Колодец истины и Колесо перерождения

      16 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, второй час дня       Кам знал, что Данг питает нежные чувства к кобыле. Но чтобы эта серая зверюга могла привязаться к кому-либо, было удивительно.       Серая заржала протяжно, тихо.       Ти тут же сунул ей кусок хлеба, извлёченный из рукава. Кобыла переступила и опять поставила ногу на зацеп.       – Правая задняя.       – Я тоже так думаю.       – Оступилась на неровном полу.       Монах промолчал.       – Надо обмотать. Чем-нибудь тёплым.       – И обмотать, и растереть.       Серая косилась на опустившегося у её задних ног Кубика, но стояла смирно.       Тот закрепил ногавку и ещё какое-то время стоял, почёсывая мохнатый бок.       Кобыла блаженствовала.       – Идём. Ей надо отдохнуть.       На лестнице монахи встретили спускавшихся нарских путешественников. В толстых шубах мехом наружу, в толстых перчатках, уже готовые к выезду. Те посторонились, пропуская святых братьев.       Проходя мимо них, Подарок без напоминания опустил капюшон.                     Закрыв дверь, он жестом приказал мне встать перед собой и провозгласил:       – Данг Итилах, перед лицом великой милосердной я беру тебя в ученики.       Потом помолчал, чтобы я получше проникся его словами, и добавил:       – Повторяй за мной – я, ученик, буду слушать во всём учителя, подчиняться его словам в действии и бездействии, буду упорен в постижении наук и терпелив в труде.       Я повторил.       – Аминь, – подытожил он и спросил меня уже совсем обычным голосом:       – Чему ты хочешь учиться? Ты ведь уже определился.       – Обращению с лошадью. Так, как ты остановил её в Сороке.       – Этому я не смогу тебя научить.       Вот всегда так.       – Я обучаю Святому Писанию, каллиграфии, стрельбе из лука, дыхательной гимнастике, золотому шитью, умению составлять мази и лекарства.       – Тогда научи меня читать.       Мои слова удивили его.       – Ты совсем не умеешь читать?       – Нет.       – Ты сознаёшь, что сможешь читать только священные тексты Богини?       – И писать.       – Да, конечно. Если удастся найти восковые таблички, чтобы тренировать руку.       Вот она, тайнопись для дяди. Из этого путешествия я вынесу не только подрезанные пятки.       – Может, ты хочешь научиться стрелять?       – Ну, нет.       Монах, кажется, вздохнул с облегчением. Сел поудобнее, скрестив ноги, и продолжал, поворачивая чётки в руке:       – Ты видел тех наров, которые спускались по лестнице?       – Данов?       – Ты знаешь, что это даны?       – Они ведь разговаривали по-дански.       – Ты мог бы с ними говорить?       – Нет.                     Мог бы говорить с данами? Увольте меня. Они стояли тогда в карантинном оцеплении – рыжеволосые, рыжебородые, наглые. Да я шагу им навстречу не сделаю. Никогда не забуду, как они травили меня. Как дикого зверя. Почти год. С весны до весны, когда я перешёл через Чернолесный хребет и спустился в Лисасс. Как я прятался в холодной хибаре, не смея развести огонь в очаге. Полгода жил, гарпуня рыбу и воруя с полей колосья. Озимые поднялись, но убирать их было некому. В ночи по занесённым тропам и льду переходил в другую долину. Данские солдаты так и не смогли меня догнать. Но это не значит, что они не старались. После того как разграбили деревни в долине.                     Я не стал говорить этого монаху. Я сказал – между моим народом и данами была война. Лет десять назад они непрошеными пришли в мой край. И я не люблю их, и они меня не любят.       Он удивился. Наверно, ему в голову не приходило, что бледнокожие тоже враждуют между собой. Хотя жёлтые, наверно, не воюют. Я ни разу не слышал о чём-то таком.                     Он спит, и я смотрю на него. Мой гадальный Кубик. Дар Богини. Не случайно наречено ему полное имя, и это имя само привело его к тебе, милосердная.       Сказал ему – не всё, конечно. Он принял это спокойнее, чем я ожидал.       Я спросил его – можно ли отыскать дорогу через перевал. Он сказал, что проходил здесь осенью и попытается, но надо успеть до снегопадов. Это согласуется с тем, что знаю я. Времени осталось мало.       Нет запрета давать ученикам своё имя, но это не принято. Да, Гао этого бы не одобрил. Итильах – белые кисточки. Но у него действительно белые волосы, топорщащиеся на висках. Богиня свидетельница, я назвал его так не подумав, без умысла.       Это вопрос к предсказателю.       Минг уже месяц без меня. Я молю Богиню, чтобы он смог. Как жалею, что не простился с ним. Ни жестом, ни взглядом. Что плакать по сбритым волосам?       Мой ученик. Ученик еретика. Чему смогу научить его? Чему он сам меня научит?       Данг ходит, переваливаясь с пятки на носок. У меня от такой походки болят ноги. Если есть стол и табурет, он сядет на стол и свесит ноги. Читает с такими ошибками, что больно слышать. Придётся, наверно, всё же заставить его выучить вначале текст наизусть и только потом читать по книге.       Что касается книги – я сам этого хотел. Невольно. Просил, чтобы позволили взять её в последнее путешествие – вот, слушай, как её читает по слогам неграмотный чужак, пересыпая речь нелепыми и неуместными словами.       Ученик уже перешёл на вторую ступень каты и даже перестал загребать ногой в замахе снизу. Хочу попытаться немного поучить его массажу – мне кажется, что должно получиться. Он ведь исток, от это грех отказываться.       Отдал ему его гривну – две половинки, висевшие под халатом. Из-за мнительности никак не мог решиться выкинуть раньше. Он схватил обломки, прижал к лицу. Долго недоумённо разглядывал место разрыва, складывал. И я опять увидел в нём чужака, неразумно привязанного к вещам. Рассердился, не позволил ему крутить в руках железки, и он спрятал их в тюках. Если будет возможность, надо посмотреть, можно ли что-то исправить, но проще заказать кузнецу новую.       Теперь Итилах спит, и, кажется, всем доволен. Сказать ему? Нехорошо обманывать ученика. Промолчу. Если бы я знал наверняка. Но предсказатель не предсказывает своей судьбы.                     Книга, переплетённая в чёрную кожу, была одной из немногих вещей, оставшихся от Иль ба Тиена. Она была мастерской работой, последней, выполненной им. Страницы в одну восьмую, текст, написан синим и красным. Никаких рисунков, но каждая страница, каждая заглавная буква украшена особым образом. Немного золота, коричневый, зелёный, три тона красного. Сто шестьдесят три страницы. Строгая книга, как и полагается Кодексу Мёртвых.       Кам так и не узнал, как удалось старику получить её. Он много думал об этом. Единственное и самое простое – тот взял её у мастера миниатюриста, провожая его. Значит, он знал? Уже тогда? Или ему понравилась книга, которую он захотел сохранить – ведь личные вещи покойного должны быть сожжены.       После смерти Ди ба Хуа новый старший лекарь нашёл её среди медицинских томов. И не смог с ней расстаться.       Зная пристрастие тье Фу к неожиданным посещениям в отсутствие хозяина, он прятал её у Выскочки, без его, конечно, согласия на то. Может, тье Гао и помнил, что детьми они не раз прятали у наставника недозволенные вещи прямо в его комнате под рамой тюфяка. Но молчал. Старый тюфяк надёжно хранил тайну.       Через несколько лет тье Камом овладело безудержное желание самому переплести книги и молитвенники, которыми пользовались его ученики. Пятнадцать книг, одинаковые в чёрной коже, но содержащие разный текст: травный справочник, часослов, книга притираний.       Теперь можно было забрать книгу, но всё равно он каждый раз прятал, когда уезжал в скиты.                     Теперь не знаю, что о нём думать.       Что до винного спирта, который пропал из бутылки, так он мог и сам испариться. Но на это я не сержусь.       Монах сказал, что мы поедем вместе только до конца дороги. Он сказал, что хочет перейти через горы и спуститься на равнину. Это значит, что мы не едем к тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг. Не то чтобы меня это огорчало. Хотя я уже почти привык к образу доброго старика, поливающего капустные грядки и увещевающего окрестных зайцев. Но зачем целый месяц кружить по продуваемым всеми ветрами перелескам и в последний момент искать перевал? Из-за меня?       Он дал мне ещё одно имя. Подарок, Кубик, Кисточка – не слишком ли много для меня одного? Себя он по-прежнему велит называть ллан, то есть учитель. С долгим эль.       Как он морщится, когда я читаю! Голос мой ему не нравится, что ли? Ну так извините, какой есть. Произношу вслух заученный текст, в горле булькает, как в кувшине с пивом.       По ночам он пытается привыкнуть ко мне. Вчера я проснулся и увидел его совсем рядом. На меня он не смотрел. Я лежал не двигаясь, чтобы не спугнуть его, и чувствовал его дыхание на своей щеке.       