеку не только ехать, подойти к ним страшно.       А белогривых инисских лошадей ловят арканом в болотах. Они хороши и под седлом, и в парной колеснице, когда на арене накручивают круги вокруг столбов... У них мягкие копыта, что делает их непригодными для дальних дорог.       Дядя Даффит сказал: торговля лошадьми – не твоё дело. Эляне продают руду, шерсть, пшеницу, ячменное пиво, верёвки и лес, но они не продают лошадей. Все будут думать, что лошади краденные, или что ты в них не смыслишь. А хороший покупатель любит умного торговца, с которым и поторговаться можно, и потолковать.       Дядя сказал: хочешь, я куплю для тебя хорошую лошадку. Но я ответил: нет, не нужно. Зачем мне лошадь, стоящая полгода в конюшне?       В каждом караване есть лошади. И в нашем было четыре. Гнедка и Птицу Делл купил по случаю в Харонге. Упрямец и Тихоня шли с нами от Чаранга, и в прошлом году. Мохноногие, с густыми чёлками, эти лошадки тащили телеги и по пыли, и по осенней грязи. Бывает, в тяжёлый момент положишь лошади руку на спину, идёшь с ней рядом, а сверху сыпет и сыпет осенний дождь, и чувствуешь себя легче, если вы понимаете, о чём я говорю.                     14 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, второй час дня       Старший лекарь и его ученик въехали в монастырь в час послеполуденной молитвы. Можно было приехать и раньше, но зачем торопиться. Они не отказали себе в удовольствии обсудить до конца двадцатую главу кодекса Нари. Потом Кам, движимый более расчетом, чем предчувствием, заставил Минга ещё раз повторить порядок весенних работ, список требований к огороднику и основных пациентов. Первый ученик сделал это не споря и не удивляясь. Вряд ли учитель забыл что-то, думал он, но если он хочет меня ещё раз проверить, то почему бы и нет.       На дворе Кам бросил поводья дежурным ученикам, слез и не оглядываясь отправился домой. Как хорошо знать, что лошадь расседлают и все распакуют как должно. Брат кузнец давно уже переложил тяжкие труды на своего ученика. Чем Минг хуже перед Богиней?       В комнате было холодно. На полу лежал слой пыли. Недостаточный, чтобы скрыть, что здесь кто-то побывал в отсутствие хозяина. Ты, Ябеда? Опять искал недозволенное? В следующий раз намажу дверцы настоем пчелиного клея, от которого у тебя будет жечь глаза и руки.       Нехорошо быть таким злорадным, сказал второй голос. Пусть смотрит, хоть глаза вылезут. Всё равно ему не найти ничего. Всё своё я ношу с собой.       Кам зажёг свечи и ароматические палочки, раскрыл створки алтаря. Вот я опять вернулся. Приветствую тебя, светоч учения, радость живущих. Я-то думал, что из путешествия привезу пропуск в далёкие земли. А привёз пол-листа текста в Книгу Советов и Наставлений. Сегодня вечером запишу... или пусть записывает Минг, пора.       Шаги на галерейке. Выскочка. Идёт проведать подопечного. Которого из двух?       С ним «чёрный» лекарь. Он был учеником мастера костоправа, когда я стал учеником старшего лекаря. Так наследуется учение. Старший лекарь выбирается из травников. Уже пять поколений. Минг будет шестым, если все пойдёт как должно. А костоправы наследуют банщикам, хотя это только имя.       Для доклада слишком уж быстро. Что-то случилось.       Пришедшие поклонились от дверей, прося разрешения войти.       – Проходите и радуйтесь.       – Какие виды на урожай?       – Хорошие, хвала Богине.       – Как прошло путешествие?       – Под рукой всемогущей. Что может случиться в нашей долине?       Сати говорит ровно, как бусы нанизывает.       – Вы ночевали сегодня на перевале?       – Да, под Орлом.       Когда же будет настоящая игра?       – Как здоровье детского лекаря?       – Удивительно, но старик словно не меняется. Легко справился с нашим защитником.       – Я и не сомневался, что у него есть что-то в запасе.       