Колодец истины и Колесо перерождения

      3 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, первый час дня       Они вышли утром, и каждый нёс на спине мешок и сверху половину двойного полога. Справедливое распределение груза, а также предосторожность на случай, если они потеряются.       – Я пойду первым, – сказал монах, – а ты за мной след в след.       – Чтобы не провалиться?       – Нет. Чтобы те, кто придёт потом, могли подумать, что отсюда ушёл один человек.       Кам надел на себя зашитый халат. Данг замотал лицо чистой повязкой, оставив одни глаза.       – Подожди.       Оба путешественника остановились рядом, глядя на разворачивавшееся перед ними представление.       Небо, бледно-фиолетовое на рассвете, окрасилось розовым, становившимся с каждым мгновением всё более насыщенным. Потом вдруг розовые облака прорезали жёлтые полосы, стремительно разраставшиеся и охватившие всё небо. Взошло солнце.       Внизу, насколько хватало взгляда, тянулись заснеженные поля, на которых, как застывшие волны, вздымались синие снежные заструги. Такие цвета нельзя вышить, только нарисовать.       – Благодарение Богине, что мне довелось увидеть это.       – А?       – Я поблагодарил Богиню.       – И за меня?       – И за тебя тоже.       Переходя каменную осыпь, они связались верёвкой и продолжили свой путь на запад, к краю верхних полей, к свободе.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Верхний альпийский пояс обнимает все Обетованные горы выше 5 тысяч футов и представляет собой три характерные части: область лугов, каменных россыпей и вечных снегов.       Пояс лугов расположен на высоте 5 – 7,5 тысяч футов. С конца первого весеннего месяца представляет собой пёстрый ковёр цветов и обиталище птиц. В поясе россыпей склоны нестоятельны, в промоинах журчит вода, которую не всегда видно между камнями. Ходьба здесь весьма затруднительно, так как камни лежат непрочно, и путешественник рискует рухнуть вниз в любой момент. К тому же острые края камней ранят ноги через обувь.                     Усердному Богиня помогает. Мы возобновили занятия, кроме каты – слишком устаём за день. Теперь через день говорим на дареме и на хикари – священном языке монастыря. В монастырские дни я должен кланяться, в дни дарема разрешается шутить. Молиться необходимо во все дни.       Во время перехода мы оба молчим – бережём силы и тепло.       Чем дальше от перевала – тем спокойнее становится мой спутник. Не могу передать, как радует меня это. Бедный Кам, бедный учитель! Тяжело, наверно, в сорок лет впервые оставить дом. Чужие люди, чужие земли, чужие боги...       Почему для меня это не было так важно? Может, потому, что своих богов мы, эльцы, зримо носим с собой, вплавленными в металл гривны или браслетов. Гривна передаётся между старшими в роду. Дед, потом дядя, старший брат отца, теперь вот я... После того как монаху удалось подогнуть дуги, гривна приобрела вид двух половинок круга, лежащих на шее. Ну и силища в пальцах! Я так не могу.       Чужие боги – они не хуже и не лучше наших. Просто другие. У них свои земли, свои народы, и торговец или бродяга вроде меня не упустит случая принести им подобающие дары – кровь или глоток вина.       Монах не принимает всего этого. Он – человек Богини и не хочет быть ничем иным. Уйти и остаться. Но нельзя же разом бить и в гонг и в барабан!       Чтобы развлечь его, рассказал о никиийцах и их наречии. Неожиданно Кам отнёсся к этому очень серьёзно.       – Я пересказывал тебе текст Битвы Духов Добра и Зла, как он записан в кодексе Лонги.       Что-то не вспоминается.       – Напомни мне.       Когда после захода солнца мы улеглись под пологом, пытаясь согреться, монах помолился шёпотом и начал:       – В последние годы благодатной эпохи люди Богини, то есть монахи, жили у тёплого моря к западу отсюда, в местности, изобиловавшей лесами и зверьём, с глубокими полноводными реками, на берегах которых сады цвели дважды в год. Люди жили легко и стали забывать наставления Богини, многие перестали изучать её книги и сделались еретиками и язычниками. Тогда Богиня прогневалась и наслала на них земли шестиногих варваров.       – Знаю я такие истории.       – Слушай дальше. Монахи воевали год, и девять лет, и девятью девять лет, и все не могли победить врагов, ибо на месте одного убитого из земли поднимались двое, а вместо отрубленной руки...       – Вырастало две.       – Перестань, или я не буду рассказывать.       – Извини. Я слушаю.       Он потёр замёрзшие руки и продолжал:       – Тогда монахи обратились к Богине и взмолились о пощаде. «Не могу вам помочь, – отвечала она, – ибо из гнева создала я варваров непобедимыми. Но если вы отступитесь и покинете земли свои, то они не будут преследовать вас». Заплакали монахи, разорвали одежды, посыпали головы пеплом потухших очагов и двинулись в изгнание. Как шли они, это долгая история. Врагов на их пути попадалось много, много было и чудес. И, наконец, пришли они в место, называемое Обетованными горами, ибо здесь преследователи, наконец, оставили их.       – Значит, ваша Богиня тоже изгнанница, как ты и я?       – Богиня ушла по своей воле с избранным ей народом.       – Все так говорят. Но причём тут ники?       – А вот при чём. Когда одна группа монахов шла на восток, другая двинулась на север. О них ничего не известно. Кодекс Лонги считает, что все они погибли.       – Но никийцы совсем не похожи на вас!       – А разве мы похожи на Богиню?       Мы лежали бок о бок, и я растирал ему руки, пытаясь согреть пальцы. На перевале Кам потерял рукавицы, пальцы у него были холодные как льдинки. Удивительно, как этот человек не умеет заботиться о себе и понимать своё тело.       Наконец я устал. Он отнял руки.       – Давай спать.       – Доброй ночи, учитель.       – Спи спокойно под рукой Богини.                     5 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, второй час дня       С утра это была четвёртая попытка спуститься по ущелью, промытому бурными осенними водами. Закреплённые одной верёвкой, оба перебрались через гребень.       Монах, шедший первым, вжал Подарка лицом в снег.       – Молчи.       Он осторожно выглянул.       Дом стоял ниже по склону. Сложенный из толстых стволов, кособокий, с заснеженной крышей.       – Как будто нежилой.       Двор пустой, снег не тронут, дым из трубы не идёт.       Но слой снега на поленнице мог бы быть толще.       Кам опустил голову на руки. Данг, лежавший рядом, прикрыл глаза, отдыхая.       Он слишком устал, чтобы спорить с монахом, которому за каждым деревом чудятся ласки. Пусть подождёт, посмотрит сам. Он готов так пролежать хоть до заката.       Ну и что, спросил другой голос монаха, ты будешь делать дальше? Идти вперёд, без еды, без одежды, со смерзшимся пологом? Спустишься к дому... Что в нём? Тёплая еда, мягкая постель... засада.       Данг не сможет идти дальше, ещё неделя блужданий в заснеженном лесу – и он однажды не проснётся.       Ты будешь виноват. Ты ведь знаешь, что он не выдержит.       – Кисточка, – сказал монах очень тихо, – открой глаза, чтобы я знал, что ты меня внимательно слушаешь. Ты сейчас спустишься, и если в доме окажется кто-то, очень убедительно расскажешь, что меня загрызли волки.       Хотя, если там будет наставник молодёжи, это всё равно.       – Опять?       Подарок говорил хрипло, и губы его растрескались от мороза, но в голосе слышалась привычная готовность спорить.       – У меня другое предложение. Я спущусь, и, если в доме кто-то есть, в чём я очень сомневаюсь, я выйду и стану звать тебя. Не отзывайся и уходи. Мешки я оставлю тебе. Если же там никого не будет, я выйду и сделаю руками над головой крест. Вот так.       Оба смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Потом монах кивнул.       Ти отвязал свой конец верёвки, одёрнул безрукавку и встал во весь рост, смотря на склон. Потом присел на корточки, запахнул покрепче полы.       – Подтолкни меня.       Монах думал, что он будет медленно спускаться, цепляясь за корни. Но тот просто съехал вниз, как выдра съезжает в прорубь с ледяной горки.       Взметнулась снежная пыль. Уже набирая разгон, Ти обернулся и произнёс что-то одними губами. Монах закрыл глаза и начал молиться.                     Богиня, милостивая милосердная, хозяйка неба и земли, устроительница гор, покровительница странников, ты благодатная, ты справедливая, будь нам защитой, будь нам опорой. Да не отступишься ты от нас, и ни единым словом не буду спорить с тобой, упрекать тебя, досадовать на тебя, всем буду доволен, приму с покорностью всё, что посылаешь мне. Защити ученика моего, не оставь его милостью своей, в пути и на отдыхе, под небом и под крышей.                     Путешествие в страну Северных Гор, или Описание Элии и Меории, провинций Данской Империи под рукой Дидана Мудрого, в лето 679       Сани или салазки – любимая зимняя забава детей эльцев. Когда ляжет снег и установится ясная погода, они во множестве отправляются на холмы или на берег реки Дам, где соревнуются в умении съезжать вниз. При этом, чтобы усложнить игру, они втыкают в снег вешки или строят ледяные горы, на которых разгоняются на спуске. Некоторые, случаются, вылетают на самую середину замёрзшей реки. Самые младшие спускаются на собственной заднице, более умелые саночники пользуются деревянными дощечками, вырезанными соответствующим образом. На масленицу и старшие присоединяются к вёселой потехе. Победителем признают того, кто, обойдя все препятствия, быстрее окажется внизу.                     5 день месяца зелёных цветов Синего года Волка и Яка, третий час дня       Когда монах открыл глаза, фигурка в полосатом халате уже достигла крыльца дома. Подарок постоял немного, толкнул дверь и исчез.       И с ним ты не успел попрощаться, сказал второй голос. Надо было хоть что-нибудь сказать. Как прощаются чужаки?       Данг показался на крыльце. Он был уже без шапки и, подойдя к тому месту, где ожидал увидеть монаха, стал размахивать рукой и кричать.       Зря мы беспокоились, что снизу видно и слышно. Здесь ничего не слышно.       Ти подождал немного, и, не увидев монаха, опять стал размахивать руками, показывая то на дно долины, то на себя, разводя ладони и покачивая головой, словно он чего-то не понял.       Зато монах наверху понял всё. Да, следов во дворе не было. Он и сам мог легко замести свои следы с помощью специальной метлы или сорванной еловой ветки.       Не так важно, сколько их было в доме. Кам сел на сложенный полог, зажал в коленях мешки и посох. Просто...       И он больше ничего не успел подумать, когда заскользил вниз. Первые несколько саженей он удивлялся тому, что скользит медленно, потом его завертело, он несколько раз перевернулся, но посох не выпустил, и, достигнув дна, вскочил на ноги и кинулся в дом.       Когда Кам выскочил обратно, Ти стоял посреди двора.       – Ну ты даёшь! Там же нет никого...       – Ты, – сказал монах, – ты... ты что сказал? Ты что должен был сделать?       – Забыл.       Данг с опаской подошёл к Каму.       – Твоя не ушибся?       – Собери вещи и внеси в дом.       Ни к чему, чтобы ученик видел, как учитель сидит на снегу, не в силах подняться.       Дом был пустым и холодным. Если здесь и жил кто-то, то он отсутствовал уже не первый день. Пахло лежалыми кожами, похлёбкой и отсыревшим углем.       – Не трогай ничего.       Да, несколько недель назад тут жил один крестьянин. Нет. Охотник. Он с трудом дотягивал скудные припасы до конца зимы. Скотину не держал, птицу тоже.       Ближайший лес снабжал его дровами.       Один – это хорошо. Легче справиться.       – Учитель, позволь мне разжечь огонь, чтобы воздать хвалу милосердной и согреть хотя бы воду для чая.       Что от этого изменится? Охотник не мог уйти далеко. Скоро вернётся.       – Действуй.       Если лошадь выбрала ближайший монастырь, она уже добралась до конюшни. Сколько у нас дней? Еды осталось на неделю. Если бы знать заранее, можно было бы взять больше вещей. Охотник вполне мог найти распотрошённые тюки во время обхода.       От тепла Подарка стало клонить в сон. Монах укрыл его сложенным плащом, но сам продолжал сидеть у входа, оставаясь всю ночь настороже.                     С утра мой ученик проснулся в воинственном настроении. Отругал меня за то, что я не ложился. Сварил кашу, от души бухнул. Заставил меня есть.       Я не стал спорить. Это его день. Мы разделили дни, когда говорим на разных языках.       Не верится мне, что у чужаков принято брать в чужом доме без разрешения. Пуганая ворона куста боится.       Данг пошёл «посмотреть, что тут растёт вокруг». Я ещё раз осмотрел дом.       Тут жил один человек. Деревянная щербатая посуда, старый халат вместо одеяла, узкий тюфяк, набитый травой. На полатях – натянутые на рамы и сложенные горкой шкуры. Все свежие, полуобработанные.       Прогоревшие угли в очаге. Земляной пол, покрытый для тепла ветками и войлоком. Хозяин был здесь совсем недавно. Дней десять назад он ушёл. Куда по такому морозу, в пургу? В деревню к этим... родственникам? Значит, где-то в горах идёт натоптанная дорога, которую мы не нашли. Или он шёл по вехам?       Я растопил снег, залил флягу, перетряс пологи и, как мог, развесил их в тесной комнате.       Возвращайся, хозяин. Заставлю тебя перевести нас через перевал.       Вернулся ученик. Он нашёл деревянное ведро у ручья, текущего на изломе долины. Родниковая вода не замерзает и в мороз. Нашёл следы ловушек.       Рассказал Подарку о своих изысканиях. Он удивлённо приподнял брови. Согласился со мной. Нет, дорогу он не видел, но её могло замести.       Послал его за водой. Взяв котелок, ведро, ещё котелок, он стал спускаться, насвистывая – ещё одна вредная привычка, с которой он не желает бороться.       Потом свист оборвался. Тишина. Ученик поднимался обратно без вёдер, и лицо его было очень серьёзно.       – Пойдем со мной. Я нашёл хозяина.       Да, он его действительно нашёл. Немолодой мужчина в рваном войлочном халате и стоптанных сапогах лежал лицом вниз. Его почти занесло снегом. Левая нога старика застряла между камней.       – Замёрз.       Я осмотрел труп. Да, замёрз, и недавно, хотя на морозе тело окоченело быстро. Птицы и хорьки ещё не успели растащить его. Скорее всего, заблудился во время последнего снегопада. Обильный снег предвещает хороший урожай, но не нам его собирать. И не ему.       Подарок присел перед трупом на корточки, попытался распрямить согнутые руки и ноги.       – Надо перенести его наверх.       Старик был лёгкий. Наверно, тоже полуголодный.       Он избегал сказать – тело.       – Ну уж нет! Куда мы его денем, не на кровать же положим и сами рядом сядем.       И уж придётся сжечь не одну свечу, чтобы очистить жильё.       – Весной вода поднимется и затопит дно долины, – сказал Данг, не обращаясь ни к кому. – И здесь недостаточно топлива для поминального костра.       И я, и мертвец молчали.       – Я похороню тебя наверху. Я не смогу вырыть здесь могилу, извини. Земля слишком холодная. Но я построю гору сверху тебя.       Он помолчал и вдруг повернулся ко мне:       – Он умер, когда блуждал, как и мы, в буран.       И, может, в тот же час, когда мы остановились, окружённые волками.       – Покончи с этим, – сказал я ему, – до захода солнца ты успеешь.       Он понял, что я не хочу участвовать, поднял тело и полез вверх. Скоро остановится, склон здесь крутой.       Я вернулся в дом, прочёл малый очистительный канон, возжёг благовония, потом спустился к реке, принёс воды и поставил перед алтарём очистительную чашу.       Хвала Богине, что ученик не вошёл в дом со своим известием, иначе нам пришлось бы ночевать на улице.       Охотник умер. Убирая его вещи, я слышал, как выше Данг выковыривает из осыпи камни.       Когда я поднялся туда, тела уже не было видно.       – Мне кажется, достаточно. Снег засыплет камни, и они сцепятся на морозе.       Он отступил на шаг, тяжело дыша. Некоторое время смотрел на свою работу, водрузил ещё пару камней наверх.       Всё же он позволил увести себя вниз и не протестовал, когда я заставил его повторить молитву, раздеться в сенях и надеть чистую одежду.       Только теперь я понял, что эта смерть задела его куда сильнее, чем мне показалось.       Мы поели в молчании.       – О чём ты думаешь, Кисточка?       – Что вы сделали с остальными?       Я не сразу понял, о ком он говорит.       – Сбросили в Чёрный провал. Они все были мёртвыми.       Умерших монахов сжигают, сказал мне второй голос. Отступников и чужаков сбрасывают птицам на прокорм.       – Это важно? – спросил я его.       – Нет, нет.       В мыслях он был на склоне, складывая гурт.       Я понял, что и сегодня мне не удастся отдохнуть.                     Монаху снится сон. Он видит себя стоящим перед гуртом, который построил Кубик. Камни раскиданы в стороны, и среди камней на спине, со скрюченными ногами и руками лежит труп. Это бритый немолодой желтокожий человек в красном поношенном халате. Края рукавов обдёргались и аккуратно подшиты, зашита прореха на боку. А вот и жирные пятна – это Данг однажды в деревне обтёр грязные пальцы. Рядом обломки лекарского ящика.       Но это же мой халат! Так говорит себе во сне монах и отвечает – значит, это мой труп. Но я ведь вижу это, я только сплю!       Монах просыпается в темноте и долго не может успокоиться.                     7 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, второй час дня       Козы паслись на площадке на противоположном склоне, не замечая людей, жадно за ними наблюдавших. Козочки обгладывали веточки тамариска. Рогатый вожак на краю площадки ревниво охранял своё стадо, озирая небо и соседние скалы, откуда могла явиться опасность. Два самца помоложе, козлята-годовики, гонялись друг за другом, перепрыгивая с камня на камень.       – Стреляй же!       Лицо Подарка непрестанно двигалось от нетерпения. Слова же он произнёс беззвучно, одними губами и дёрнул Кама за рукав.       – Подожди.       Монах не спешил, опустив лук с уже наложенной на рукоять тетивой.       Идея охотничьего набега принадлежала Дангу. Отлежавшись, он обрел прежнюю самоуверенность и объявил монаху, что для дальнейшего перехода необходимо мясо. У прежнего хозяина дома к весне муки осталось всего ничего, немного бобов и полбочонка плохо просоленной капусты. Хоть парь, хоть жарь, сыт не будешь.       «Нам не хватит не только на то, чтобы перейти равнину, но и на то, чтобы спуститься с холмов».       «Меньше надо есть», – подумал монах, но вслух сказал: «Как ты думаешь раздобыть еду? Зимой не найти ни грибов, ни ягод, ни яиц. Может, спустишься в деревню и попросишь на бедность?»       Оба невесело рассмеялись. Конечно, Подарок ел больше, чем монах, но оставшейся провизии не хватило бы и монаху.       «Будем охотиться».       «На волков?»       Но одной язвительностью Подарка было не пронять.       «На коз. Я видел их вчера, когда ходил за водой».       «Ты побьёшь их камнями или зарубишь топором?»       В хижине Данг нашёл топор и насадил его на длинную рукоять, тут же сообщив Каму, что монастырский был лучше.       «Нет, охотиться будешь ты».       «Я не могу», – сказал монах.       Я не умею. Монахи не охотятся. И, потом, ученик стал слишком много себе позволять.       «Но ведь у тебя есть лук».       «Он не для охоты».       «Лук для того, чтобы стрелять, – произнёс Подарок, по случайности воссоздавая монастырскую поговорку. – Ты ведь попадешь в козу со ста шагов?» – «Куда надо попасть? В ногу, в глаз, в хвост?» – «Я тебе скажу».       И вот они уже два часа просидели в засидке, которую устроил ученик. Расчет оказался верным – как и в прошлые дни, козы пришли на солнечный склон.       Богиня, великая милосердная, лучница, покровительница странников, пошли нам удачу!       Стрела свистнула, и козочка, объедавшая ветки у края, замерла, словно прислушиваясь, и кувыркнулась вниз. Остальные мгновенно умчались, подняв белые бурунчики снега.       – Ну!       В возгласе Подарка слышалось огорчение и разочарование.       – Ты это сделал нарочно!       – Хочешь сказать, что я не попал?       – Как мы теперь её достанем?       – Это твоё дело. Я обещал тебе, что попаду.       Монах встал, обтёр лук и убрал его в подбитое мехом налучье.       – Но достать придётся обязательно. У меня не так много стрел, чтобы разбрасывать их по окрестностям.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Козы туземцев ростом велики, отличаются диким нравом и винтовыми рогами у самцов и у самок. Окрас преимущественно белый, но нередки палевые и пегие особи.       Шерсть длинная, но грубая.       Животные зимой и летом находятся на открытом выпасе на верхних лугах, ибо здесь имеется три великие блага для скота: обилие соли в почве, отсутствие летом жалящих насекомых и простор выгонов.       Легенда, связанная с названием Козьей горы, следующая:       Однажды молодой охотник решил весной, когда козы приносят потомство, добыть свежего мяса. С луком и стрелами поднялся он в горы и выследил стадо коз, при котором были уже детёныши. Он поднял лук, но почудилось ему, что на месте козы стоит его младшая сестрнка. Он опустил лук, но снова увидел не козу, а старую женщину, свою мать. И вот он в третий раз натягивает тетиву... и видит свою жену с маленьким сыном на руках.       Охотник стреляет и спешит с добычей домой. Он входит во двор, но никто не встречает его. Его жена лежит мёртвая, из груди торчит его стрела.                     7 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, пятый час дня       То, что Дангу при помощи вёревки, войлочного полога и крючьев удалось поднять козу наверх, было удивительно. Ещё более удивило монаха желание караванщика самому разделать и приготовить мясо. Подарок никогда не стремился принимать участие в приготовлении пищи, и монах не настаивал с того момента, когда в первый день его подопечный обварился кашей на привале.       Козочку он варил с предвкушением. Обшарив дом, достал засохший лук и чеснок, потом долго мудрил, добавляя то солёную воду, то муку в котёл, уже заполненный мясом.       Получилось действительно вкусно. Данг ел, пока не отвалился, и Кам тоже съел много.       Последствия настигли монаха ещё ночью. Утром он встал, умылся и снова лёг.       Кубику он сказал – молись и разминайся без меня.       Но солнце ещё не поднялось над горами, как ученик вернулся. Разгорячённый, потный. Козье мясо явно пошло ему на пользу.       – Ты что, заболел?       Ему достаточно было посмотреть на монаха, чтобы увериться в этом.       – Это от жира. Я виноват.       – Забудь, – сказал монах, – займись делами. Дров наколи, согрей воду.       Он почти заснул, когда ученик растолкал его. В руках у него был горшок с кипятком и портянка. Чистая, хвала Богине.       – Возьми. Надо намочить и приложить к боку. Моя бабка всегда так делала.       – Хорошо.       Даже если и был бы какой-то прок, монах не стал бы делать того, что навязывал ему Подарок.       – Прими лекарство.       – Кончилось. Я взял слишком мало.       – В ящике видел.       – Оставь ящик в покое. Присядь в углу и помолись.       Даже если найти ему занятие, этого хватит ненадолго. А если чужак будет дальше толкаться в доме с глупыми советами, не выдержу я.       – Ученик.       – Да, учитель.       – Пойди поймай куропатку. Только белую. В это время года они часто кормятся на склонах. Я приготовлю из неё лекарство. Но только белую, ты запомнил?       – Хорошо.       Даже если ему повёзет подшибить куропатку камнем, он провозится до вечера. К заходу солнца боль должна утихнуть. Нельзя опять тратить настойку, пока можно терпеть.       В полусне Кам слышал, как Данг осторожно закрыл дверь, стараясь, чтобы не скрипнула.       Если бы монах захотел не только белую куропатку, но красную или зелёную, Ти придумал бы, как её достать. Он должен, во имя Богини. Иначе совсем перестанет себя уважать.       – Учитель.       – Опять ты?!       – Тебе лучше?       Было, пока ты не пришёл.       – Я поймал её, учитель. Подманил на зерно в силки.       – Молодец. Из чего ты сделал силок?       – Из сапожных ремней.       Монах посмотрел на ноги Подарка. Оба сапога аккуратно были подвязаны полосками кожи.       – Из чьих ремней?       – Ну... тебе они сегодня не понадобятся.       – Немедленно иди и принеси ремни обратно. Они промёрзнут и не будут ни на что годиться.       – А как же куропатка, учитель?       – Я её сам ощипаю. Иди.                     Богиня, великая милосердная, покровительница странников, наставница ремёсел, ты светлая, ты благодатная, дарующая исцеление, просвещающая нас, неразумных, создательница лекарств, покровительница всех живущих, пальцы твои как молнии, голос твой – голос грома, победительница Дэва, стражница полуденных ворот, ответь мне, за что?!                     Ёще с утра он пристал, как репей:       – Кисточка, скажи, что бы ты стал делать, если бы я умер?       – Стал бы плакать, – сказал я. – Что ещё делают?       Нет, монах хотел услышать, как бы я его похоронил. И объяснил мне, зачем ему это нужно знать.       – Нет, – сказал я, – ты не пойдёшь. Как ты вернёшься, если мы блуждали в этих горах, как спасающиеся он собак зайцы?       – Я пойду по вешкам. Буду оставлять знаки, чтобы найти обратную дорогу.       – Как ты влезешь наверх? С мешком... Таким тяжёлым мешком?       – Влезу.       И вот он собирается. Полог, фляга для тёплого питья, немного сухого сыра. Посох, и, конечно, его книга.       – Почему ты не берёшь котелок?       – Не нужно. Я не буду разжигать огонь.       Тогда понятно, зачем ему второй халат.       – Я пойду с тобой.       – Нет.       Я не стал смотреть, как он раскапывает могилу, чтобы достать труп, моет и бреет мертвецу голову. Тьфу, противно. Чистейшее безумие и святотатство, но если этого ему не хватает для спокойствия – пусть.       – Как я смогу подать тебе знак?       – Никак. Хотя... в солнечный день топи очаг, чтобы дым поднимался в небо.       И вот он сидит на снегу, сосредоточенный, с длинным мешком, перевязанным верёвкой.       – Сейчас я буду молиться. Пойди в дом и зажги свечку с сосновым ароматом. Они помечены зелёным, в коробке на полке слева.       Но я не уходил, и он встал, повернул меня за плечи к дому.       – Иди, не мешай мне.       Помолчал и прибавил:       – Если при ясной погоде я не вернусь через неделю, тут же собирайся и уходи, не жди меня.       Я буду ждать. Но я сказал ему:       – Хорошо, учитель.       Ушёл в дом. Зажёг вонючую палочку. Уже от порога видел, как он поднялся по стене, лёгкий, свободный, как красное непонятное насекомое, волочащее за собой чёрный кокон.       Перешёл через гребень и исчез.       Он забрал с собой переносной алтарь – три досочки, складывающиеся одна на другую и разрисованные яркими красками. И дня не может без того, чтобы не помолиться и не подымить вонючими палочками.       Я долго сидел в доме. Монах не позволяет днём сидеть на постели. Повторил канон, заданный мне. Потом пошёл, завалил камнями пустую могилу.       Вымыл руки – раз уж монаху этого так хотелось. Доел кашу, оставшуюся на дне котелка. Надо сварить ещё.       Но есть одному было скучно.       Стемнело. Ночью здесь очень холодно. Я встал, запер дверь на засов, раздул угли, присел на край лежанки перед жаровней, достал кусок дерева и начал вырезать.                     9 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, третий час дня       По белым полям на перевале между горами Кос и Козьей двигается фигурка в красном халате. На спине монах несёт большой свёрток, закатанный в чёрный полог. Каждые сто шагов он останавливался, чтобы оставить отметку на кустах, скале или провести посохом полосу на снегу.       Место нашёл быстро. Думал, придётся дольше кружить. Не спускаясь, с водораздела, осмотрел и остался доволен. Пока тут побывали только волки. Ну что ж, их следы придадут больше достоверности.       Потом принялся за работу. Камни, смёрзшиеся под слоем снега, плохо поддавались, и он пожалел, что нет топора. Тайник вскрывать не стал. Провозился до захода солнца. Когда красная заря отгорела за перевалом, Кам завернулся в полог и лёг на снегу рядом со своим неподвижным товарищем. Смерти он не боялся и многих умерших проводил сам.       Плохо, что тело закоченело. Придётся разогревать суставы, чтобы переодеть покойника.       Спать не хотелось. Монах лежал на спине, рассматривая зимние созвездия. Богиня, Трон, Зеркало... Конь и Пёс совсем низко над горизонтом.       Останутся ли звёзды такими же, когда мы спустимся на равнину? Каким будет небо, не ограниченное горами?       На говорил – огромное низкое небо, совсем другое, и всегда закрыто облаками. Услышит ли Богиня меня там?       Плохо, когда жизнь обретает продолжение. Её дальнейший ход, как невидимый конец стрелы, смещает балансировку, меняет привычные понятия.       Прошло полтора месяца. Ищут ли? Должны искать, даже если Серая не дошла до конюшни.       Кто ищет – ласки или волки? Как будто оттого, что ты будешь это знать, что-то изменится.       На рассвете он опустил труп в могилу. Ничего не упустил – связал верёвкой руки на груди, положил два камешка на закрытые веки. Человек в могиле, пожалуй, был чуть постарше.       Нельзя сказать, чтобы у меня был выбор. А у тебя будут роскошные похороны, охотник, если мне поверят. Странно видеть в могиле человека в своей одежде. Словно хоронишь часть самого себя.       Скажи, разве ты не сделал это, когда ушёл из монастыря? Ты знал, на что идёшь. Да, ты не дважды посвящённый, ты живущий во второй раз.       Монах положил рядом с покойным складень Сиги Хай ба Татхи, не вынимая из него письма, вложенного Выскочкой.       «Прошу тебя, уважаемый брат и учитель, позаботиться о нём так же, как позаботился бы ты о самом дорогом тебе. Да воздаст Богиня за твою доброту многократно в этой и последующей жизнях».       Тье Гао, мой благополучный брат, мой друг. Ты никогда не будешь дважды посвящённым – слишком уж хорош на своём месте. Извини, что не последовал тем путём, который ты приготовил для меня. Живи спокойно. Прощай.       Все вещи, которые не принадлежат мне, останутся в освящённой земле. Складень. Халат. Подставка для благовоний.       Монах улыбнулся, вспомнив, как не хотел Данг отдавать красивый резной ларчик.       – Я мог бы хорошо выменять его.       – Даже если бы он был краденный?       Наверно, теперь его растолкут и положат на погребальный костёр старшего лекаря. Если найдут могилу. Нет, надо сказать «когда найдут».       Монах немного постоял над грудой камней, свернул пустой полог и зашагал обратно. Ему очень жаль было нового халата. Но Подарок сказал, что покойников хоронят в лучшей одежде. Варварский обычай. Пусть будет, как он сказал.                     9 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, третий час дня       Тье Фу ба Хаонг в коричневом халате стоял перед складами странноприимного дома, принимая грузы, привезённые из скита Пламенеющего куста. Младшие помощники келаря заносили в хранилище сыры, овёс и рис в мешках, растительное масло и мёд в глиняных кувшинах, вяленое и копчёное мясо. Своей очереди ждали небелёные ткани, конопляные верёвки в мотках, прядёная шерсть, а также железные гвозди, мотыги, лопаты без черенков – лом, который пойдёт в переплавку.       Урожайной выдалась эта зима для защитников, и они, сменяя друг друга, трудились на нижних полях.       Сопровождавший, дылда в сером халате, помогал выгрузке, и каждый раз, проходя мимо тье Фу, кричал ему:       – Наставник просит прислать кожи для ремонта седёл и швейников, чтобы сшить одежду для молодых братьев.       – Повар просит прислать соления и закваску для пива.       – Конюх спрашивает, когда из монастыря убежала серая кобыла бывшего старшего двадцатки. Он нашёл её третьего дня в порванной попоне, без уздечки и груза.       Ударил колокол, обозначая время вечерней молитвы. Защитник покрутил головой, отыскивая источник звука. Когда колокол ударил второй раз, он очарованно открыл рот.       Тье Фу потянул проходившего мимо помощника за рукав:       – Силь, будь тут вместо меня.       Пусть думает, что я тороплюсь в храм.       На конюшне было тихо. Лошади хрустели сеном, повернувшись в проход круглыми задами.       – Тье Даи! Выйди, пожалуйста, мне надо поговорить с тобой.       Не хватало ещё протискиваться под задними копытами, чтобы отыскать конюха.       Даи появился из прохода. На руке у него висел сложенный чумбур, в другой он держал ведро.       – Проходи, брат келарь. Только не шуми так, лошади пугаются.       Даи ба Так был освобождён от посещения длинных служб ради опеки над лошадьми – младшими детьми Богини. И он часто пользовался этим правом.       – Садись. Извини, мне нужно положить это. Вот... я внимательно слушаю тебя.       – Даи, где серая кобыла защитника, которого привезли в середине месяца пустых полей? Я думал, её давно отослали в общину.       – Это было бы трудно сделать. Лошадь старшего плохо слушается других. Её взял Кам, когда отправился в паломничество.       – Он взял боевую лошадь?       – Он собирался использовать её как вьючную и весь путь пройти пешком, к вящей славе Богини. А что?       Узнаю брата Упрямца. Только сумасшедший может взять с собой такую лошадь в путешествие. Или тот, кто притворяется сумасшедшим.       – Лошадь вернулась в Пламенокустовой скит.       – Она здорова?       – Вполне.       Оба замолчали, потом Фу спросил:       – И что ты об этом думаешь?       – А что можно подумать? Наверно, Кам отпустил лошадь, когда она стала не нужна ему. Извини, брат, лошади уже проели овёс, но если ты подождёшь, пока я уберу...       Фу откланялся. Вышел на конюшенный двор, поднял глаза к небу. Удалось? Тихоня, Птица, Упрямец... Полоска и Угорь – в Су ги Лоби ба Татхи, Сом ещё дальше, но, кажется, жив пока. Выскочка, под него не подкопаешься. Надо пойти к Выскочке.       Тье Гао он навестил во время вечернего чая. Межу делом.       Чай, печенье, потрескивание анисовых свечей.       – Мне сообщили, что лошадь, на которой выехал лекарь, вернулась одна.       – Знаю.       Ты всегда знаешь, но не говоришь, дорогой брат.       – Я беспокоюсь, не случилось ли чего. Монастырь не может так долго оставаться без лекаря.       – Минг ба Хуа получит мастерский халат прежде чем мы отпразднуем Рождество.       Даже так. Интересно.       – Ты ведь знаешь, что Кам не должен был вернуться к нам.       Фу чуть не поперхнулся печеньем. А ты-то откуда это знаешь, старая лиса?       – Фу, – сказал тье Гао доверительно, – наш брат уже давно был немного более странным, правда? Отправляя его с новым братом к тота тье тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи Нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг мы просили святого, чтобы он позаботился о нём. Но Кам не доехал до Преображенского монастыря. Я уже послал знак верхней почтой, и по нижней дороге едет брат привратник, чтобы отыскать следы.       – Где он пропал? – тихо спросил келарь.       – Вот этого я пока не знаю. А ты?       Дальнейшие опросы не дали никаких результатов. Повар клялся, что еды лекарь взял дней на пять, ну на десять. На двоих, конечно, он ведь не один уехал.       Полог, двойной полог, попона. Топор, котелок, лекарский ящик. Ничего необыкновенного.       Ещё дары. И молитвенник в чёрном переплёте, который он не выпускал из рук.       Надо было осмотреть тюки перед выездом. Он даже имел на это формальное право. Эх!       На следующее утро Фу стоял перед дверью приёмной настоятеля. Но он пришёл поговорить не с его святейшеством, а с секретарём Иль ба Хаонгом.       Низкорослый, тонкий в кости, маленький секретарь казался моложе своих лет. Его привычная маска послушного ученика оставляла на лице лёгкую улыбку.       – Чем я могу помочь уважаемому брату келарю?       – Я пришёл поговорить о старшем лекаре. Он пропал на пути в скит Четырёх Благоприятных Ветров.       – Это мы знаем.       – Я подозреваю его в побеге.       А наставника молодёжи – в соучастии побегу. Но этого Фу не сказал.       – У тебя есть доказательства?       Маска послушного ученика немного сдвинулась, и из-под неё выглянуло хитрое лицо игрока.       – Я следил за ним. Он намеренно оставил чужака у себя и вёл с ним разговоры. Я знаю, что он взял с собой обученную лошадь...       – Лошадь вернулась.       – И всю одежду новую, сапоги...       – Фу ба Хаонг, – произнёс секретарь с некоторым нетерпением в голосе, – Нам нужны доказательства, а не предположения. Ты должен это знать, ты уже столько лет ходишь в кандидатах. Слишком долго, тебе не кажется?       Он встал, и Фу тоже поднялся. Проводив его, Иль учтиво поклонился:       – Мне жаль, но я ничем не могу помочь тебе, брат келарь. Благодарю тебя, что пришёл.       И опустил верёвочную дверь.                     11 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, четвёртый час дня       К вечеру пошёл снег. Видимость упала, и нельзя было различить даже конец вытянутого посоха. Кам всю ночь просидел в углублении в скалах, завернувшись в полог. Заваренный чай кончился. Холода монах не чувствовал, но понимал, что не сможет несколько дней оставаться на одном месте.       Пока погода не проясниться, не буду двигаться дальше. Иначе нельзя найти вешек.       Найду ли я их, когда утихнет буран?       После прикосновения к мёртвому телу нельзя есть два дня, если не пройти очищение. Для обряда нужна вода, хотя бы полчашки воды.       Всё равно сухой сыр не лезет в горло.       К утру ветер утих, но снег продолжал падать. Оставив метку на скале на случай, если его начнёт кружить, Кам двинулся вперёд.       Он шёл весь день. Давно уже должен был выйти к долине с охотничьей хижиной.       Снежная пелена подёрнулась синевой. Идёт вечер, за ним ещё одна ночь.       Надо было сидеть на месте.       Надо было быстрее идти.       Что это, как будто запах дыма? Монах вглядывался до боли, пытаясь различить в наступающем сумраке хоть что-то знакомое – раздвоенные скалы, кривые ели.       Нет, ничего. Но пахнет дымом, можжевеловыми дровами. Кам пошёл вперёд, оступился. Уже катясь по склону, он понял, что всё-таки нашёл долину.       Подарок стоял внизу.       – Я же кричал тебе, чтобы ты спускался с другой стороны. Я нашёл пологий склон.       – Я не слышал.       – Где тебя носили черти! Я второй день жду. Пойдём, поешь горячего.       Монах встал, опираясь на руку Данга. Катясь по склону, он ушибся, но это было неважно.       – Есть – завтра. Сегодня можно только пить.       – Слушай, – сказал Подарок с угрозой в голосе, – если это из-за твоих игр с трупом, мне на это наплевать, так и понимай. Ты не ел уже четыре дня, подумай, как будешь завтра держаться за бок. Не хочешь – не надо. Пойдём, я заварю чай. Полог брось, я его вычищу. Идём в дом.       Как приятно было оказаться в тепле! Кам понял, что сил у него не осталось совсем, когда ученик вложил ему в руки чашку с чаем. Только на то, чтобы сидеть и греться.       – Где алтарь? Давай я поставлю его.       – Я всё оставил на перевале.       Сейчас он начнёт спорить.       Но Подарок промолчал. Пристально посмотрел на монаха, потом сказал:       – Давай чашку. Налью ещё чая.                     Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список       Чай упоминается в монастырской хронике начиная с эпохи переселения. Вначале его применяли как медицинское средство и стимулятор для вхождения в транс. Чайные кусты выращивали на монастырском подворье. Чайный лист после сбора сушили и перетирали в порошок.       Час чайной церемонии появился в монастыре сравнительно недавно, в эпоху строительства стен. В определённое время гостей приглашают отведать чая. Обычно комната к этому часу украшается (летом – цветами и зеленью, зимой для украшения служат рисунки и бумажные гирлянды), зажигаются благовония. За чаем удобно говорить о книгах, рисунках, перемене погоды. Серьёзные проблемы могут быть обсуждены, только если все собеседники имеют соответствующее намерение. Вода кипятится в специальном котле, откуда разливается с помощью ковша-черпалки. На отдельном подносе подаётся чайница. Чай для каждого собеседника заваривается отдельно, взбивается специальным бамбуковым веничком. Более густой чай все отпивают по глотку из одной чашки. При этом чашку неторопливо передают из рук в руки, обсуждая её форму и вкус напитка. Чашка не должна быть ни слишком тяжёлой, чтобы не утомлять гостей, ни слишком тонкостенной, чтобы не обжигать руки.                     13 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, третий час дня       Монах проснулся поздно. Он знал, что уже пропустил утреннюю молитву, но не ожидал увидеть за крохотным окошком сумрак.       – Ну ты здоров спать.       – Какой сегодня день? – спросил он присевшего у его постели Данга.       – Хороший был день, – отвечал тот, – солнечный. А сейчас почитай уже ночь. Тебе ужин в постель подать или встанешь?       Монах сел, чувствуя усталость в затёкшем теле. Старею. Ходить не могу, спать долго тоже не могу.       – Ученик, какой сегодня день?       – Ты же спрашивал уже, – Подарок повернулся к нему, и на лице отразилась забота, немного смешанная с насмешкой. – Или забыл?       – Какой день месяца? Какой канон ты читал сегодня?       – А ты думаешь, я помню? Ты монах, посвящённый, ты и должен знать.       И это правда. Какой же сегодня день? Кам стал считать и запутался.       – Ты хоть убирался, пока меня не было? – спросил Кам, умываясь над ведром.       Ну, об этом можно было и не спрашивать.       – Я приспособился мясо коптить, – сообщил Подарок, наваливая в миску кашу. Каша была слишком густая и стояла колом, – тут за домом коптиленку устроил.       Монах отставил чашку и взял с полки другую, чтобы налить чай. Складного алтаря на полке уже не было, но книга в чёрной коже лежала на прежнем месте. Перед ней аккуратно стояли две свечки.       Забыл. Пока я был на перевале, даже не вспомнил о книге. Ну что ж, она и вовсе не принадлежит монастырю. Мой Кодекс Мёртвых, если можно так сказать, умер тридцать лет назад.       А ученик действительно молился, пока меня не было. Ну что ж. Молитва от чистого сердца угодна Богине.       – А ещё ко мне в коптильню такой жёлтый длинный зверь приходил, на морде чёрная полоса.       – Хорь.       – Так я этого хоря приманил на мясо. Может, приручим и оставим его в доме мышей ловить?       Ну уж нет.       – За собой вначале научись убирать.       Подарок не обиделся. Он собрал чашки и пошёл на крыльцо мыть их. Хорь приходил каждый вечер и ел всё, что ему бросали – и сыр, и кашу, и обрезки мяса.       Монах слышал, как Данг засвистел, подзывая зверька. Только вонючего хоря нам и не хватает в доме.                     14 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, третий час дня       – Тье Кам.       – Отстань.       В дни своего одинокого сидения Подарок сделал знаменательное открытие, обнаружив на полатях под крышей домика большой котёл. Тот оказался целым, хотя и паяным, и в первый же подходящий день была устроена стирка и помывка.       Котёл общими усилиями был отдраен и водружён над очагом. Вода из ручья натаскана с избытком.       Данг уже вымылся. Выгнать его на улицу было жестоко, он мог бы простудиться от одного холодного воздуха и в солнечный день.       Одежда была выстирана и развешана на палках перед крыльцом. На этот раз монах не отступился, и Подарку самому пришлось перестирывать всё свое.       – Это не мужское дело.       – Ты хочешь сказать, что я женщина? Или Богиня должна позаботиться о чистом белье для тебя?       Но и с этим покончено. Наполнив чан и велев ученику сидеть молча, монах погрузился в тёплую воду.       Молчания хватило ненадолго.       – Как ты думаешь, лошадь уже добралась?       – Не знаю.       – Она ведь очень старалась, наша Серая.       – Да.       – А если она в ближний монастырь пошла, они нас искать будут?       – Помолчи.       – Жаль, что ты не принёс назад топор. Хороший был топор, куда лучше, чем теперешний. Смотри.       – Убери эту грязь. И помолчи, дай мне покой. Я хочу подумать.       Четверть часа, наполненных обиженным посапыванием.       – Ты не утонул?       Ну всё, хватит. Одним прыжком монах выскочил из чана, другим покрыл половину расстояния до Подарка и схватил его за полу халата.       – Ты что, забыл? Моя уже мылся. Нет, только не в грязной воде...       Да, занятия катой пошли ему на пользу. Данг вывернулся и выскочил за дверь. Некоторое время он пытался удержать дверь, потом отскочил.       Монах выскочил во двор и погнался за ним. Они обежали вокруг дома и остановились перед крыльцом.       – Ты что, сдурел! Иди обратно!       Оба замерли. Монах вдруг осознал, что стоит голый во дворе, на снегу, под удивлённым взглядом чужака.       Оба были смущены этим, хотя у ученика была возможность и раньше видеть монаха в таком виде.       – Возьми, – сказал Ти, стаскивая с себя безрукавку, – а то простудишься совсем. Можешь меня ударить. А сейчас, пожалуйста, иди мыться. Я принесу ещё дров.       Некоторое время караванщик пробыл за домом, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Конечно, не стоило дразнить Кама, но с этим можно разобраться и потом.       Было другое, что его испугало.       Ровный ряд сине-красных язвочек, шедший у монаха по бокам. Обычно они были закрыты повязкой. Три пятна спереди и ещё одно на спине, окруженные свежими кровоподтеками.       Что это? Следы вериг, вроде тех железок, что лекарь носил под халатом? Кожная болезнь, проказа?       Он вошёл, подложил дрова в огонь, и, избегая смотреть на монаха, долго ворошил угли, чтобы лучше разгорелись.       Монах не стал сбривать волосы на голове. Они отросли уже на два пальца, и Кам чувствовал себя грязным из-за этого.       «Сбрей, – советовал ему ученик ещё в прошлый раз, – я знаю многих желтокожих, которые бреются».       «Меня, например».       «Так ты на самого себя не похож».       «Это мне и надо».       Потерплю. По крайней мере до города, где своими глазами увижу бритых чужаков.       Борода не отрастала. Долго, очень долго отрастают знаки истинной святости. Щёки и подбородок Данга уже давно покрылись щетиной, служившей, казалось, дополнительной защитой от холода. Что Богиня хочет этим сказать?       Кам вылез. Остывавшая вода не доставляла удовольствия.       Придётся сегодня посидеть дома, пока не высохнет единственный оставшийся халат.       – Позволь мне спросить.       Подарок стоял со смущённым лицом. Вспомнил, наконец, чей это день.       – Позволяю.       – Тебя били? Из-за меня?       – Нет, – сказал монах, – это стигматы. Следы пальцев Богини, если тебе угодно. Я был наказан, давно, и это всегда теперь так.       – Долго.       Дэв побери такого догадливого ученика.       – Больно? – длинные пальцы чужака ощупали кожу вокруг раны.       – Теперь уже нет.       – Ты пытался что-то с этим сделать?       Пытался. Прежний старший лекарь знал об этом. Только он. Старик не вмешивался. Наверно, вычитал в Книге советов, что пятна всё равно останутся.       Теперь достаточно менять повязку и накладывать мазь раз в пять дней. Как и любые внешние раны, эти чувствительны к холоду и пыли. Но не вредничают. Пока не приходит зимний праздник Сиги на Хель ли Танасу.       – Чем ты их смазываешь?       Ну хватит. Это уже не для удовлетворения любопытства Кубика.       – Дай мне одеться.       – Подожди.       Ты хотел, чтобы твой ученик осознал свои возможности и предназначение? Ты опять перемудрил, обманул сам себя, учитель.       Медленно, очень осторожно Данг накрыл каждую рану по очереди ладонью. Становилось тепло, кожу немного покалывало, но не неприятно, нет. Потом смазывал каждую – две на левом боку, одна на правом, две на спине, всюду, куда пришлись дротики, которые держал Ябеда. Может, он и не сам втыкал их – Упрямец тогда закрыл глаза.       – Что ты там бормочешь?       – Потом скажу.       Это оказался деревенский заговор, вроде тех, что во множестве встречаются среди однорождённых. Подарок перевёл её для Кама, когда была наложена повязка.       «Старые раны пусть болят у крысы, у собаки, у лошади, у крапивы, у палки, у камня на дороге. Не болят у моего друга, не болят у моего сердца. Заяц следы оставляет, снег идёт – следы заметает. Пусть всё срастётся, затянется, заново свяжется».       – Так бабка говорила.       – Что же она тебе ногу не вылечила, твоя бабка?       – Так ведь я и так ходить мог, – отвечал Подарок.                     Я представил себе, как привезу монаха к дяде Даффиду. Тот всегда любезно принимал в доме моих друзей, но после говорил мне за глаза:       «У этого на уме одни деньги и ни монеты за душой» – «Тот умеет только под юбки лазить» – «Слишком молод. Не пришлось бы тебе опекать его, пока он не женится».       Дядя редко ошибался. Конечно, Рам и Динара поженились бы будущим летом, и я был бы не против. Но монах ему понравится, я уверен.       Они смогу беседовать, сидя в одном из внутренних садов Большого дома, Кам и Даффид. Играть в шашки. Составлять благовония. Обсуждать старинные книги и современные обычаи.       И я не буду против, клянусь.                     Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список       Тот, кто сомневается в существовании Богини, её деяниях, знаках и словах – еретик. Тот, кто сомневается в богоданности священных книг и символов веры – еретик. Тот, кто протестует против установленного в монастыре распорядка, власти настоятеля, порядка установления степеней, ведения службы, постов и послушаний – опасный еретик. Тот, кто отступает от занятий, перечит старшим, действуя не по правилам, а по собственному недоумию – еретик. Тот, кто передаёт знания, не имея на то благословения, или тем, кому не должно их передавать, или не в том виде, как должно их излагать – еретик. Тот, кто выносит за стены монастыря в мир вещи, принадлежащие Богине, или книги, или предметы обихода, или слова – еретик и должен быть наказан.                     16 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, четвёртый час дня       – Я молюсь, ты молишься, он молится. Он заставляет его молиться, я заставляю меня молиться...       – Такой формы нет.       – А должна быть.       Может, и была когда-то.       Шить облака – приятно и легко. Форма облаков не определена канонами. Скорее так – рамки формы определены, но внутри я свободен выбирать.       Не первый раз за путешествие монах достал вышивку. Но первый раз для работы.       – Покажи.       Данг поднял голову и перестал шевелить губами. Готов отвлечься на что угодно.       – Покажи, прошу тебя.       Чёрное поле бархата натянуто на ореховый обод. Контуры фигур обведены белыми стежками. Часть рисунка уже готова. Олень с ветвистыми рогами, робкие оленихи, собака в ошейнике, бегущая с высунутым языком.       Окружённая золотым сиянием, в центре Богиня. Одна пара рук натягивает лук, другая кормит оленей. У ног вторая собака.       – Здорово.       – Тебе нравится?       – Да. Что это?       – Я ещё не решил.       Ты прекрасно знаешь, что это покров на алтарь в храме Целительницы. Зачем ты шьёшь его теперь?       Что делаешь – делай хорошо. Покров должен быть дошит.       Прошлой зимой монах начал его, выбрав рисунок, казавшийся ему более мирским. Теперь работа почти закончена.       – Ты хочешь его продать?       – Скорее, обменять. Во что ты его оценишь?       Подарок прищурился.       – Такая работа дорого стоит. Двадцать теньге на материалы, это будет четыре динара, а это... ну, примерно в пять монет.       Если бы знать, много это или мало. Достаточно ли, чтобы купить новые сапоги, новый халат, муки на зиму?                     Тот человек, который был похоронен за домом. Однажды утром он вылез из могилы и исчез.       Глупости, и слышать об этом не хочу.       Тот человек, который жил в этой хижине. Однажды он вышел из дома и замёрз.       Скрести пальцы, это только сон. Я сейчас проснусь, сейчас.       Нет никого. Все, кто там жили, однажды утром вышли из домов и поднялись к небу, выше гор, выше облаков.       Значит, настала пора и тебе отправится следом за ними.       Спи, желтолицый человек, я не возьму тебя с собой. Я уйду один, и ты продолжишь свой путь.                     17 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, третий час ночи       Монах проснулся среди ночи. Тихо, холодно. Полоска снега лежит на пороге. Опять кое-кто выходил и не прикрыл дверь.       – Кисточка, сквозит.       Не отвечает. Монах встал, осторожно переступая через разложенную в тесной комнатке одежду, подошёл к двери. Дёрнул за ручку, пытаясь прикрыть уже примёрзшую дверь.       И замер. Потому что ученик замерзал первым и просыпался. Ему всегда было холодно, хотя он спал под двумя одеялами. Одеяла и сейчас валялись скомканные на лежбище из сосновых веток и шкур. Но Подарка не было.       Монах торопливо зажёг свечу.       Нет, в комнате его нет. Но одежда... сапоги здесь.       Он выскочил на крыльцо.       Звать в голос? Кто мог беззвучно вытащить сонного человека из дома, где тот спал? Голодный хищник, проснувшийся раньше времени медведь? Да не пойдёт медведь-шатун к жилью.       От порога тянулась цепочка следов, уже немного занесённых снегом.       Следов двух босых ног.       Куда мог уйти ночью босой чужак? Соня, любитель поспать и поесть перед сном. Вчера он лёг рано, сказал, что устал.       – Данг! Эй, Данг! Итилах!       Сапоги уже подвязаны. Нож, посох в руках. Живым не дам захватить себя.       И Подарка.       Монах побежал. Следы тянулись к дальнему концу долины. По непротоптанному снегу. Они спускались вниз, в кусты, к кромке ручья. Два или три раза чужак оскальзывался, в одном месте его правая нога пробила лёд и он обрезался – на снегу выступили капельки крови.       Быстрее, ещё быстрее.       Холодная ночь. Небо и звёзды покачиваются в такт бегу, но в морозном воздухе не слышно ничего, кроме скрипа снега под сапогами.       Как далеко он мог уйти? Порог замело снегом, остыли угли в очаге.       По следам видно, что человек вперёд и упал, поднялся с трудом, опираясь на руки.       Зачем им надо было так долго его вести? Уже в полумиле ничего не было бы слышно.       Монах миновал скалу, преграждавшую выход из долины. Чуть дальше на склоне что-то темнело.       Кам догнал ученика. Тот лежал лицом вниз, закрыв голову руками, точно пытался защититься или согреться. Он лежал не там, где упал, он ещё прополз несколько футов. Нижняя рубаха задралась, подставив снегу спину.       И снег уже не таял на бледной коже.       Нелепый человек, не умевший правильно спать, наконец, обрёл покой.       Монах опустился рядом, мучительно сожалея, что не проснулся раньше.       Он поднял чужака на руки. Тело было ещё податливым, но холодным, слишком холодным. Отвёл от лица отросшую прядь волос. На шее, за ухом, ещё билось под пальцами. Слабо, но уверенно стучала не желавшая уходить жизнь.       – Тиэрем, Ти... эй, эй, ученик.       Руки работают – голова пустая. Он растирал его снегом, руки, лицо, грудь, опять звал. Подарок не откликался, тело его вздрагивало под пальцами лекаря.       Эй вы, там наверху! Мне всё равно, смотрите ли вы на меня.       Обратную дорогу Кам пробежал, как ему казалось, ещё быстрее, неся завёрнутого в халат подопечного. Он заставил себя не разворачивать свёрток, пока не добежал до дома.       Почему ты не разжёг огонь, прежде чем уйти?       Потому что не знал, что вернусь.       Подарок дышал, но его полуприкрытые глаза смотрели в пустоту.                     Богиня, великая милосердная, Защитница странников, Госпожа неба и земли, Садовница верхних лугов. Глаза Твои – озёра бездонные, дыхание Твоё – как ветер с гор. Ты благодатная, Ты милосердная, Ты исцеляющая. Не отбирай у меня мой Кубик, ибо время ещё не пришло. Оставь его мне, оставь мне моего чужака, моего ученика, моего брата.       Мне не по силам расстаться с ним теперь. Но если он останется жив, я пойду своей дорогой, клянусь. Не буду навязываться, не буду звать его за собой.       Данг спит. Его волнуют повороты колеса не более, чем порывы снежной бури над крышей дома. Он спит и в забытьи ищет меня. Его рука касается моей и вдруг сжимает пальцы. Как будто он сжимает моё сердце.       И вновь – только затруднённое дыхание. Жарко натопленная комната, запах скипидара. Богиня, великая милосердная, не отнимай его у меня...                     Ученик сел на постели. Движение далось ему с трудом, он тяжело дышал, но не позволял уложить себя.       Я ещё не уверен в том, что он не обморозился и не пострадал иначе из-за своей выходки. Почки у него слабые, а кашель возникает просто от сквозняка.       Я сел рядом с ним, укутав его одеялом и удерживая, не позволяя встать. Вдруг он заговорил низким, глухим голосом, не открывая глаз:       – Это ты?       Вот опровержение Книги Советов – в бреду он говорит не на родном языке, но на более привычном. Он говорил на дареме, и я ответил ему так же:       – Да, это я.       Как его называть, скажи, Богиня?       – Принёс? – спросил он также монотонно и требовательно протянул руку.       – Нет. Забыл.       – Ты всегда забываешь обо мне, – теперь в голосе звучала обида, – ты всегда забываешь. А я сижу весь день один. Тебе что, жаль потратить две монеты, две паршивые монеты. Ты не любишь меня.       – Ты делаешь мне больно, когда говоришь так.       Богиня, кого же он представляет себе в горячечном бреду?       – Может, хочешь пить?       – Нет, – протянул он капризно, но тут же согласился, – давай, налей мне.       Для этого надо было выпустить его, чтобы взять миску. Я налил горячего чая, обильно сдобрив его мёдом и маслом.       – Что это?       – Пей, тебе понравится.       Он протянул руку, не открывая глаз, и я вложил в неё миску, поддерживая её.       – А ты?       – Конечно, я выпью с тобой.       – Горячее.       Что бы он не представлял себе, главное – не удивляться. Я взял миску из его рук.       – Всегда такое.       – Ты знаешь, какой у меня новый приятель?       – Да?       Я постарался придать голосу оттенок лёгкого интереса.       – Тебе бы понравился. Совсем лысый и помешан на купании.       Дэв дёрнул меня завести этот разговор.       Тут выражение его лица изменилось.       – Не уходи, не уходи.       – Я здесь.       Что же ещё сказать, прежде чем новая волна сделает его неуправляемым.       – Ляг, я разотру тебе плечи.       Он неожиданно послушался, и я смог уложить его набок, на свёрнутый полог.       – Жёстко, – пожаловался он тем же капризным тоном.       – Потерпи, потерпи немного.       – Щекотно.       Так вот что чужаки понимают под этим словом.       Руки работают – голова пустая. Благодарение Богини, он забылся, наконец.                     18 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, третий час ночи       Два дня непрерывной борьбы. Встать, растереть, перевернуть, растереть, укрыть, через полчаса втереть согревающий бальзам, дать пить, поменять повязку. Через два часа опять растереть...       Спал Кам урывками, но и в краткие мгновения сна не отпускал караванщика, касаясь его рукой. Это было нетрудно. Трудно было ждать, не тормоша подопечного раньше времени. Тот даже не обморозился. Затягивался порез на ноге и царапины, там, где Ти продирался через терновник.       Он послушно пил, если чашку подносили к губам, и если долго его уговаривать, сжимал холодными пальцами подставленную ладонь. Но не говорил. И не узнавал лекаря.       Но вот однажды Кам встретил осмысленный взгляд. Бледная тонкая рука отвела чашку, бульон разлился.       – Кисточка, – сказал монах очень мягко, – Кисточка, ты ведь слышишь меня, правда?       – Слышу, – отвечал Подарок невнятно и как будто сонно.       Что ты делаешь со мной, Итилах, что ты делаешь с нами обоими!       – Кисточка, ты должен сказать мне, куда ты шёл. Тебя кто-то позвал?       – Потом, – так же невнятно произнёс чужак, пытаясь повернуться на бок и отвернуться от света, – потом... уже поздно...       Он заснул, а монах долго сидел рядом. Вначале он просто радовался, но вот второй голос спросил его:       «Так что же, был там наверху наставник или нет? Или твой ученик опять что-то вытащил из аптечки?»       «Молчи, – сказал себе Кам. – Сегодня я буду благодарить Богиню, а сложные вопросы оставлю на другой день».       Он поправил постель, укрыл подопечного под самый подбородок.       Светлые пряди свешивались на лицо. Дыхание было хрипловатым, но чистым.       – Спи, ученик. И постарайся больше никуда не убегать.                     Путешествие в страну Северных Гор, или Описание Элии и Меории, провинций Данской Империи под рукой Дидана Мудрого, в лето 679       Болезнь проникает в города Империи через порты, торгующие с Иниссой, вместе с купцами и грузами.       Она проявляется вначале жаром, светобоязнью, гнойными выделениями из глаз, затруднённым дыханием, кашлем, сердцебиением, обильной потливостью, сменяющейся ознобом.       В тяжёлых случаях наступает остановка дыхания, носовое и горловое кровотечение, нарушение пищеварения, рвота и отвращение к пище.       Через пять, самое позднее десять дней на коже развиваются красные пятна. Вначале они покрывают лицо и руки, потом всё тело и сливаются.       Возможно уменьшение жара в первые три дня, но далее он опять возобновляется.       Больным необходимо давать обильное питьё, держать их в тёплом помещении, в случае образования открытых язв накладывать повязки. Помогают также еловые ветки, если окурить ими помещение или постель.       И слюна, и кровь, и другие отделения больного заразны. Также заразна и одежда, и посуда, которой он пользуется.       Даже при должном уходе смерть коснётся каждых восьми из десяти заболевших.       Поэтому единственное верное средство новоприбывших купцов выдерживать на карантине. Не позволяя им сходить на берег не менее двух недель. Ежели болезнь обнаружится на берегу, трупы и жилища сжигать.                     25 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, второй час дня       Сиги на Лляну Иса Хиль выдался солнечным. Кам определил, что праздник должен приходиться на этот день. Наверняка. Не зря же с утра в голове у него звучал праздничное славословие.       Данг, на правах больного, сидел на сложенной постели в чисто выметенной комнате. Он ждал кашу из разваренных зерён риса и пшеницы. За отсутствием других приправ монах добавил в неё лекарский тмин и укроп и перетопленный с чесноком жир.       Яркий солнечный свет пробивался даже через слюдяное окошко их домика. На полке, среди чашек и баночек с мазями стояли вербные веточки и свечи, закреплённые в низких плошках.       – Ты знаешь, что сегодня праздник?       – Догадываюсь, – отвечал Подарок, поглядывая на котелок, – а что по этому случаю едят?       – Кашу из зёрен.       Увидев, что лицо ученика вытянулось, монах прибавил:       – ещё едят пирожки с изюмом и сырные булочки. У нас нет лишней муки, совсем нет яиц, но горсть изюма найдётся.       Кто носит каждый день праздничную одежду, не знает праздников. Пока Кам жил в монастыре, он не понимал так ясно, что и пища служит для радости.       – Ещё в этот день делают подарки и просят друг у друга прощения за прошедший год. Я прощаю тебя.       – А я тебя, – серьёзно ответил Кубик.       Кам не мог сказать, ждал ли он чего-то большего. Ели оба молча.       Налив чай в опустевшую миску, Ти откинулся назад, медленно потягивая горячую густую жидкость.       – Кисточка, ты хотел сказать мне, почему ты бежал.       – Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе прямо сейчас?       – Да.                     Вначале умер бродячий торговец, остановившийся в деревне. Его похоронили, и деревенский плотник и гробовщик Хербар вырезал для него деревянное надгробие. Коробку с нитками, лентами и прочей дребеденью трактирщик оставил себе.       Потом заболел трактирщик, его дочь, чуть позже жена. Дочь умерла первой. Коробку сожгли, но все заговорили о море, пока ещё встревоженно, неуверенно.       Потом стали заболевать завсегдатаи трактира, любившие посидеть за кружкой пива у очага.       Все боялись выходить на улицу, в домах жгли еловые ветки и брызгали святой водой.       Потом умер Хербар и стало некому вырезать надгробия.       – Тиэрем, – сказал дядя Палей Энергет, – тебе надо уходить сегодня же. Камни зашей в подкладку. Ты всё запомнил?       – Да, дядя.       В двадцать лет не веришь в то, что умрёшь. Весна уже вступила в свои права, дороги обнажились, и на берёзах раскрылись первые листья.       Ти простился с дядей и легко поднялся на перевал. Он присел передохнуть на камне, как делал это каждый раз, входя в долину или выходя из неё.       И увидел всадников. Одетые в чёрное, они двигались к деревне, как сель, спускаясь по противоположному склону. Под чёрными плащами блестели кольчуги, головы были прикрыты капюшонами с прорезями для глаз. К седлу каждого были приторочены вязанки хвороста и смоляные факелы.       Он видел, как даны окружили деревню. Как стаскивали из домов добро на площадь Схода. Странно, но он потом не мог вспомнить, чтобы на улицу вывели хоть кого-то из деревенских. Наверно, их заперли в домах.       Потом деревня горела. Тяжёлый маслянистый дым плыл над долиной, закрывая синее небо. Соломенные крыши быстро вспыхнули, но стены из толстых брёвен сопротивлялись дольше. Потом остались только печи, чёрные торчащие трубы. Даны ушли раньше.       Потом он спустился на улицу и в тёплой серой пыли, среди пепла, нашёл гривну. Случайно. Он наступил на неё, пробираясь между обгорелых печей. Когда он поднял украшение, молоточки печально звякнули.       Ти надел гривну на шею, не чувствуя, как горячий металл обжигает кожу.       Больше он ничего не взял. Поднялся на перевал и пошёл прочь, стараясь выбирать непротоптанную дорогу.                     – И ты уехал в другой город, в другую страну?       – Нет, – сказал Данг, – я никуда не уехал. Даны перекрыли все дороги. Летом я нашёл старую хижину и укрылся в ней. Охотился, спускался вниз и воровал с полей зерно.       Поля остались неубранными в тот год, и урожай в садах не собран. Когда горели яблони, на землю капал сладкий густой сок.       – Я ничего не оставлял, всегда носил с собой, не зная, где заночую. Несколько раз на меня делали настоящую облаву с загонщиками, но не поймали. Наверно, были и другие беглецы, но я их не встречал. Боялся каждого шороха, каждого следа обутой в сапог ноги.       Сложнее всего было с одеждой. Моя истёрлась, а чтобы найти замену, надо было спуститься вниз. Однажды я нашёл деревню, куда ещё не добрались имперские солдаты. Но живых там не было...       – И ты не заболел?       – Нет, ни осенью, ни зимой. Заставы сняли, когда лег снег. Я перешёл Чёрнолесний хребет и спустился в Лиссас, к морю.       – Никто не заподозрил, откуда ты?       – Я и не скрывал. Всем рассказывал, что из-за данов не смог вернуться домой. И потом, ты видишь...       Он отогнул ворот халата и показал монаху плечо.       – Отметин-то нет. А поветрие оставляло пятна с монету величиной, если кому и удавалось выжить. За такой узор на коже могли и камнями побить. На мне были такие лохмотья, что и нищему зазорны.       А в пояс штанов зашиты дядюшкины камни.       – Я почти не спал. Брался за любую работу. Потом нанялся на корабль.       Монах долил в котелок воды и поставил греться.       – Но какое отношение всё это имеет к твоему побегу?       – Не знаю, – ответил Подарок, засунув за щеку изюм, – я всякий раз как приболею, начинаю ходить во сне. Ты этого разве не видел ещё?       Не говорить же монаху о том, как в бреду он шёл, пытаясь подальше увести от дома смерть, но та догоняла его и, наконец, догнала на другой стороне ручья. И караванщик спросил грубовато:       – А ты опять о своих дважды живущих подумал?       – Не знаешь – не говори, – отрезал монах.       – Брось. Это как упыри, людоеды и люди с тремя глазами. Их никто не видел, но о них говорят. Я сколько лет торговал, никаких дважды посвящённых не видел. Значит – их нет, выдумка одна, чтобы детей и баб пугать.       – Я рад, что ты в этом уверен.       Сказать, что его болезнь излечивается в течение двух недель? И болеют ей в здешних краях только ослабленные дети. Может, это собьёт с него самоуверенность?       Подарок по-другому истолковал молчание монаха.       – Что? Не знаешь, как избавиться от меня?       – Зачем?       – Ты думаешь, что я заразный.       – Не говори глупости. Если ты не заболел сразу, то не заболеешь уже никогда. Этой болезнью. Из этого очага.       – А-а, – Подарок выдохнул через стиснутые зубы.       Теперь надо перетерпеть, как боль, и пройдёт. Я не заболею. Я буду жить, долго-долго.       – Значит, – спросил Ти, – я могу вернуться назад? Отстроить дом, взять женщину из Лисасса и жить на старом месте?       – Конечно.       Только захочется ли жить на пепелище? Не только в Эльских горах добывают цветной камень.       – Так ты это точно знаешь?       – Конечно. Разве я как старший лекарь пустил бы больных чужаков в монастырь? Или я заболел, проведя с тобой столько дней рядом?       Можно сказать, в одной постели.       Солнечные блики на полу переместились. Длинная вышла сказка из истории чужака.       – От твоих ночных хождений тоже есть лекарство. Я дам тебе, сможешь пить понемногу.       Очередную горькую мерзость. Нет уж, хватит быть “подопечным”.       – Когда будет время дарить подарки, учитель?       Данг покопался в своих вещах и вытащил что-то маленькое, завёрнутое в чистую портянку, оглядел и протянул монаху.       Фигурка, вырезанная из твёрдого дерева. Восьмирукая Богиня-целительница, стоящая на цветке лотоса.       – Где ты видел Её?       – На потолке в самом начале. Потом ещё на шкафу в твоей комнате. Только там она не такая.       Воистину. Лицо новой Богини более раскосое, более угловатое.       – Я взял кусок ящика для лекарств, когда ты разбил его. Очень хорошая древесина.       