Он всегда один. Говорит ли он со мной, молится или спит, или идёт, держа за повод Серую, он сам по себе. Как будто поверх халата на тем надет невидимый колючий плащ. Плохая защита.                     19 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, первый час ночи       В середине дня караванщик стал хромать сильнее, замолчал и шёл, держась за ремни, которыми были притянуты тюки. Серая косилась на него, беспокойно прядя ушами, сдерживала шаг и фыркала, стараясь подбодрить. Дорога всё сильнее забирала вверх. Наконец кобыла встала.       – Садись.       Подарок молчал, пытаясь отдышаться.       – Садись, дальше ты поедешь.       И, прежде чем он начал протестовать:       – Впереди деревня.       Это подействовало. Оба старались сохранить видимость отстранённых отношений на людях.       Небо уже темнело, когда они постучали в ворота крайнего дома. Хозяин Сметанка, стоя без шапки у ворот, тревожно осматривал гостей.       – Проходите, уважаемые, что угодно святым братьям? Хозяйка-то ушла к куме с вечера.       Монах в красном проронил:       – Комнату... ужин... жаровню... ужин наверх... и лохань с горячей водой.       Слезая с лошади, Данг болезненно охнул, и Кам подхватил его под руку и сжал кисть: «Не спорь, молчи». Рука Подарка была холодной и влажной. По лестнице ученика пришлось нести, так как он оступался на каждом шагу, словно ступеньки были раскалены. Он не отъелся за дорогу и не отощал, но длинные ноги цепляли за стены.       Сметанка поднялся первым. Лампа осветила пустую, давно не топленую комнату.       Отпустив Подарка – тот тут же уселся на полу, Кам произнёс одними губами: «Раздевайся». И пошёл посмотреть, как устроили лошадь.       Когда шаги на лестнице затихли, Ти стал потихоньку снимать сапоги.       Монах вернулся с синим тюком, в котором, лежал лекарственный ящик. Ти уже снял один сапог и разворачивал портянку.       – Ты что, засыпаешь?       Монах притянул его ногу к себе.       Так вот в чём дело... о дэв... вся пятка и пальцы была покрыта кровавыми пузырями, которые, когда портянка была размотана, быстро слились вместе и набухли. В двух-трёх местах водяная мозоль вскрылась, жидкость капала вниз.       – Вытяни ногу, чтобы ступня не стояла на грязном. Давай второй сапог.       Два громких шипения – и второй сапог снят. Так же, если не хуже.       – Уважаемые, – раздался от двери тягучий голос хозяина, – ужин. И вода вскипела.       – Налей в лохань и неси сюда.       – Если мыться, уважаемые, то у меня и баня имеется...       – Неси быстро и поставь у входа.       И, одними губами: «Подними ноги, не ставь их на пол... ты что, сапоги никогда не носил?»       – У нормальных людей, – сообщил Данг, с ужасом косясь на иглы и ножнички, – у нормальных людей в сапогах носки, а не какие-то тряпки и войлок. Подожди, ты что, хочешь отрезать мне пальцы?       – Нет, только проколю пузыри.       А стоило бы попугать тебя! В кровь сбить ноги. Варвар. Ведь говорил ему, что сапоги велики.       Если ошибается ученик, ошибается и учитель.       Когда монах выложил инструменты на железный поднос, Подарок закрыл глаза.       – Ну, вот и всё. Вноси, любезный, горячую воду.       Хозяин залил в бадью кипяток. Монах промыл и убрал инструменты.       Подарок уверился, что худшее позади.       Сказать ему... нет, не стоит. Применим средство болезненное, но действенное.       Кам насыпал порошок, и раствор окрасился в розовый цвет. Потрогал воду, и, поднеся к Подарку, сказал:       – Возьмись обеими руками за циновку. Покрепче.       Взяв Подарковы ноги, он погрузил ступни в горячую воду. На бледнокожем лице отразилось крайнее удивление, сменившееся недоумением и потом беззвучным криком боли. Лишь тогда Ти дёрнулся, поджав ноги.       – Терпи.       Он удерживал Подарка, пока не убедился, что тот не будет пытаться вытащить ноги из воды. Тогда встал с колен, подложил ему под спину подушку и придвинул жаровню:       – Если вода остынет, подогрей в ковшике и снова вылей в таз. Мне надо позаботиться о Серой.       Когда монах вернулся, Данг почти спал, касаясь ковша одной рукой. Вода безнадёжно остыла.       Кам вытер его ступни, смазал календулой и, свернув из бинтов стельки, обернул пятки.       Отдохнут-заживут.       – Я отнесу тебя в постель, чтобы не пачкать повязку.       Подарок не стал есть. Может, он поест ночью, такое уже бывало. Себя Кам заставил проглотить несколько ложек каши с тыквой.       Ещё один день задержки.       – Мы не пройдём, – сказал вдруг ученик.       – Что ты сказал?       – Мы не пройдём через перевал, если не выйдем завтра.       – Ты не сможешь завтра идти. Твоим ногам надо побыть в тепле и отдохнуть.       – Я могу ехать.       – Выше, – сказал монах, – придётся идти и нести груз. Ты не сможешь, если ноги не заживут. И завтра мы останемся здесь.       – Я смогу.       – Всё, я сказал.       Данг не стал спорить. Отвернулся.       Монах закончил молиться и погасил свечи. Вся подушка была мокрая. Неужто? Да, Итилах не спит и плачет, беззвучно, безутешно. Оплакивает свои ноги? Или предсказанную им самим неудачу в путешествии?       О Богиня, милостивая, милосердная. Нет, так нельзя. Лекарь встал и начал копаться среди снадобий.       Ты же всегда был против, сказал он себе. Но ему надо отдохнуть. И, видит Богиня, мне тоже.       – Глотай, – он почувствовал, как губы сняли облатку с ладони.       Теперь уснёт. Действительно, прежде чем монах успел дочитать канон, он услышал ровное дыхание.                     Богиня, прости мне, ничтожному, все мои прегрешения перед тобой.       Ведь я как песчинка в ладонях твоих. Ни словом, ни вздохом, ни шагом не выйду из воли твоей. Дай силы мне принять замысел твой, коли не могу я постигнуть его по ничтожности своей.       Если меня ждёт бой – дай мне нож.       Если меня ждёт дорога – дай мне посох.       Если меня ждёт работа, дай мне заступ.       Если меня ждёт молитва – дай мне слово.       Ты, отделяющая день от ночи, тёмное от светлого, дурное от доброго, дай мне силу Твоих перерождений. Впиши меня в таблицы твои лёгкой рукой.                     Ночью Данг говорил. Я не прислушивался – он часто бормочет, когда у него жар, но вдруг понял, что узнаю слова. Он говорил на дареме, языке караванщиков. Почему это не пришло мне в голову раньше?       Потому что никакого касательства к чужакам не имел и теперь, хвала Богине, иметь не буду. Их принимает привратник. Они входят во двор, вытягивая шеи, как любопытные птицы, попавшие в силки.       Утром спросил ученика:       – О чём ты плакал, Кисточка?       – Ноги болели.       – Скажи это Тихоне.       Он не понял. Тихоней звали удивительно неспособного и доверчивого мальчика из нашего выпуска, которого потом отослали в Су ги Лоби ба Татхи.       – Скажи это кому-нибудь другому.       На этот раз Подарок молчал дольше, перебирая чётки, и, наконец, произнёс:       – Знаешь, каждый плачет о себе.       Я не нашёл что возразить.       – Обидно, – продолжал он в голос, – обидно чувствовать себя дураком. И ещё моя подумай, раз у меня опять больные ноги, ты будешь обращаться со мной как с косолапыми.       – Нет.       Он всхлипнул.       – Не обращай внимания. Мне в голову приходят глупости скоро-скоро. Ты ведь не сердишься?       – Не сержусь. На каком языке ты говорил ночью?       Он не знал.       – Я хочу, чтобы ты попытался вспомнить. Сиди здесь, а я принесу завтрак.       С лапшой на молоке он обошёлся не без смекалки, но очень необычно – после нескольких неудачных попыток намотать её на палочки просто втянул в себя через край.       Итилах оказался трудным больным. Я запретил ему вставать, чтобы дать ногам отдых. Пришлось просидеть с ним, играя в пальцы и в слова, чтобы отвлечь его от повязок.       Потом он вдруг спросил:       – А почему тот косолапый говорил, что моя надо больше ходить?       – Кто говорил?       – Ну, такой же нар, как и я, в длинном бараке.       Носач. Вот, значит, как. Его собственные изыскания или услуга тье Фу? Этот нар не так-то прост. Благодарение Богине, что уберегла нас.       – Он сказал тебе неправду.       – Обманул?       – А ты думаешь, если растравлять рану, она быстрее заживёт? – похоже, я, как чужак, начинаю отвечать вопросом на вопрос.       Подарок надулся. Он не знал, какую угрозу таило предложение Носача для меня, но переживал предательство. Он засопел, потом рассмеялся, и складки на лбу разгладились:       – Не возвращаться же с полудороги, чтобы моя с ним поквитайся.                     Золотой свод, или Книга постижения мудрости, ответ дающая на вопросы юноши, рекомендована для учеников первой ступени для самостоятельного чтения       Когда сын Богини подрос, она предложила ему единолично управлять небом и землей.       