Вот как? А кто предлагал безболезненный переход, тье Сати?       Тье Кам разжег жаровню и достал чайные принадлежности, стараясь выгадать время. В красивой чашке и чай вкуснее. Тье Гао поставил на низкий столик принесённое печенье. Правильно, так и требует традиция.       – Как дела в стенах монастыря?       – Все живы, благодарение Богине.       Следовало бы сказать – все здоровы. Вот оно, начало игры...       – Неужели кто-нибудь из почтенных мастеров...       Или, может, сам святой настоятель? Нет, тогда были бы вывешены чёрные флаги.       – Нет, хвала Богине, все они здоровы.       – Кам, – Гао незаметно опустил руку и начал выстукивать по маленькому поясному барабанчику, который всегда носил с собой. Наставник всегда так делал при важном разговоре, – ты помнишь того косолапого, белокожего, которого оставили в монастыре после последнего праздника? С ним произошла странная история.       Неужели сбежал? Не может быть.       – Он подрался, – вмешался Сати. – Хорошенько отдубасил Длинного и Кривого, прежде чем его скрутили.       – В драке виноваты обе стороны.       Длинному – поделом. А ты перестань выглядеть слишком заинтересованным, тье Кам. Какое тебе дело до косолапого? Действительно, какое твоё дело?       Богиня, что же ты хотела мне этим сказать? Что бунт бессмыслен, а наказание неотвратимо?       – Он жив, – продолжал тье Гао, неправильно истолковав смятение на лице старшего лекаря. – Сати перевёл его в конюшню. Некоторые жаждут суда и публичного наказания.       Некоторые – это, конечно, Фу, и Дгаи, сторонник жёсткой дисциплины.       – Как же возможно так обойтись с тем, кого благословил сам настоятель? Он признал на нём руку Богини.       Именно так и должен был бы ответить сумасшедший Кам.       – Прошли те времена, когда установления Богини были священны. Теперь даже келарь берётся их оспаривать...       – Кам, – сказал Гао, беря его за руку, – Кам, никто не оспаривает устои веры. Но ты должен понимать, что в монастыре такой человек создаёт напряжение, чтобы не сказать угрозу. Уже одним своим присутствием он вызывает споры.       А ты не можешь его защищать, ничем не рискуя. Сбросим с воза тюки волкам. Выскочка, как мало ты веришь в меня и в милосердие Богини.       – Не обязательно что-то решать сейчас, – вмешался маленький Сати. – Мы можем отослать его в другой монастырь...       И там тихо избавиться от него.       – Мы можем отослать его в скит Четырёх Благоприятных Ветров к тот тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг.       Ты сказал это вслух? Вот он, знак Богини.       – Тье Сати, – проникновенно произнёс Кам, чуть нараспев. – Сати, твоими устами говорит сама Богиня. Тота тье, святой поборник веры, он явлен нашему поколению к вящей славе Богини. Кто, как не он, может сказать, что представляет из себя наш новый брат. Я сам отвезу его.       Наставник хотел возразить, но рука его замерла, перестав отбивать ритм.       А что, может вот она, возможность показать Упрямца другому лекарю. Не поднимая шума. Минг прекрасно справится один, даже очень хорошо справится. Возможность отправить его подальше от Ябеды, который того гляди сам начнёт кидаться на других братьев с дубиной... или доносом.       – Хорошо, – сказал тье Гао не спеша. Медленнее, чтобы он не передумал. – Хорошо, Кам, я испрошу для тебя аудиенции у отца настоятеля, если ты так хочешь.                     Нашёл Кубика в конюшне. Нетвёрдо стоя на ногах, он чистил лошадь, опираясь о её спину рукой. Гнедая лошадка часто кивала головой и жевала карман его халата.       Брат конюх чинил упряжь, сидя на помосте в конце прохода. Два послушника с тачкой выгребали навоз, опасливо косясь на лошадиные копыта.       Кубик не удостоил меня взглядом. Но всё же был жив. Я несколько сомневался в этом, пока не увидел своими глазами.       Жив и доволен жизнью. Не подозревает, какая буря поднялась вокруг него.       