Руки твои – руки целительницы, в глазах твоих – весь мир...       – Спасибо.       Монах держал фигурку в ладонях, чувствуя, что дерево нагревается человеческим теплом.       Непонятно, как ученик отполировал её. Наверно, с помощью воска. Как сумел вырезать незаметно.       – А у меня нет для тебя ничего.       – Ты уже сделал мне подарок.       – Разве?       – Подарил мне жизнь. Трижды, если не ошибаюсь.       – Я лекарь. Это моя обязанность.       – Ну... тогда отдай мне твою вышивку Богиню. Это можно попросить?       – Она не доделана.       Ну вот.       – Но я закончу и подарю тебе.                     Богоданная книга Праздников и Праздничных служб, описание Дня Благодарения Богини за Грядущие Неиссякаемые Блага, Сиги на Лляну Иса Хиль       Празднику предшествует двухнедельный пост, который также обусловлен хозяйственными причинами.       Служба походит в круглом храме, посвящённом возрождающейся Богине. С утра звонят колокола, в храм вносят ветки. Это должна быть распустившаяся зелень, но в тех краях, где находятся монастыри, это чаще всего ветви вербы с жёлтыми шарами. Украшают также специальное “благодарственное дерево”, изготовленное из раскрашенной соломы и ниток.       Читается канон из книги Установления: «И пришли к Богине все твари земные, все гады подземные, все птицы и все существа, которые обитают на просторах земли от юга до запада и поклонились ей. И увидела Богиня, что это хорошо, и благословили каждого заниматься своим делом. Птиц летать в небе и вить гнёзда. Рыб ходить в глубинах морских, зверей бегать по земле и питаться сообразно своим вкусам...» Во время службы каждый монах держит в руках мячик, сплётенный из шелковых нитей, который после службы привешивается над алтарём на отдельном шнуре. Иногда к мячику подвязывается бубенец, и помещение храма наполняется лёгким перезвоном. В этот день подают кашу из замоченных зёрен пшеницы и риса, обильно приправленную острыми приправами, остатки прошлогоднего пива и сладкие пирожки с изюмом, курагой, сыром, маком. Пирожки, прежде чем съесть, принято подбрасывать вверх и произносить благопожелание прилёта птиц. В этот день прощаются долги, старые обиды, накопившиеся за год. Все должны сделать как можно больше подарков, чтобы год был урожайным. Подарки для детей прячут, и младшим послушникам дозволяется бегать по обители, отыскивая свёртки. Принято выпускать из клеток птиц, содержащихся до этого дня в помещении. В кормовых общинах начинается подготовка зерна к севу. День благоприятен для примирения и разрешения споров. Богоданная книга Установлений монастыря Су ги Лоби ба Татхи, 27 канонический список Чтобы изготовить ароматические свечи, необходим взять пять двойных фунтов хорошо выжженного липового угля, три унции селитры, четыре полных чашки воды. Всё хорошо вымешать, добавить фунт две унции росного ладана, полторы унции стиракса, унцию перечного бальзама и три унции масла, неролиевого, бергамотового, лавандового, анисового, розового или другого, какое угодно Богине. Полученную смесь разделить на шарики и катанием придать им форму пирамидок в полтора-два дюйма высотой. 25 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, третий час дня После обеда Данг задремал. Монах укрыл его, постоял, прислушиваясь к сонному дыханию. Хорошо. Ничто не помешает мне теперь. На перевале он решил сжечь все вещи, которые могли бы выдать его среди чужаков. Прежде всего благовония. Зачем они, если нет алтаря? Халат, книгу, алтарную вышивку. Нет. Вышивку он обещал Подарку. Посох и лук. Они не только знаки Богини, но и оружие. Оставлю. Он снял халат, разгладил складки, ещё раз придирчиво осмотрел. Не новый, но вполне добротный. Зашита прореха, оставленная волчьими зубами. И эта, в том месте, где ученик зацепился за гвоздь. Сколько раз говорил – не трогай чужие вещи. Завязки пояса пришлось переставлять – уже во время путешествия. Нижний край протёрся. Но ещё вполне пригодный халат. Может, потом? Тогда я уже никогда не решусь это сделать. Всё же он почувствовал себя грязным и беззащитным, натягивая грубый халат охотника. Слишком короткий. Надо будет опустить пояс. Уже выйдя за порог, Кам понял, что не взял книгу, но не стал возвращаться. Место выбрал заранее – то, где они с Дангом подстерегали коз. Хорошая, ровная площадка над обрывом, с которой видно противоположный уступ. Вначале он зажёг свечи. По одной, пока не выставил все на снегу. Синеватый дым таял в безветренном воздухе. Хороший день. Кам почувствовал, что плачет. Это редко случалось с ним, раза три или четыре за всю его вторую жизнь. Он плакал, вдыхая сладкий дым, поднимавшийся к небу. Я частица Богини, я её шаг, её след. Я ухожу и возвращаюсь, послушен её воле. Чужаки не возвращаются. Они ничего не понимают, чужаки, для них нет правильной жизни, нет правильной смерти. – Эй. Перед монахом стоял Подарок. Даже не стоял, а сидел, опустившись на колени перед кругом горящих палочек. – Эй, что-то случилось? – Уйди, – сказал монах. – Ты будешь кашлять. – Ну и что, – упрямо сказал чужак, – дело привычное. – Уйди, – повторил Кам. – За что же такое наказание, Богиня? Я хочу остаться один. Я не хочу тебя видеть. Сейчас я никого не хочу видеть. Никто не стал бы открыто смотреть, как он плачет. Это неприлично. А свечи таяли, и на снегу вокруг каждой образовывалось тёмное пятно. – Уже иду. Конечно, Кам слышал, что Данг далеко не ушёл. До ближайшей скалы, за которой его не было видно. Пусть. Это уже неважно. Кто-то однажды сказал – каждый плачет о себе. Он аккуратно сложил халат, расправил полы. Нет, пожалуй, лучше будет распороть по швам. Нож он оставил в доме, но это можно сделать и руками. Всё же он оставил. Самый маленький кусочек, не больше, чем он потратил бы на перевязку. Оторванный от верхней части правого рукава, лоскуток сохранял красный переливчатый цвет. Халат залил лампадным маслом и не мигая смотрел, как корчится ткань в огне. Свечи догорели. Золотистые огненные птицы осели чёрными хлопьями. Да, он не сжёг книгу. Неважно. Он ещё жив. Вторая смерть далась ему не легче, чем первая. Теперь он всё должен сделать сам. Любопытная пёстрая птица присела на кусты на противоположной стороне. Повертела головой, оглядывая учинённое человеком, и разразилась трескучей песней. Подлетела её товарка, и обе взметнулись прочь. Сумерки сгущались. Монах не удивился, когда из темноты появилась высокая угловатая фигура. – Пойдём, – сказал ученик. – Пойдём, догорело. – Присядь. Ты сегодня рассказал мне сказку. Я тоже хочу рассказать тебе одну. Не так давно в одном монастыре жили молодые братья, одногодки. Они собирались по вечерам, спорили, читали, играли друг для друга на музыкальных инструментах и думали, что эти споры приближают их к познанию истинной воли Богини. Они решили, что открыли истины, не известные другим. Это были... ты хочешь сказать, что они были еретики? Нет, одной Богине позволительно судить об этом. Они хотели свободно преподавать и изучать искусства. Обучать грамоте кормильцев. Приучать защитников к сосредоточению. И открыть основы знаний чужакам. Не всем, только самым просвещённым, самым понятливым. Уже было решено, что, как только из круга выйдет двое мастеров, они заявят о своих планах в совете. Но дважды посвящённые были против. Ты не веришь в то, что они существуют, дважды посвящённые. Ты их не видел. А я видел. Тогда, тридцать лет назад, старшим из них был первый помощник келаря. Теперь... неважно. Не знаю, правят ли они всем миром, от юга до запада. Но их глаза и руки есть во всех соседних городах, а может, и во всех столицах. Иначе как мы получим ладан, и шелковых червей, и серебро, и олово, и многое другое? Дважды посвящённым наша возня не мешала. Пусть молодые псы бросаются на запертые ворота. Так отбирают самого сильного, самого крепкого и злобного. Нет, это не ещё одна ступень ученичества. Я знаю тех, кто никогда не будет посвящён. Выскочка. Он слишком хорош на своём месте. Ябеда слишком зол, и это делает его глупым. Может быть, Угорь. В меру старателен, в меру сообразителен и любопытен. Хитёр, но без подлости. Птица... острый ум, сжатый слог. Способность понимать людей, сделавшая его странником. Распахнутые глаза, распахнутое сердце. Но он отказался. Такой путь казался нам бесчестным. Мы даже не говорили об этом. Я забыл сказать, истинно преданный монастырю брат донёс обо всём кому следовало. Заговор был раскрыт, главный еретик посажен в мешок. Это такая комната, где нельзя лечь. Я... Он думал, что наказали только его одного. И когда их вывели на поле, братья по выпуску не сразу узнали друг друга. Сон, в котором я опять стою на сторожевой башне с луком в руках. Я прицеливаюсь в человека в красном халате. Я на башне и на снегу тоже я. Стреляю. Одна, вторая, третья стрела уходят в цель. Но человек не падает. Он идёт, идёт ко мне, и губы его шевелятся, словно он хочет что-то сказать. Но я не понимаю ни слова. Остальных не тронули. Они понесли покаяние и были разосланы в другие монастыри. Не сразу, по одному. Без шума. – Пойдём, – сказал Данг. – Руки у тебя совсем холодные. Можешь надеть мой халат, только не ходи в этом отрепье, прошу тебя. Моё выздоровление ознаменовалось ещё одной переменой в нашей жизни. Монах стал сторониться меня. Я лишился не только тёплого тела рядом, но и второго одеяла. Причины? Мало ли что взбредёт ему в голову – неподходящая фаза луны, моё нездоровье, запах. Я сказал ему об этом, но он ответил: – Нет, дело в другом. Мы не сможем сохранить наши отношения. Значит, не следует привыкать друг к другу. Воздержимся. Разве, если ты собираешься в голодные края, надо поститься заранее? Я сказал, что мне следует привыкнуть к этому. – Хорошо. В этот вечер он был особенно податлив. Скорее терпелив. Позволил мне всё, что я просил. Я заснул. Не знаю, долго ли спал, и что разбудило меня – его движения, шевеление одеяла. Он сидел на краю лежанки, совсем прямо, и не смотрел на меня. – Что случилось? Он вздрогнул. – Спи, Кисточка. Я не хотел тебя разбудить. – У тебя что-то болит? – Здесь, – он положил руку на грудь. – Пройдёт. Всё зря. Я ни на что не гожусь. Я не могу быть монахом, не могу быть чужаком. Я тоже сел. Была уже середина ночи, угли прогорели, и было холодно. – Лоло, поедем вместе со мной. Семья дяди примет тебя. Не думай, что я хочу держать тебя взаперти или решать за тебя. Ты сможешь шить, или будешь лекарем, или учителем каты. Конечно, Диделл далеко. Два месяца пути и летом очень жарко. Но это торговый город и там терпимо относятся я ко всем детям Богини. Уж я-то испробовал это на собственной светлой шкуре. Я думал, он будет спорить, как обычно. Но он сказал: – Я подумаю. Как ты называешь меня? Я смутился. У нас всегда было принято давать друг другу прозвища. Лоло – это такой сладкий пряник, покрытый глазурью. – Это потому, что ты пахнешь благовониями. Всегда. Кожа, одежда... вещи в тюках. – Это пройдёт. 