Мальчик отказался из почтительности.       Тогда Богиня предложила ему разделить власть, чтобы он управлял небом или землей по своему выбору.       Сын Богини просил для себя только одну долину, и мать позволила ему распоряжаться этой землей и людьми, как он пожелает.       Прошло некоторое время, и Богиня пришла навестить своего ребёнка.       Что же она увидела? По морю плавали люди на больших лодках и со смехом вытаскивали из воды сети, полные рыб и раковин. По полям шли лошади, запряжённые в плуг, в садах за оградой росли разнообразные плоды.       В каменных домах люди на очаге пекли хлеб, женщины ткали холст, мужчины выделывали и обжигали в огне глиняную посуду.       – Сынок, – сказала Богиня, – когда я оставила тебе эту долину и её обитателей, они не много отличались от коз или зайцев. Теперь же они спят под крышей, возделывают поля и куют железо.       – Да, я это сделал, – ответил молодой бог. – Мне стало жалко тех, кто жил в шалаше и не имел одежды, чтобы согреться, и пищи, чтобы насытиться.       – Сынок, – отвечала Богиня, – они могут счесть себя равными богам. Кто же будет тогда почитать нас и приносить жертвы? Нет, так не будет.       Видя, что мать сердится, молодой бог опечалился.       – Пообещай, что ты не причинишь моим людям зла, – сказал он, – и я сделаю всё, как ты пожелаешь.       – Хорошо, – сказала Богиня, – я вижу, что ты ещё молод, чтобы управлять миром. Поэтому я отправлю тебя в те края, где никто не сможет найти тебя, ни на земле, ни под землей, ни в небе, ни на море.       – Дозволь мне проститься с моим народом.       И пришли Старейшины, и поклонились они Богине и воздали ей хвалу. И понравилось это Богине, она рассмеялась и сказала:       – Хорошо. Ничто из того, что есть у вас, не будет отнято. Но вы поклянётесь, что ничто не будет передано другим людям, чужакам.       – Но другие племена возненавидят их, – сказал молодой бог.       – Пусть куют мечи и учатся защищаться, – сказала Богиня.       И тогда сын Богини отдал старейшинам свой прощальный дар – горсть белых камней, подобных зубам дракона.       – Посейте их вокруг поселений, и вырастут стены, непроходимые для врагов ваших.       Старейшины поклонились и вышли.       И молодой бог отправился в изгнание, откуда не возвращался никогда, никогда.       Стены же монастырей – непроходимы для врагов. Они напоминание о тех днях, когда были даны секреты, и о том, что ремёсла должны сохраняться и передаваться в тайне.                     Он сказал – беру тебя в ученики до конца нашей дороги. Что он имел в виду? До того, как мы доедем до скита Четырёх Благоприятных Ветров? До того, как мы вернёмся обратно? Пока я не сбегу?       Что-то тут не так. Монах спросил меня – знаю ли я дорогу через перевал. Значит – мы едем в сторону Солёной степи, через Очарованные холмы. Там ветер и дождь выточили из скал причудливые фигуры. Разве за перевалом есть монастыри? Никогда не слышал об этом.       Он хочет учить язык Рамаренга. Учить – не то слово, повторять выученное когда-то. Смешно, когда он, надув губы, тянет: «Сколько стоят эти жёлтые персики?» И вдруг застывает, не зная, как продолжать. Торговец из него не вышел бы. Да и покупатель тоже, возвращаться ему с рынка с пустой корзиной.       Зачем ему это – он сам жёлтее любого персика. Но над этим грех смеяться.       Я сам учусь читать медленно. Буквы-то выучить было легко, все 54 слога и конечные. Трудно складывать их в слова.       Теперь я понимаю, почему дядя так долго сидит над своими книгами. Посмотрит, потом отложит и задумается. Нелёгкая работа!       Проще было бы, если бы учитель позволил мне писать. Но лишней бумаги нет, а в книге между строк писать мне не позволяется.                     21 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, третий час ночи       Это открытие показалось лекарю настолько важным, что он разбудил Подарка.       – Скажи мне, как тебя зовут?       Сонный Ти посмотрел на учителя с подозрением.       Опять? А он-то обрадовался, что монах больше не задаёт дурацких вопросов.       – Как тебя зовут? Если я приеду в твою страну, как мне спросить о тебе?       Уже полегче. Хотя ради этого не стоит будить другого человека в самой середине ночи.       Подарок сел, поджал ноги (он так и не выучился сидеть на пятках, и ноги всегда ему мешали):       – Вначале надо доехать до города. Динаракделл, дом купца Даффада Дертанара. Рядом с Рыночной площадью, ближе к Староскладской пристани. Спросишь Тиэрема Энергета Дертанар бибу.       – А можно спросить просто господина Бибу?       Данг рассмеялся.       – Бибу – это только слово сын. Приёмный сын господина Дертанара. У него ещё несколько своих сыновей и дочерей и многочисленные племянники.       Дети купца засыпают под щёлканье счетов. Так что тебе, Энергет, не на что рассчитывать в смысле наследства или какой другой поддержки штанов.       – Значит, тебя зовут Тиэрем Энергет?       – Можно сказать и так.       – А что это значит?       – Энергет – рыжий. Так всех моих родственников зовут... звали. Отца, дядю, братьев. Родня матери Бихат – медвежьеголовые. А Тиэрем – моё собственное имя.       – Оно что-то значит?       Монах решил не давать мне сегодня заснуть?       – Так звали одного героя. Он был родом меориец и вёл войну.       – На стороне эльцев?       Странные обычаи этих чужаков.       – Нет, против эльцев. Но он выиграл.       Не понимаю, как можно назвать ребёнка именем врага-победителя. Хотя война была несколько сотен лет назад, победители и побеждённые давно живут бок о бок, заключив дружественные договоры и перемешавшись.       – Зачем тебе? Меня устраивает, как твоя меня называешь.       Все называли меня по-своему. Мать – Хромоножка, потому что после падения в шахте я несколько лет хромал. Товарищи по играм – Длинные руки, потому что я и хромой мог повалить любого из них. Потом я был просто Белокожий, Длинный, Чужак. Потом – Энергет. Потому что так же звали моего дядю, который торговал с купцом Даффадом Дертанаром.       Как же объяснить это тебе? Монах подумал и сказал:       – Если бы ты дал мне имя, как бы ты назвал меня?       – Чем твоей не нравится имя?       Тем, что не могу выбрать из двух, явного и неявного, сказал голос внутри монаха. Но вслух тот произнёс:       – Почему не нравиться? Мне просто интересно.       – Ну... моё имя не подойдёт. Не бывает желтокожих с такими именами.       Что можно придумать в середине ночи? Пустая моя голова!       – А как тебя называла мама?       Он сказал – мама, не мать. Звучит почти нежно. Откуда мне знать, как меня называли. Упрямец – это прозвище мне дали ещё на первой ступени ученичества, потом... зря я завёл этот разговор ночью.       – Не помню.       Повисла тишина. Подарок посмотрел на монаха с сожалением. Не помнит своей матери, своего дома. Бедняга. И сказал:       – Может, к тебе пошло бы имя торговца из Харонга, Талиба. Он торгует шерстью и шерстяными коврами на углу Глиняного рынка.       – А если кто-то увидит, что я не Талиба?       – Мало может быть. Знаешь, для других жёлтые на одно лицо.                     Теперь наши отношения обрели некоторое равновесие, день и ночь. Я могу вечером получить лишние полчаса, если найду занятие для Кисточки.       Сегодня понял, что могу сказать ему: «Ты знаешь, мне бы не хотелось, чтобы лошадь привыкала к разным рукам. Поэтому я буду сам чистить и кормить Серую, а ты принеси пока соломы». И он послушается.       Он осваивает третью кату. Но заставляю его повторять вторую и первую. Ката без слов – это нечто новое. Значит ли это, что искусство Богини доступно любому однорожденому?       Моё предложение говорить на языке караванщиков горячо принято. Наверно, ему приятно слышать родную речь. Нет, просто хорошо знакомую речь. Он говорит бегло, легко подбирая слова – то, что никогда не давалось мне. Но насколько правильно он говорит?       Его усердие в чтении достойно похвалы. Но успехи невелики.       Кисточка хорошо умеет слушать. Если позволить ему вырезать (а он изрезал уж почти все бусины на чётках, изукрасив их изображениями цветов, птиц и каких-то физиономий), то будет слушать спокойно. Нет – будет вертеться, словно сидит на угольях.       Я спросил – кем бывают мои соплеменники в тех местах, где он бывал? Кисточка сказал – где как. В Харогне они бывают кем угодно, в Хараме уважаемыми купцами. А дальше к западу корзинщиками, погонщиками скотины и подметальщиками.       Я не умею плести корзины. Что же я буду делать, Богиня?                     