Ковыляя, обошёл вокруг лошади и стал замахивать с другой стороны.       Послушники нагрузили тачку с верхом, и, налегая на ручки, катили её через двор. Многие боятся лошади без причины, хотя это разумные и добронравные животные. Под рукой Богини, конечно.       Данг отступил на шаг, полюбовался своей работой и нагнулся, чтобы обтереть промасленной ветошью копыта.       – Положи тряпку, – сказал ему Даи, – брат лекарь хочет говорить с тобой.       Подарок проковылял вдоль прохода. Походка нетвёрдая, но идти может. Левая рука замотана – следы драки, а, может, лошадь укусила.       – Возьми свою шапку и пойдём.       Тут мой Кубик подошёл к конюху и произнёс – одними губами, но я прочёл:       – Моя вернусь скоро-скоро. Не заводи Ласточку без меней.       – Ступай, я сам заведу кобылу.       За десять дней научился говорить и переполошил весь монастырь. Неплохо, конечно, встряхнуть змеиное гнездо, но не теперь, нет.       Я против гаданий о своей судьбе, когда человек может знать правду. И тут же во дворе я сказал:       – Никуда ты не вернёшься, мы едем к святому Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг. Этот достойный избранник Богини разъяснит, я надеюсь, на что ты годишься после всего, что произошло. А сейчас мы идём в баню.       Благословенна Богиня, заповедовавшая нам очищение перед дорогой. Ибо Кубик за это время, кажется, не раздевался и не мылся ни разу.       Стащив одежду, он встал передо мной, переступая ногами на холодном полу.       – А твою?       – Потом, – ответил я. Кажется, слишком легко привыкаю к тому, что это недоразумение ещё и говорит.       Осмотрел его. Шрам на шее хорошо затянулся. Два-три синяка, уже бледнеющих, но достаточно обширных. Это, конечно, следы драки. Разбитые костяшки пальцев на обеих руках... Кривому и его компании здорово досталось. Пятки так и не зажили. Удивительно. Спросил. Он тут же продемонстрировал мне, почему. Отодрал заживший струп и собирался его разжевать.       В делах нужен товарищ, в пути спутник. Сильные руки, сильные ноги. Ступни в безобразном состоянии. За прошедшие две недели Кубик не поправился и не отощал.       – Мойся, – сказал я ему, – садись в бадью.       Мне всё же пришлось раздеваться и мыть подопечного, как и в прошлый раз. Тот морщился и плевался, почувствовав на лице мыло. Увидев бритву закатил глаза, но не сопротивлялся. Щетина у него за эти дни отросла не только на затылке, но и на щеках. Волосы, конечно, не достигли длины оставленных кисточек.       Вымытый и одетый во всё чистое, он стал более похож на вестника Богини, каким я хотел его представить. Прости, Даи, и конюху чистая одежда к лицу. Измаранное следовало бы заставить выстирать, но при очищении это не положено.       – Ляг на скамью лицом вниз. Я растирал его не ради медицинских показаний. Сила прикосновения – одна из семи целебных сил, дарованных Богиней смертным. Таким образом можно понять человека, прочесть его. А можно подчинить, привязать к себе. Заставить слушаться. Подарку нравилось, что его растирают. Чужак вообще очень податлив и открыт. Хотя теперь менее открыт, чем две недели назад. И вдруг он отвернулся от меня, поджав ноги. – Ляг правильно. – Нет. Помотал головой, по-варварски выражая протест. Отрицание беззвучное, но не менее резкое, чем если бы он оттолкнул меня. – Тебе больно? – Щекотно. Ну так почешись, хотел ответить я. Но не ответил. Может, я его неправильно понял. Я слишком полагаюсь на его способность говорить. – Укройся одеялом и полежи здесь. Никуда не уходи. Немного мест в обители святой, где всевидящие глаза Богини и братии спят. Вот разве что баня. Не принято подглядывать, когда другие моются. Не из стыдливости, из беспечности. Как будто монах, сняв халат, перестаёт немного быть самим собой. Итак, сделано. Богиня, я могу уехать. Ни одной мысли, ни одного