27 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, второй час дня Оклемавшись, Ти вернулся к своим обязанностям – обошёл ловушки, и, выбросив то, что уже испортилось под весенним солнцем, принялся коптить мясо. С утра из-под двери валил смолистый дым, выживший монаха из комнаты, и доносились немелодичное бормотание – пригревшись на солнце, ученик начал громко петь. Ну что ж, и чертополох цветёт весной. Голос у него восстановился, хвала Богине. – Можно мне войти? – Давай, закрой дверь. Данг стоял в заляпанном кровью фартуке перед полуободранной козьей тушей, подвешенной за задние ноги к потолку. Он самозабвенно обдирал шкуру. Жёлтый длинный зверь, сидевший прямо под козой, при появлении монаха вскочил и спрятался за ноги ученика. – Садись, – Подарок ткнул грязной рукой в деревянную колоду в углу. – Долго ещё будешь возиться? – Запас карман не тянет. Хочешь попробовать? Полусырое мясо в неположенное время? – Ученик, когда нам дозволяется есть скоромное? – Не хочешь – не надо. Ти свистнул, произнёс несколько непонятных слов, и хорь выбежал на середину и встал на задние лапки, вертя круглой головой. Ти бросил ему обрезок мяса, который зверёк схватил на лету и с урчанием принялся рвать. – Возьмёшь его с собой? – Зачем? Ему и здесь хорошо. – Но будешь жалеть. – Обязательно. Такая понятливая тварь. Ти замолчал и принялся кромсать козу. – Кисточка, на каком языке ты говорил сейчас с хорем? – На своём. – А почему ты не говоришь со мной? – Так ты ведь не понимаешь. И правда, ты сам сказал когда-то – нет смысла учить бесписьменные языки. – Скажи ещё что-нибудь. – Зачем тебе? Южнее Басвемба так никто не говорит. – Просто так. Подарок произнёс несколько фраз, неожиданно протяжно-певучих, обращаясь не то к монаху, не то к хорю. – Что ты сказал? – Ну... это… Удивительно, что Данг сразу теряет способность переводить, когда не хочет. – Короче. – Вот пришёл монах. Ему нечего делать, он пришёл к нам с тобой. Всё думает о себе, а дальше носа не видит. Ты не обиделся? – Нет, нет. Действительно, не видит. Вот твой ученик левша, это ясно. И нож он держит в левой руке, и топор. А ты пытаешься заставить его писать правой рукой. Хорь дожевал свой кусок и крутился под ногами, обнюхивая сапоги. Кам опустил руку и почесал его за ухом: – Смышлёная тварь. Брось ему ещё мясца. Богиня... Только до первого города, до Харонга. Позволь нам беспрепятственно добраться туда. Четверть месяца на спуск и проход через Белые Холмы. Их называют ещё Холмами Снов из-за причудливой формы, которую придал им ветер. Две недели через Зелёную равнину. Нам надо пересечь её после того, как растает снег, но прежде чем наступит весенняя распутица. Потом – Солёная степь. Воду надо нести с собой от одной стоянки до другой. Степь уже в цветах. Подарок вырезает цветы на оставшихся бусинах четок. Вода, трава... жареные суслики. Правильно, что лошадь осталась. Я не имел права никого взять из-под руки Богини без его согласия. Кисточка столько раз рассказывал мне про городской склад что, кажется, сам не верит, что попадёт туда. Он войдёт через южные ворота, а я останусь ждать его за стеной. Когда выйдет, с вещами или без, меня уже не будет там. А если... Перестань. Жил твой ученик без тебя. Не тебе учить его жить среди чужаков. Я знаю теперь его талант – попадать в сеть и выпутываться невредимым. Но я так не могу. Я каждый раз умираю с ним. Пойду один, не спеша. Наймусь в батраки. Ненадолго – там перетащить, здесь перекопать. Дешёвая рабочая скотинка. Меня не узнают, нет. Не потому, что я отрастил волосы. Сумасшедший лекарь изменился, но он ещё не знает, как назвать это новое существо. Пусть Данг строит планы торговли с монастырём. Уверен, дядя запретит ему такие глупости раз и навсегда. Я буду идти и радоваться каждой миле, отделяющей меня от монастыря, каждому дню. И большой путь начинается с первого шага. Кто знает, если я буду жив, то однажды я постучу в твои ворота, Тиэрем Энергет Даффид Дертанар бибу. Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710 Город Харонг стоит на равнине у начала Солёной степи. Город обнесён скверной глинобитной стеной в два человеческих роста. Внутри скучены глиняные же жилища, крытые тростниковыми крышами. Каждый дом снабжён деревянным плетнём, внутри которого образуется как бы маленький дворик, в котором растёт одно-два плодовых дерева, и стараниями хозяев разведён огород. В центре города дворов нет совсем, нет и деревьев. В городе всего две площади, на которых может разместиться большой караван – перед домом правителя и перед казармой. Воды в городе нет, солоноватый источник расположен у северных ворот. Вдоль улиц тянутся канавы для стока нечистот, местами полузасыпанные, так что хождение в тёмное время суток требует особой осторожности. К западу от Харонга в трёх неделях пути лежит Тегет, за ним большой город Биранот, где расположен дворец правителя края. Потом Чиранг, стоящий на перекрёстке и хорошо укреплённый. Здесь дорога раздваивается. На север идёт путь в Инассу и через неё в порты Тёплого моря, на юг в Сиринат с его садами и высокими минаретами. 1 день месяца цветущей вишни Синего года Волка и Яка, третий час дня – Может быть, мы всё же спустимся по другую сторону и попросим проводника и лошадей? – Нет. Этот вопрос, заданный трижды за прошедший день, начал раздражать монаха. – Нас ищут. Хорошо ищут. – Ищут двух монахов, а мы будем просто два чужака. Если хочешь, я сам спущусь в деревню. – Нет. Подарок вздохнул и вернулся к шитью. Он шил для себя рюкзак – большой мешок с лямками, скроенный им из одного из пологов. – Иначе я сотру плечи, это как пить дать. Монах не спорил. Напористый ученик отстранил его от сборов. Он согласился, когда тот предложил вынести из дома охотника всё, что ещё могло им послужить. Нож, топор, одеяла. Монах давно уложил лекарства в специально прошитую сумку, и, смирившись с неизбежностью этой работы, пересматривал и перештопывал бельё. Он чувствовал себя неуютно в короткой куртке, выкроенной, или, скорее, урезанной из хозяйского халата. Так себя чувствуешь, словно забыл одеться с утра. А ведь если их найдут, то всё равно узнают, когда заставят раскрыть тюки. Но всё же он подшил куртку и теперь упорно пытался привыкнуть к коротким полам и узким рукавам. Ти наблюдал за ним, пряча лицо, чтобы скрыть улыбку. Ждали установления ясной погоды. – Шкуры возьмём с собой. Раз уж доме охотника не завалялось даже самой маленькой монетки. – Понесёшь сам. – Нам надо иметь что-то про запас, чтобы выменять на хлеб. – Мне хватит того, что есть. Ти не стал спорить. Он принялся насвистывать – громко и немелодично. В последние дни голос его окреп, и, спускаясь за водой, он даже пробовал петь. Уже недолго. Всё сложено. В глубине тюка лежит деревянная Богиня, и книга надёжно упакована. Ей не страшны ни обыск, ни дождь. Для ученика Кам сшил дополнительные войлочные накладки для сапог. Припасы будут разделены поровну. А посох он понесёт открыто. 1 день месяца цветущей вишни Синего года Волка и Яка, третий час дня Нетерпеливое ожидание проникло в зал заседаний в этот весенний день. Можно было подумать, что от яркого солнца кровь быстрее побежала в жилах собравшихся. Тье Гао отставил пиалу, и все повернулись к нему. – Настало время поговорить о нашем брате, носившем в прошлом воплощении имя Кам ба Хуа. Собравшиеся молча переглянулись. – Что сообщили из Су ги Лоби на Хей ба Тху? – спросил Даи ба Так. – Они нашли его. Тело кремировали. – Гао не стал упоминать, что вместе с телом сожгли и складень, посланный тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нуг Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг, по которому, собственно, вначале и опознали тье Кама. – А второй? Ошибки не было. Тот, кого нашли – немолодой бритый человек в потрёпанном халате – мог быть только старшим лекарем. Если у Гао ба Тху были какие-то сомнения, он оставил их при себе. – Тело было завалено камнями. Следы показывают, что на перевале Кос они выдержали битву с волками. Кам погиб, защищая второго брата. В отчёте было сказано – от переохлаждения, но, возможно, и от полученных ран. – Тогда понятно, как они потеряли лошадь, – Даи отпил из своей пиалы. Удивительно, что у Серой хватило упрямства дойти до родной конюшни. – Второй, более слабый, не мог уйти далеко. Тело его ещё не найдено. – Ты сказал – второй брат? – удивился Нинг ба Тху, хранитель алтаря Богини Путеводительницы. – У него было имя. Кам ба Хуа и его спутник и подопечный Данг ба Хуа перешли в конце второго месяца зимы. Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нуг Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг непрестанно молится о них. – Как они оказались на перевале Кос? – Ги, расскажи нам, что удалось тебе узнать. Привратник встал и медленно заговорил, взвешивая каждое слово: – Сбились с пути. Последний раз их видел живыми в пятый день третьего месяца углежог. Лошадь была с ними. Когда они утром выехали со двора, начался снегопад. – А вещи? Силь ба Хаонг вполне унаследовал хватку своего учителя. – Почти всё испорчено. Промокло, слежалось, погрызено волками. Силь вздохнул и потерял интерес к разговору. Жаль, что вещи не могли сами вернуться в монастырь. Если бы лошадь не была развьючена... Солнечный свет лежал на ярких плитках пола, на ковре, на блестящей чайной посуде. – Для выяснения обстоятельств я обратился к помощи Дан ба Хея. Предсказатель сел перед жаровней и заговорил тонким голосом: – Вижу поле, усыпанное пёстрыми цветами. Солнце стоит высоко в небе. Широкая река медленно катит тёмные воды. – Видишь ли ты людей, Дан? – Нет, никого живого. Вот пробежал суслик. Птица присела отдохнуть на берегу реки. Взлетела, кружит над водой. – Видишь ли ты монахов? – Не вижу. – Может, ты видишь горы, которые позволят нам определить, где ты находишься? – Тут нет гор. Ровное, ровное пространство. Вот стрекоза пролетела над водой. Пёстрая птица схватила стрекозу... – Я уверен, – сказал Даи ба Так, – что со временем мы поймём мудрость истолкования Богини, но единственное, что приходит мне в голову – обоих здесь нет. Что ещё осталось сделать, Гао? – Минг ба Хуа, встань. Данной мне Богиней властью я назначаю тебя старшим лекарем Су ги Хайти ба Татхи. Служи Богине и монастырю всей душой не хуже, чем это делал твой учитель. Горящее лицо Минга не вполне могло скрыть все чувства – удовлетворение и радость от получения звания, грусть из-за смерти Кама. Тихоня, Птица, Перевязка, Упрямец, да и Ябеда тоже... – Силь ба Хаонг, я назначаю тебя временно исполняющим обязанности старшего келаря. Ты должен отчитаться на следующем собрании через неделю о проделанной работе. Когда все встали, Гао подошёл к Мингу и заговорил: – Учитель (Коам) был бы доволен тобой. Скажи, сможешь ли ты чем-нибудь помочь Фу ба Хаонгу? Кто же знал, что последние события так отразятся на старшем келаре? – Уверен, что смогу. Покой и время излечат его. И ещё есть один травяной сбор, который мне рекомендовал учитель... В зале скоро остался только неприметный человек в сером халате – келарь оной из общин, приехавший по делам и задержавшийся из-за болезни Фу. Сегодня он наконец-то уедет. Большая честь для человека из-за стен присутствовать на чаепитии, хотя собрание он просидел в углу, не проронив ни слова. «Мальчик не безнадёжен, – думал келарь, допивая свой чай. – Подождём года два, потом попробуем его ещё раз». Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710 Солёная степь лежит у подножия Белых Холмов, за которыми расположены непроходимые Облачные горы, названные Обетованными разве что в насмешку. Равнина, выстеленная лёсовыми наносами, в тех местах, где Долгая река меняет русло, изобилует крутыми обрывами. Сложена песком и мелкой галькой, равнина заросла вдоль течения реки кустами тамариска, сульхара и саксаула. Растения выше пояса взрослого человека здесь не встречаются. На солоноватой почве растут дикое просо и ячмень. Весной много цветов, но они отцветают быстро, и степь на всём её протяжении становится безжизненной. 17 день месяца цветущей вишни Синего года Волка и Яка, третий час дня Они достигли Солёной степи на семнадцатый день второго месяца весны. Подвернув халаты, перешли по плавучему мосту Долгую реку и поднялись на обрыв. Один нёс котелок, наполненный вороникой. Другой опирался на посох. Степь цвела. Белые, жёлтые, красные цветы до самого горизонта. Ветер перекатывался в зелёной траве.