Рамариты определяют любовь как песню, как танец, как течение реки. Они называют двенадцать видов любви, сменяющих друг друга на протяжении жизни человека. Начинают с привязанности ребёнка к матери, далее идёт дружба, любовь юноши и девушки (но только до первой брачной ночи). Особняком стоит любовь к родному городу, отношения посвящённых и богов, страсть стяжательства и договор господина и слуги. Потом идёт любовь супругов в браке, долг отца в отношении сыновей и снохи в отношении свёкра и свекрови. И, наконец, самхата и санабхата – понятия, переводимые как всеобщая любовь и любовь ко всему живому.       Любовь разделяется по силе – страстная любовь и спящая любовь, по продолжительности, по наличию телесного касания (ата – прямое касание, триву – скрытое касание), хотя ортодоксы считают, что касание есть всегда.       Существуют отдельные трактаты, посвящённые способам применения специй, запахов, устройству ложа и дарению подарков. Рамариты считают, что эти знания являются лишь дополнением к учению, но именно они и привлекают посторонних слушателей и создают дурную репутацию этой секты.                     23 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, первый час ночи       – Я не смогу показать тебе, что такое любовь.       – Я понял, это не делается по заказу, – кротко ответил монах. Голос прозвучал глуховато. В натопленной бане было душно, пахло мылом и притираниями. Дом Дуба в Холмах был достаточно богат, и баня располагалась отдельной пристройке.       Нет, никогда не буду смеяться над чувством стыдливости у чужаков. Как он не хотел раздеваться передо мной в первые дни, так я не могу заставить себя прикоснуться к нему. Хотя сам же уговаривал его сделать этот «опыт». Данг отказывался несколько раз, и вдруг согласился сегодня.       – Не хочешь снять всё это?       – Нет.       – Тогда сядь рядом со мной.       Ти лежал на широкой скамье, застеленной полотенцем. Он выбрал баню как наиболее удалённое от дома место, куда не скоро явятся хозяева. Если вообще решаться их побеспокоить. И откуда не будет слышно криков, если кто-то из них забудется.       – Постарайся меня не убить.       Это ещё одна глупая шутка или ты, правда, опасаешься меня? Монах сосредоточенно молчал. Он чувствовал себя глупо, неуверенно. Надо прекратить.       – Давай я разомну тебе плечи.       Когда Данг начал больше двигаться, стало заметно, что плечи у него неровные. Старая травма бедра перекосила таз, следом за ним и спину. Два месяца косолапой походки только усугубили проблему. Это было малозаметно неопытному взгляду, но монах каждый раз сердился – всё было можно исправить по свежей травме, а теперь только поддерживать, чтобы не стало хуже. Руки работают – голова пустая. Кам растёр плечи чужака, растёр ему спину...       И тогда Ти перевернулся навзничь, разогретый, возбуждённый, притянул монаха к себе горячими руками, побуждая лечь вплотную, и произнёс незнакомым, хриплым голосом:       – Расслабься и подожди. Сейчас придёт.       И это пришло. Словно падение с высоты в тёмную воду, в ночь, в безумие. Грех – это всегда падение.       Руки, удерживающие твои руки. Крик, застывший в гортани. Чужое лицо вплотную к твоему лицу, чужие губы, касающиеся твоего плеча. Темнота. Влажная жара натопленной бани.       – Не двигайся, полежи спокойно. Ты в порядке?       Говорить не хотелось. Некоторое время они лежали рядом, не касаясь друг друга, но ещё чувствуя тело другого как продолжение своего.       Я так долго носил в себе идею о том, что прикосновение исцеляет. Оказывается, варвары давно уже это поняли и пользуются дарами Богини в обычной жизни, не задумывась о том, что прикоснулись к чуду.       – Тебя кто-то научил этому? – спросил Кам.       – Да.       И это было давно.       – Кто?       – Неважно. Ты его не знал.                     14 день месяца голых сучьев Синего года Волка и Яка, первый час дня       Монах понял, что видел этого человека. Он видел всех караванщиков в день праздника. Чужаки стояли во дворе, а две группы учеников – на стене наверху. Привратник по одному отводил чужаков в сторону, а тье Ан привязывал к мишеням. Подарок был третьим и единственным, кто в этот день стоял во дворе без шапки. Единственным светловолосым. Хотя нет... был ещё седой старик, их наставник.       Чужаки сбились в центре двора, предчувствуя что-то страшное. Четверо мужчин в грубых меховых куртках и шапках мехом наружу. Один из них держал что-то в руках – дорожный ларец или коробку с бумагами. Женщины в пёстрой одежде. Та, что постарше, куталась в шаль. Молодая плакала. Темноволосый темнокожий юноша что-то ласково говорил ей, обняв за плечи.       Ученики сосредоточено молились. Сиги на Хель ли Тенасу – важная веха на пути к взрослой жизни. Старший лекарь тоже молился, о них и о себе, но чувствовал себя спокойным – какой бы путь не указала Богиня, это был путь к свободе.       Как странно было теперь внутренним взором видеть черты Подарка, отпечатанные памяти, но не распознаваемые тогда. Когда привратник потянул светловолосого за рукав, он сердито выдернул руку. Все заволновались, старший что-то сказал – наверно, приказал не спорить. Тогда он быстро подошёл к темнокожему и тронул за плечо. Они обменялись взглядами, может быть, парой слов, и белобрысый покорно пошёл за Ги ба Хин навстречу своей судьбе.       Темнокожего лекарь видел и после, когда проверял мишени. Зима, мальчик из группы Ан ба Хаи, безошибочно всадил ему стрелу в жилу на шее. Чужак умер легко, не осознав своей смерти.       Сомнений нет, это и был его приятель. Наверно, такой же любитель сладкого и лентяй. И ещё была девушка...       Кам долго думал, сказать ли Кубику? Решил промолчать.                     Монах шагал, держась за ремни лошадиной упряжи. Вчерашний сырой туман лёг на дорогу скользкой ледяной коркой. Кам шагал и думал: почему меня сорвало? Я страстный, я резкий, Богиня свидетельница, я давно знаю о себе. Я и маску себе выбрал такую, чтобы было попроще притворяться. Но тут что?       Данг сонно покачивается в седле, для него затемно «слишком рано». Да и не спали полночи. Он не страдает и не подозревает, кажется, что заставил страдать меня. Что это? Опыт многих отношений? Кто знает, в каком возрасте и как часто чужаки... Нет, не так. Не вижу я в нём этого опыта.       Попробуем с другого конца. Новая практика, возможно, разрешённая – нигде не видел я прямого запрета отношений между братьями. Женщина – другое дело, земное воплощение Богини, она неприкасаема. Мы спим одетыми, не трогаем друг к друга в срамных местах, не показываем своего возбуждения – каждый с молодости умеет бороться с ним, а косолапых, если они оказываются упрямы или агрессивны, кастрируем. Не убиваем, нет, зачем зря расходовать хороший материал.       Но новый опыт не стоит такой бури страстей. Много лет назад, путешествуя в начале весны в отдалённый скит в неподходящее время, я попал под лавину и выжил – это был яркий опыт, его невозможно было бы повторить, но в нём не было страстей и смятения. Я привязался к чужаку. Это неразумно. Он ответил – потому, что одинок и потому, что среди варваров чувства выражаются открыто. Не больше. Вернётся к своим и забудет обо мне. Может быть, и я забуду.       Я воспользовался им. Он воспользовался мной. Узнал ли я что-то новое о моём последнем ученике? Скорее я узнал что-то новое о себе самом. Не очень приятное.       Узнал ли чужак что-то обо мне? Он любопытен и до краёв наполнен запретными знаниями. Его давно уже следовало… убить, чтобы он не мог вынести их за пределы монастыря. Возможно, я нарушил волю Великой милосердной, и теперь мои знания тоже запретны, хотя, видит Богиня, я не собираюсь ими делиться с посторонними.                     22 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, третий час дня       – Бросай снежки в меня. Смелее, ты не причинишь мне вреда. Бросай же, быстрее. Так, теперь другой рукой. Собери все.       Возможность использовать чужака как партнёра в работе с посохом явилась монаху неожиданно. Скорее, она пришла в голову Подарку, который, проделав очередную кату, спросил самым почтительным тоном:       – В монастыре не принято наносить удары и можно только угрожать?       Теперь защищался Подарок. Он разделся по пояс, одежда всё равно не спасала от болезненных тычков, которые следовали за каждым промахом. Нет, он не запросит пощады. Но дыхание он уже сбил.       Чужак очень упорен, даже во вред себе. Но никогда не выкладывается полностью.       – Достаточно. Оботрись снегом и одевайся.       – А что, – спросил Подарок, когда они уже шли дальше, по обе стороны лошади, – тота тье руководит монастырём или есть кто-то более святой?       – Святые не руководят.       Способность задавать нелепые вопросы не уменьшается в Кубике, а, кажется, только увеличивается по мере обучения.       – Кто же руководит?       – Келари управляют хозяйством, наставники – монахами, смотритель алтаря отвечает за проведение обрядов.       – А кто торгует с другими монастырями? С деревней?       