правильного шага. Может, всё же отступить? И лис умирает у своей норы. Много ли мне осталось? Уйти труднее, чем остаться, но проще уйти к лазоревым полям, чем своими ногами. Нет, я обещал. Тебе и ему тоже. Вернусь ли я обратно за эти стены, пусть в другой жизни? Кем становятся еретики, если они не воплощаются? И как, среди дэвов и дьяволов, разыщу я тебя, единственный брат мой? Что взять с собой? Полог, ещё один полог для пропуска, два тёплых халата, сапоги, что у него на ногах... нет, не сейчас. Кубик стоял передо мной, не решаясь сунуть руку в кипяток. Он был в нижней одежде, и полотенце волочилось по мокрому полу. – Звонят к ужину, – сообщил он мне. – Где сейчас меня можно кормить? Хвала Богине, что не надо тащить его в трапезную. Право как паломников и его лично как странного человека. – Мы будем есть позже, – сказал я. – Подожди за дверью. Вот и уверенность, что никто не войдёт, пока моешься. Когда я вышел, он уже натягивал мой халат. – Положи, – сказал я ему, – и послушай меня внимательно. Богиня, оставив тебе жизнь, проявила милость. Но чтобы заслужить большее, ты должен вести себя должным образом. Не бегать, не прыгать во дворе. Ходить чинно, не размахивая руками, не шаркая. Не отвлекать братьев, не обращаться к ним без разрешения. Не кричать и не петь. Пока твой статус не определён, ты не должен переступать порог храма. Это опасно для тебя. Даже самый ревнивый почитатель правил не усмотрел бы в моих словах чего-либо непочтительного. Это то, что говорят ребёнку, отсылая его в шесть лет из скита в монастырь. Он слушал меня без улыбки, но как бы отсутствуя. Как я уже понял, чужаки не умеют сосредоточиться. – Как твоя называть? Он хотел сказать – как ему называть меня. Я оглядел его полосатый халат: – Говори мне – учитель, другим – старший брат. Ты должен всюду ходить за мной, не отставая и не забегая вперёд. Ты должен слушаться старших... Не хватает ещё, чтобы он что-то успел натворить, прежде чем мы сможем уехать. – А кто – старшие? – вдруг спросил Кубик. – Для тебя – все. Я знаю, что ты не можешь говорить. Но я научу тебя молитве, повторяй её про себя. Вот так. Мы опустились на каменный пол, я сложил ему руки в жест умиротворения и дал чётки: – Возьми, они помогут тебе отсчитывать. Когда произнесёшь текст до конца, просто передвинь бусину. Тогда все будут видеть, как ты молишься. Ты понял? Он кивнул. – Тогда повторяй: Богиня, великая милосердная, прародительница всего сущего, храни меня, грешного, днём и ночью, в будни и праздники, не оставь меня милостью своею. Укрой меня плащом твоего знания, дай мне опереться о посох твоего учения. Склоняя голову, прошу смиренно – будь мне матерью... Я достаточно громко говорю, милосердная? Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список Пока мальчик находится в детском скиту, у него нет имени. Те, кто ухаживают за ним, дают ему у-мо (как бы имя), которое обычно представляет слово приятное по значению и по звучанию: ягодка, щенок, цыплёнок, цветочек. В три года ребёнок получает пояс и вместе с ним своё первое имя (ди-мо). Его дают согласно наклонности ребёнка или его отличительным чертам. Обычно послушник сохраняет это имя до двенадцати-четырнадцати лет. В этом возрасте мальчик в монастыре или земледельческом скиту становится подмастерьем и получает имя мастера (сили-мо), которое обычно остаётся за ним и тогда, когда он сам переходит в разряд мастеров. Впрочем, любой из учителей или наставник могут в этом возрасте изменить его имя, если это связано с требованиями приличия или его призванием. Защитники также получают имена, но продолжают в обыденной жизни называться по прозвищам. Если на монаха снизойдёт просветление и ему откроется одна или несколько прежних жизней, их имена будут добавлены к основному имени. После смерти монах получает посмертное имя (ото-мо), под которым его и следует упоминать.