Монаху потребовалось время, чтобы понять вопрос.       – Монастыри не торгуют.       – Не может быть! А откуда же они берут ладан, шёлк и бумагу... я многое видел.       – Вот и забудь об этом.       Данг помолчал, ничуть не обиженный, потом произнёс:       – А я бы мог предложить им очень выгодный договор...       – Ты хочешь вернуться на галерею Защитников? Забудь и помолчи.       Малое предупреждение. Некоторое время оба шли молча, потом он предложил:       – Расскажи что-нибудь, а то у меня язык так и чешется.       – Сейчас не время. Мы и так опаздываем. Надо дойти до деревни, а то придётся ночевать на снегу без костра.       – Ты знаешь, что будешь читать вечером?       – Я всегда знаю, что читают перед алтарём.       – Прочти мне сейчас, я постараюсь запомнить.       У чужака бывают умные мысли. Невыученную молитву не прочтёшь. Сумасшедшему Каму ещё не приходило в голову в голос молиться в лесу.       Хотя Богиня прямо не запрещает молитву, идущую от чистого сердца.       И они продолжили спуск, распевая на два голоса канон. Распевая – слишком громко сказано. Монах читал первый голос, Подарок шёпотом повторял второй.       Закончен день – благослови его Богиня.       Что было хорошо, что было плохо – смешай, и пусть из этого ты вылепишь новый день.       Закончен труд – благослови его, Богиня.       Что было тяжело, что было сложно – смешай и дай мне завтра новую работу.       Закончен путь – благослови его, Богиня.       Дороги все идут к порогу, и новый путь лежит за дверью утром...       Деревья молчали. За чёрными стволами разливался и ширился закат, и пёстрые облака цеплялись за вершины Обетованных Гор.                     Кубику тридцать. Столько же было и мне, когда я получил второе имя. Иногда мне кажется, что Богиня намеренно показала его мне – вот какую я жизнь мог бы прожить за стенами. Если бы ушёл тогда.       Я сделал опыт любви и получил совершенно неожиданный результат. Воистину, у чужаков смешаны день и ночь, далеко и близко. Я действительно не смогу жить среди них. Неважно.       Вот какую жизнь мог бы прожить На. Нет, глупости. Я никогда не позволил бы Птице иметь надо мной такую власть, если бы он выжил.       Он, чужак, держит себя так, как будто у него есть право. Варварская самоуверенность пополам с невежеством.       Я спорю с самим собой. Иногда мне кажется, что во мне ясно разговаривают двое – тот, кто ушёл, и тот, кто остался. Наверно, если действительно свихнусь, буду очень болтливым сумасшедшим.       Но где среди них я, кто я? Давно уже не юноша с горящими глазами, мечтавший о равенстве и работе во славу Богини. Уже не совсем свихнувшийся старший лекарь, поборник всякой скверны, то есть противник.       Пёс остаётся псом, даже если отрезать хвост и уши. Но кто может сказать тогда, какой он породы?                     25 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, второй час ночи       Последний дом служил жильём углежогу Дымарю и стоял на краю Облачного Леса. Дом был настолько мал, что состоял из одной комнаты. В углу в деревянной клетке зимовали три курицы и облезлый рябой петух. Привязанная за ногу козочка топталась рядом.       Святым братьям отвели почётное место на деревянном настиле. Подали грубую кашу из овсяных зёрен и остро приправленный морковный салат.       – Достань сыр, – попросил Данг одними губами, но Кам показал – «нет».       – Хозяевам, – просительно протянул Подарок, но получил только ещё одно «нет» и предупреждение.       Хозяева не ели – то ли из почтения, то ли из-за того, что гостям могло не хватить. Пожилые мужчина и женщина сидели рядом, очень прямо, и молча смотрели на пришельцев.       Посторонние редко проходили мимо их хижины, ещё реже кто-то останавливался здесь на ночь.       Выпив жидкий чай и, громко приказав ученику достать постели, хотя хозяева и предлагали им свои одеяла, монах вышел из душной комнаты на улицу. Горы придвинулись совсем близко, над тёмными зубцами в морозном воздухе горели звёзды. Звёзды – к урожаю гороха.       Серая, оставленная под попоной у порога, хрустела соломой из хозяйских запасов. Заслышав монаха, она подняла голову и тихонько заржала.       – Вот какова бедность, – подумал Кам, но вслух не сказал ничего, – лошадь сейчас проедает недельный запас стариков.       Завершив вечерние процедуры, монах вернулся в дом. Хозяева ещё не ложились. Нет, благодарю, лошадь прекрасно переночует во дворе.       Жаровня бросала отсветы на закопчённые стены и совсем не грела.       Данг уже устроился под пологом. Когда монах потряс его за плечо, чтобы тот подвинулся, в ответ донеслось невнятное бормотание.       – Радуйся тому, что ночуешь под крышей, – прошептал Кам на ухо ученику.       – Твоя колешься, – сонно ответил Подарок.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Облачный перевал, лежащий на высоте 5,5 тысяч футов и проходящий между вершинами горы Кос и Лев, отделяет внутренние отроги Обетованных Гор от выхода на Зелёную равнину. Проход здесь в зимнее время весьма затруднён как из-за крутизны дороги, так и потому, что с севера и северо-запада налетают снежные бураны. В течение нескольких часов температура стремительно падаёт, видимость сокращается до расстояния вытянутой руки. В первом месяце зимы мы насчитали 10 солнечных дней, во втором и третьем по 12, в четвёртом только 8 дней, когда небо было ясным.                     Снег пошёл, как только мы вышли за пределы Весёлой долины и начали подниматься на перевал горы Кос. Густой, липкий снег приходилось стряхивать с одежды, иначе он замерзал тяжёлым комом. Здесь, во внутреннем кольце монастыря дороги обрывались и начинался крутой подъём. Где есть подъём, есть и спуск.       Из-за снегопада на пять шагов ничего не видно. Даже неутомимая Серая двигалась с трудом. Я тащил её за повод, Данг цеплялся за ремни на седле или ковылял сзади. Конечно, пятки у него полностью заросли, иначе он лёг бы в первый же день.       Огня не разводили, не столько опасаясь быть обнаруженными, сколько потому, что невозможно найти сухой хворост. Еды много, и я не слишком заботился о рационе, ели досыта. Хуже с водой. С вечера я наполнял флягу снегом, и за ночь в палатке он таял. Полог отсырел и плохо согревал нас.       Ночью слышали далёкие раскаты грома, сопровождающие снежную бурю. Это так испугало моего спутника, что он не мог есть и дрожал, хотя согрелся под пологом. Заставил его четыре раза прочесть защитный канон, потом гром утих, и мы смогли уснуть.       Горы, казавшиеся издали сплошной стеной, изрезаны оврагами, или заросли непроходимыми для лошади колючками. Мы отступали на скользких склонах, разворачивались и снова пытались пройти. На второй день мы достигли безлесного пояса, и любому наблюдателю были бы видны как на ладони. Но шёл снег. Данг впереди, закреплённый верёвкой, и нащупывал палкой камни, чтобы не провалиться в трещину под снегом. Потом ученик сказал, что лошадь чувствует под снегом щели. Пустили вперёд Серую. Не столько потому, что я в это поверил, но потому, что оба были слишком измучены.       На третий день мы все ещё не провалились в трещину и все ещё поднимались. За ночь наша одежда не успела обсохнуть. Лошадь останавливается все чаще, я не мог сказать, из-за трещин или ради подлого норова.       – Всё это уже было, – сказал Подарок на вечернем привале. Мы остановились, когда серый туман сменился полной тьмой. – Тогда тоже шёл снег, а потом мы вышли к монастырским стенам.       – Молчи, – сказал я ему, – и молись.       Колесо ещё не повернулось. Богиня, неужели все это только для того, чтобы мы тоже вышли к серым стенам?                     Богиня, великая милосердная, путеводительница, защитница слабых, покровительница странников, глаза твои – звёзды высокие, голос твой – раскаты грома, небо – нетленный плащ твой, всадница барса и дракона, водительница колесницы, хозяйка огня земного и небесного, укажи нам дорогу истинную, дорогу ближнюю, и дай силы идти своим путём. И исполнится воле твоей, даруй нам тёплый кров и покой.                     Караван шёл несколько дней под снегом. Из-за непрекращающейся бури мы не решались остановиться на бивак, из-за плохой видимости не могли оглядеться. Все уже поняли, что Делл сбился с пути. Лошади устали, но мы не могли уменьшить груз, и вынуждены были посадить на фуры женщин и старого Аханка. На последнем привале было решено идти вниз по долине в надежде найти какое-либо жильё по течению реки.       Мы могли бы пройти, не заметив монастырь, но тут над нами словно раскрылись чёрные крылья.       – Смотри, – Рам остановился, указывая вверх, на скалы. Я чуть не упал, наскочив на него.       Когда мы поднялись и постучали, ворота распахнулись сразу, точно нашего появления ждали. Конечно, они видели нас со сторожевых башен.       Во дворе ветер утих, но снег продолжал сыпаться. Старуха Метелица славно выбила перину в этот день.       – Мы странствующие торговцы, – произнёс на местном языке Делл, – мы заблудились в буран. Просим вашего гостеприимства для себя и лошадей.       – Входите и располагайтесь – ответил человек в красном, отворивший нам ворота. Богине было угодно указать вам правильный путь. Мы покажем вам, где разместить лошадей, телеги, и где вы сами можете отдохнуть и обсушиться.       Затем он сказал несколько слов своему помощнику, и паренёк в полосатом халате побежал прочь и исчез за снежной пеленой.       Ворота закрылись, и мы очутились в узком дворе, образованном внешней и внутренней стеной. Я посмотрел вверх, и можете мне не поверить, увидел кусок ясного голубого неба среди снеговых туч.       Я счёл это добрым предзнаменованием.                     27 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, пятый час дня       – Послушай.       Данг дёрнул монаха за рукав, чтобы тот остановился.       – Послушай. Там, за нами.       Уже несколько часов они шли в наступившей темноте по верхним лугам, пытаясь найти, нет, не спуск или хотя бы его подобие, но пригодное место для стоянки.       Снег всё падал. К вою многодневной пурги примешивался далёкий жалобный плач, заунывный и печальный.       Лошадь беспокойно переступала на месте, поджимая уши. Она явно показывала, как не нравится ей это путешествие.       – Знаю, – сказал монах, – это волки.       Долгий снегопад заставил их выйти на охоту, но пока не ясно, кого они гонят.       – Развёдем костёр.       – Топливо на шестьсот футов по склону ниже. И всё мокрое.       Монах до боли высматривал в белой мгле скалу, пещеру, какое-то укрытие. Но вот мелькнула широкая тень. Тут же слева взвыл одинокий волк, и справа ему ответили несколько голосов.       Нет, не показалось. Хвала Богине. Высокая раскидистая сосна с широкими сучьями. Зелёные игольчатые кисти под снегом как причудливые цветы.       – Кисточка, быстро лезь наверх. Я подам тебе тюки.       Когда вещи были подняты, Кам надел на приплясывавшую Серую боевое снаряжение – ногавки с шипами, кожаный набрюшник и защищающий морду шлем. потом подвязал попону. Подарок выбрал в тюках топор и встал рядом с ним.       – Драться будем?       В глазах азарт, капюшон откинут. Ни малейшего почтения к опасности.       – Лезь обратно, – сказал монах, – и молись. Когда я скажу, зажжёшь лампадку.       «Вот ещё», – подумал Ти, но не сказал ничего вслух.       Волки подходили широким полукругом. Их было хорошо видно. Они не спешили. На равнине, в глубоком снегу у добычи не было никакого шанса.       «Раз-два-три», – отсчитал про себя Кам, и тут они бросились с разных сторон. Бесшумно и стремительно, поднимая клубы снега, волки неслись к дереву.       Серая кобыла заржала и встала на дыбы.                     Золотой свод, или Книга постижения мудрости, ответ дающая на вопросы юноши, рекомендована для учеников первой ступени для самостоятельного чтения       Однажды Богиня перетирала зерно, чтобы печь хлеб, а её маленький сын играл рядом. Когда мать ушла в дом, чтобы замесить тесто, он подошёл к ручной мельнице и стал крутить ручку, чтобы каменные жернова вращались. И божественная мельница стала перемалывать мир. Она стирала в порошок горы, будоражила озёра и сминала край звёздного неба.       Когда Богиня увидела, что натворил мальчик, она рассердилась, отняла у него мельницу и выкинула её. Ребёнок заплакал. Втулка выскочила. Мельница развалилась, и нижний жёрнов упал на землю, так возникло круглое озеро. Верхний же полетел свободно и стал крутиться. Он вертится и по сей день.       Крутящееся колесо – один из краеугольных символов деистов. Несомненно, это старинный солярный знак. Оно обозначает круговорот десяти миров, смену врёмен года, реинкарнацию и жизненный путь отдельного человека. В виде диска с отверстием в середине оно изображается на южных воротах храма.                     27 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, первый час ночи       Подарок рубился, стоя спиной к дереву. В правой руке у него был топор, в левой – вынутый из сапога нож. Он слышал, как слева отбивается посохом монах. С другой стороны крутилась лошадь, никому не позволяя подойти к себе. Пять, шесть, восемь серых тел уже лежали на окровавленном снегу.       Дрались сосредоточено, молча. Серая волна откатывалась и наступала снова. На смену выбывшим волкам подходили новые.       И так – пока мы не выдохнемся настолько, что не сможем отбиваться.       – Зажги лампаду, – сказал монах.       Зажги костёр и помолись за меня...       Где же я найду сухой хворост, чтобы зажечь его?       Лампада... масло... огонь!       Цепляясь за кору, обдирая пальцы Ти полез наверх. Вот она, в сером мешке, как и все алтарные принадлежности. Он рванул завязки зубами, стащил варежки...       – Держись, учитель!       Конечно, вот и сухой трут. Масло в плошке вспыхнуло, и Подарок выплеснул его вниз, в морду крупному чёрному самцу.       Один, второй, третий...       Пролившись в снег, масло продолжало гореть, освещая поле боя. Несколько волков катались, пытаясь сбить огонь со спин.       Хромой вожак, увернувшись от лошадиных копыт, отступил и завыл, призывая свою поредевшую свиту.       Волки ушли беззвучно, растворившись в снежной круговерти.       Монах тяжело опирался на посох. Рукава его халата были прокушены в нескольких местах, из раны на боку в сапог капала кровь. И, хуже всего, он задыхался. Всего-то час работы, пусть и после дневного перехода.       – Посвети мне. И достань из синего мешка бутыль с обеззараживающим бальзамом.       Вначале – лошадь. Монах крепко привязал её к развилке, чтобы не было беды. Снял доспех, обтёр бока, снова надел попону. Ни царапины. Молодец, девочка.       – Дай нож.       Ти с ужасом смотрел, как монах отхватил заднюю ногу волка и бросил её лошади, которая принялась рвать дымящееся мясо.       – Ты цел? Волки не укусили тебя?       – Нет.       Всё же он осмотрел Подарка. Потом прижёг собственные раны. На боку скорее когти, чем зубы. Надо наложить повязку, но с этим можно подождать.       – Пойдём отсюда, – произнёс Данг просительно.       – Нет, останемся здесь. Помоги мне перекидать волчьи тела подальше. Стае будет чем заняться, если они вернуться.       Подарок насчитал пятнадцать волков. Троих он зарубил сам, ещё двух обгорелых прикончил сейчас.       – Всё.       Монах выпрямился и оттер пот с лица.       – Я хочу увидеть место сражения при свете дня.                     Монаху снился сон, в котором он вместе со своими братьями по году находился в тренировочном лагере.       Раннее утро. Их группа, десять человек, по пояс голые, стоят в тренировочном дворе напротив такой же группы ласок.       У ласок преимущество в подготовке. Они только ухмыляются, глядя, как псы пытаются выполнить все положенные стойки каты.       Шаг, ещё шаг, поворот. Это похоже на танец, но от каждого движения потянутые мышцы взрываются.       Теперь то же, но в контакте. Вот это самое интересное. Упрямца бросают на утоптанный песок. Раз, другой, третий.       Как, ты ещё не понял? Вставай быстрее.       Слева и справа дела идут не лучше. Выскочка и Кузнечик чаще падают, чем отбивают удары.       Почему у ласок волчьи морды? Если это маски, то зачем длинные клыки и мохнатые лапы с когтями вместо рук?       Волки щёлкают зубами, а старый вожак наблюдает за новичками из-за их спин. Вставай. Быстрее.       Держись, Упрямец, это вопрос чести, вопрос жизни. Шаг, ещё шаг, поворот. Волки отступают и возвращаются вновь.       У самого старательного вырастет волчья шерсть и хвост.                     Не человеческое это дело спать на ветке дерева. Что я, ворона какая-то?       А монаху нипочём. Пристроился в развилке, запахнул плащ, от ветра отвернулся. И даже не привязался. Караванщик слезает с сосны, осторожно перехватывая затёкшими руками.       Раннее серое утро, неразличимое за пеленой падающего снега. Кривые березы, кривые осины на склоне. Лошадь, увидев человека, тихонько заржала.       – Несчастные мы с тобой оба, – сказал ей Ти, протягивая припрятанный в рукаве кусок.       Лошадь приняла мягкими губами сухарь и захрустела.       – Куда мы идём? – спросил её караванщик. – Ты не знаешь? И я не знаю.       Лошадка покивала головой, выпрашивая ещё один сухарь, потом поскребла ногой по снегу.       – И есть здесь зимой нечего, это ты права, – согласился Подарок.       Некоторое время он стоял, вглядываясь в снежный сумрак и няно похлопывая Серую по шее, потом стал распутывать узлы на верёвке.       Лошадь не мешала ему, наклонив голову.       – Иди, – сказал Подарок. – Иди, Серая. Если дойдёшь до деревни, живи там спокойно. Если найдёшь людей, приведи их сюда. Может, они придут раньше, чем волки растащат наши трупы.       Он присел, опираясь спиной о ствол. Поплотнее завернулся в войлочный плащ.       Серая стояла рядом, словно не веря, что верёвка уже не удерживает ее.       – Иди, иди же, – повторил Ти и оттолкнул лошадь.       Отойдя на несколько шагов, та принялась раскапывать снег в поисках прошлогодней травы. Потом отошла ещё дальше и вдруг, всхрапнув, понеслась прочь быстрой рысцой.       Некоторое время Ти прислушивался, пока не уверился, что не слышит её шагов. Тогда он уронил голову на руки и заснул у подножия дерева.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Кедры, встречающийся изредка на верхних полях, достигают здесь необыкновенных размеров, так как при достаточном количестве воды и солнца они не имеют соперников. Вероятно, птицы заносят семена на такую высоту, но существует местная легенда, говорящая о том, что сама Богиня высадила их здесь для своего избранного народа.       Из смолы изготовляется бальзам и ароматические свечи, хвоя пригодна как для специальных блюд, так и для изготовления снадобий. Кедровые шишки содержат многочисленные орешки, которые лущат. Из них изготовляют масло, а также едят их, и даже в малом количестве они утоляют голод и жажду.       Найдя подобное дерево, туземцы украшают его ветви лентами, бусами и другими дарами. При этом считается благоприятным загадывать желания.       Деревья и сами являются как бы воплощениями Богини, их раскинутые ветви представляют её руки, а зелёные и зимой кроны символизируют бессмертие. Кедры не рубят, нарушившего это правило святотатца ждёт суровое наказание. Но если дерево валит ветер, его со всей предосторожностью распиливают и переносят вниз. Прочная древесина идёт на изготовление различных хозяйственных вещей и предметов культа. Правила требуют, чтобы нашедший подобное дерево сообщил старосте деревни, и тот передаёт эту весть в обитель.                     Сквозь сон я слышал, как лошадь фыркает надо мной. Потом она ушла, опять вернулась. Подошла к мне, начала обжёвывать плечо халата. Я отпихнул неблагодарную скотину, открыл глаза и увидел монаха. Глаза его были обведены чёрными кругами, а на руке, которая трясла меня за плечо, тянулись свежие красные царапины.       «Укусы», – тупо подумал я.       – Где лошадь?       – Только что была здесь.       Монах опять закричал, подзывая Серую – этот крик я и принял за ржание во сне, потом побежал в ту сторону, откуда мы шли вчера, потом вернулся.       – Я привязал её, – пробормотал он, скорее самому себе, чем мне.       – Могла и отвязаться.       – Встань, – когда я поднялся, он вытянул из сугроба верёвку. Поднёс конец к глазам и долго выглядывал что-то. Наконец спросил очень мягко:       – Ты отвязал её?       – Отвязал, – сказал я, – можешь меня за это ударить. Ты подумал, что ночью волки могли загрызть ее, пока мы оба сидели на дереве?       – Ты отвязал Серую и она ушла, – повторил он, не слушая меня.       – И пусть, – что тут было скрывать. – Может, хоть лошадь выйдет к людям. Они увидят её и пойдут нас искать. Может, успеют. Я знаю случаи, когда заблудившихся в горах находили ещё живыми.       – Дойдёт, – согласился монах. – Эта тварь пойдёт прямо в монастырь. ещё бы знать в какой, ближний или дальний? Но она дойдёт, можешь не сомневаться.       – Хоть кобыла останется в живых.       – Так ты лошадку пожалел? – продолжал он всё тем же отстранённым тоном, – да уж, бедное животное. Тварь эдакая, она ведь не собьётся с дороги. И братья пойдут нас искать. С собаками, с ласками... Они все склоны прочешут от Су ги Лоби ба Татхи до Кос. Ха-ха-ха...       – Что ты смеёшься! – спросил я его, так как мне это ха-ха очень не понравилось, – может, они и нас найдут.       – Найдут, – повторил он, – найдут. – И вдруг схватил меня за руку: – Все насмарку, понимаешь? Я двадцать лет ждал случая, чтобы уйти! Богиня, почему так?       Он притих и сказал мне совершенно спокойно:       – Но ты не бойся. Я успею тебя убить.       – Убить? – я выдернул у него руку и отступил. Чёрт, нож я ему отдал вчера.       – Убить. Прежде чем нас привезут к тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг.       И тут всё встало на свои места. Как в игре в «жмурки», когда снимают с глаз платок. И еда, и лекарства, и медленное продвижение.       – Но почему ты мне не сказал?       Монах не слушал. Он сел в снег, снял шапку и начал расшнуровывать гетры. И всё время тихо смеялся, словно вспоминал что-то очень забавное.       Я постоял немного и пошёл искать место для лагеря.                     Богиня, великая, милосердная... Нет! Неисповедимы твои пути. Всё просчитал, все расставил по местам. Письмо тье Фу, двойной полог, мешочек с железом... И вот сижу на последнем перевале, в трёх днях пути от монастыря, с тюками, учеником и без лошади.       Не говори, что не знал. Я знал, но я не мог представить, что он отпустит Серую. После того как она на его глазах затоптала десяток волков. Неисповедимы пути твои...       Может, лошадь всё же заблудится в горах? Нет, эта скотина умеет находить направление и в пургу. Куда она пойдёт? До одного монастыря – три дня, до другого – две недели. Если идти по дороге.       Богиня, пусть она идёт к дальнему монастырю!                     28 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, третий час дня       Ти удалось найти площадку ниже по склону. Окружённая кустами, она давала достаточную защиту от ветра и топливо.       Наверху он увидел, что монах уже не сидит в снегу, бессмысленно посмеиваясь. Встав посередине поляны, тье Кам совершал странные прыжки, зажав в одной руке красный халат. Он скакал вокруг дерева, цепляя рукавами халата за сучья, и у подножия валялись несколько волчьих трупов, принесённых им обратно.       Один из трупов монах волочил по снегу за собой за задние лапы. Потом снял с дерева тюк, вытащил из него портянку и стал рвать на мелкие клочья. Бросил, вынул мешочек с корицей, стал сыпать на землю...       – Ты что делаешь?!       Кам обернулся на крик. Он был в одном белье, лицо блестело от пота, головная повязка сброшена и под ней торчит сивая щетина.       – Бесполезно, – сказал он подбежавшему Подарку, – здесь не хватает одного трупа. Трупа старшего лекаря, и желательно в парадном халате.                     Я заставил его переодеться в целую и сухую одежду и помочь мне перетащить тюки к стоянке. Потом поставил полог. Зажёг огонь, полив сучья маслом.       Тёплая еда и питьё оказали на учителя успокаивающее действие. Его потухший взгляд перестал блуждать. Я немного ободрился, потому что мне уже начало казаться, что припадок с ним приключился от укусов бешеных волков. В этом случае у человека изо рта начинает течь слюна, а позже он бегает на четвереньках и кусается, если раньше его не забьют из жалости. Допив чай и вернув мне миску, монах уселся поудобнее и произнёс:       – Ты знаешь, что напишут в хрониках? В месяце зимних бурь старший лекарь Кам ба Хуа и его подопечный косолапый... Нет, его ученик... Я ведь дал тебе полное имя... – он помолчал, пожевав губу: – И находившийся у него в учении Данг ба Хуа перешли под рукой Богини Путеводительницы. Тебе нравится?       – Очень, – сказал я. – Всегда мечтал о такой смерти.       – А разве ты не хотел попасть в скит Чётырех Благословенных Ветров к тота тье?       Мы рассмеялись, потом он спросил серьёзно:       – Кисточка, куда уходят мертвецы? У чужаков, я хочу сказать.       – Не знаю, – сказал я, – я ещё не умер. Но точно знаю – обратно никто не возвращается.       – Погаси костёр, – приказал он сердито. – Нам не к чему привлекать к себе внимание.       Я разбросал ветки. Они давали больше дыма, чем тепла. Мы оба залезли в полог. Он заснул, я знаю это по его дыханию. Я лежал рядом и думал. О нём, о себе.       Всё же он хотел меня убить. Одна лошадь – слишком мало на двоих, чтобы пересечь Зелёную Равнину. Он спрашивал – знаю ли я дорогу через перевал. Значит, если убить, то после перевала. Но мы ведь ещё не спустились с верхних лугов.       Монах, бегущий из монастыря. Да, наверно, у него в голове что-то очень нехорошо. Я с первого дня это знал. Бежать от такой кормушки, где ты на всём готовом и ученики так и смотрят в рот... А что, я сам хотел бы остаться?       Если бы он сказал мне раньше. Есть столько способов скрыться. Чёрт с ними, я бы примкнул к тем данам, которых видел у подножья Палатки. До перевала.       Холодно. Нам предстоит ещё одна холодная ночь, с костром или без него.       Я прижался к нему, пытаясь согреться. Он проснулся, заворочался и подставил мне плечо. Я долго не мог устроиться в промёрзшей одежде. Он накрыл меня полой своего халата. Немного тепла, немного любви в этом краю смерти.       – Я не могу отключить твоего сторожа, – признался монах, дыша мне в лицо, – иначе ты замёрзнешь насмерть. Но подожди, я разотру тебя.       Так действительно теплее, хотя мазь и воняет премерзостно. Какие удивительные руки – сильные, ловкие и такие маленькие. Меньше моих.       Я удержал его ладони в своих, когда он опять лег.       – Ты обещал меня научить этому.       – Да, – сказал он, – но не сейчас.       – Не сейчас.       – А ты ведь не ответил мне урок, ученик.       Последний раз он задал мне текст в тот день, когда мы стали подниматься на перевал. Это был благодарственный канон Путеводительнице. Богиня знает, что от него осталось!       – Не сейчас.       Мне показалось, он улыбнулся. Его отросшие брови щекотали мне щёку.       – Завтра. После утренней молитвы.       Хорошо, когда тепло. Когда поел досыта и спишь в сухой постели. Но если ты устал, то сойдёт каша на воде, полусырой войлок и полная неясность в завтрашнем дне. Хорошо, когда ты не один на один с этой неясностью.       Мы лежали, прижавшись друг к другу – то, чего он никогда бы мне не позволил прежде, и монах выдохнул мне в лицо:       – Не бойся. Я успею убить тебя. Перебить горло ладонью – это легко.       И не больно. Так он хотел сказать.       – Ты хочешь, чтобы я пообещал то же тебе?       Ты сам боишься, хотел я сказать ему. – Ты не успеешь. Неважно. Я знаю, что смогу. Мне не хотелось говорить об этом, и я сказал: – У нас ещё неделя, а то и две, пока лошадь доберётся туда. Потом два дня на сборы и неделя не переход обратно. За это время Богиня всё может переменить. – Ты говоришь удивительные вещи. Спи. И я уснул, успокоенный и примирившийся. 1 день месяца зелёных трав Синего года Волка и Яка, второй час дня Монах вытряхнул содержимое обеих седельных сумок на разложенный плащ и сидел, перебирая, перекладывая, разглядывая каждую вещь. Полог придётся бросить. Что-то из лекарств – обязательно. Сколько сможет нести Данг? А ты сам, по колено в снегу? Одежду. Топор долой – вполне можно обойтись ножом. Подарок наблюдал за разделом имущества, не скрывая сожаления. Ему было жаль каждую отложенную вещь. – Давай завернём в полог и закопаем. – Закопай. Ти ушёл вверх по склону и отсутствовал довольно долго. Потом вернулся. – Заложил камнями. В пятидесяти шагах от красной скалы, если смотреть на дерево. Пойдем посмотришь. – Не хочу. – Надёжно заложил, волки не заберутся... – Я верю. Отдохни, если устал. Подарок присел, оттёр рукавом лоб. Снял варежки, вытер ладони об халат и спрятал руки в рукава. – Расскажи мне о Богине. – Нет, – сказал монах, – сегодня я расскажу тебе другую историю. Однажды в монастыре, неважно в каком, внутри стенам жил монах. Он хотел уйти, но не мог этого сделать. Нельзя просто сказать: «Не хочу больше жить за стенами». По должности своей, а брат этот был лекарь, он даже права не имел надолго выезжать. Но он часто спрашивал Богиню, как ему поступить. И вот Она сказала: «Уходи». И тогда монах стал думать. В лазарете на излечении находился один защитник... Защитники, знаешь, это такие дьяволы, которых ты видел в деревне. Там они были в масках, чтобы их не узнали крестьяне. То есть чтобы не узнали, что это святые братья. Защитники ездят в походы и привозят еду, чтобы и им, и тем братьям, что живут внутри стен, было что кушать. Так вот, тот защитник был совсем плох. В одном из походов ему попали по голове, и лекарь решил, что сможет выехать с ним за стены, сказав, что хочет показать подопечного лекарям других монастырей. Поднимется на перевал, перёйдет через горы и уйдёт. А больного брата он собирался убить. Потом, неважно почему, план не удался. Тогда лекарь вспомнил об ещё одном брате, который, можно сказать, попал в монастырь случайно. У вас есть эти... кубики, кости, которые бросают? Чтобы гадать, что выпадет, да? – Нет, мы их используем для игры. – А ещё на чём-нибудь вы гадаёте? На лепестках цветов, полете птиц, козьих внутренностях? – Ты гадал на мне? – спросил тихо Данг. В голосе его не было обиды, только печаль и изумление. – Ты тоже так гадал? – Да, – ответил Кубик тихо. – Удачно? – Нет. Все они умерли. Кам помолчал, точно забыл, о чём говорил, потом продолжил. – Я давно хотел спросить тебя. – Да, учитель. – Что ты сказал мне, тогда, на галерее. Подарок удивленно посмотрел на него: – А я что-то сказал? Холодный ветер, задувающий в щели. Мальчишки в полосатых халатах, блестящий медный нож... – Ты вспомнил. – Да, – сказал Данг и слово в слово повторил свою фразу. И перёвел. – Глупо, правда. – Нет, – сказал Кам, – не глупо. Если бы ты не сказал ничего, я, может, выбрал бы другого чужака. А ты заинтересовал меня. Хотя фраза не содержала пророчества. – Так вот, монах собрался взять свой пропуск и выехать из монастыря. А чтобы никто не подумал, что он не вернётся, он взял с собой лошадь. – Не понимаю. – Это была особая лошадь. Лошадь того защитника, я говорил тебе о нём. Лошадь старшего двадцати, командира. Самая сильная, самая злобная и хорошо обученная скотина в отряде. Её вели в монастырь втроём и оставили потому, что никто не мог с ней справиться. Но у монаха был козырь... в рукаве, я правильно сказал, да? Он знал, как справиться с лошадью. Кам вытянул руку и щёлкнул пальцами, чтобы показать, что он имеет в виду. – Такую лошадь мог взять только сумасшедший. А монах хотел, чтобы его считали сумасшедшим, потому что у него внутри стен был один враг. Лекарь не любил его с детства, тебе неинтересно, почему. Монах замолчал и уставился перед собой. «Вот это и самое интересное, почему», – подумал Ти, но вслух сказал: – Что дальше? – и прибавил после паузы, – учитель. – Они выехали за стены, якобы чтобы посетить тота тье. Монах думал, что сможет быстро перейти через Разбойничьи горы. А чужака бросит, как только пройдёт перевал. Чтобы чужак не мучился, замерзая в горах, монах решил убить его. Но всё пошло наперекосяк. Монах слишком понадеялся на себя. Пришлось ехать через всё жилье, с чужаком и всеми вещами. Потом монах решил, что пройдёт через западные горы и бросит чужака, как только пройдёт перевал. Он решил, что не будет его убивать, выделит ему половину еды и полог, может, даже нож и котелок. Но чужак думал по-своему. Он украл нож. И ещё он очень много ел. Монах отдавал чужаку свою порцию каши, чтобы сушить сухари, но чужак воровал сухари из тюка. Подарок опустил пылающее лицо и закрыл его ладонями. – Осталось немного, потерпи. Потом, неважно почему, монах привязался к пропуску и взял его в ученики. В монастыре сильно смеялись, если бы узнали об этом. – А потом моя отпустил лошадь. – Я сам виноват, – сказал монах, – я должен был предвидеть, что ты её пожалеешь. После всего, что ты видел, в пути и прошлой ночью, после того, как тебя кидали, кусали и лягали. Ты такой – с этим ничего не поделаешь. Ты не знал, что лошадь после боя приучена возвращаться. Всегда-всегда. Проблема в том, что я не знаю, к какому монастырю, к какой конюшне она пойдёт, наша Серая. Если к ближайшей – то нас найдут через три дня. Или через три недели. Тут ничего нельзя сделать. Они выпустят ласок – это будущие защитники, но они уже большие, лет по пятнадцать, и прочешут все перевалы от Святой горы до горы Кос. – Твоя сердится на меня? – Нет. Попробуй этот тюк, ты сможешь его нести? Как ни странно, слова ученика и чужака ободрили меня и вселили надежду. Нет, надежда – неправильное слово. Скорее, уверенность и решимость действовать. Данг отказался двигаться с места до окончания снегопада. Не спорю. Я тоже не знаю, куда идти. Почти весь день посвятили сборам, увязке тюков и дележу поклажи. Еды слишком мало и больше за время нашего бездействия не стало. Мне одному хватило бы... Да. Остаётся надеяться на чудо. Я не верю в то, что Богиня дарует нам стократный хлеб, который не уменьшается, сколько ни отрезай, но почему бы ей не послать зерновой склад? Забота ученика о моём здоровье удивительна. Он опасается, что я не в своём уме и это связано в его представлении с волками. Пришлось показать ему, что раны мои не так страшны. Он не успокоился, пока сам не осмотрел повязки. Руки его – горячие руки целителя, но он не желает это признавать. Остаток вечера он потратил на то, чтобы из сухой ветки вырезать себе ложку. Я разрешил. Надо попросить его вырезать такую же для меня, чтобы тренироваться в «дерам-дни». Ночью у него был лёгочный приступ. В темноте, под пологом, я мог только растирать ему точки в основании большого пальца и молиться. Что бы ни было причиной – напряжение, перетряхивание всех вещей или сухой холодный воздух, это моя вина. Я негодный лекарь, негодный путешественник. Но не буду предаваться отчаянию. На следующее утро снег прекратился, и мы увидели вдалеке за снежными полями чёрную полоску. Там кончается горы и начинается спуск на равнину.