ОБРУЧЕННЫЕ С ВЕТРОМ: САГА «МОРСКОГО ВОЛКА»

«Море не прощает слабости, Чимин-и.

Но оно преклоняется перед теми,

чья кровь горит общим огнем.

Ты можешь бежать от меня к горизонту,

но твой запах всегда будет указывать

мне путь домой». — Мин Юнги.

Порт-Роял задыхался от зноя, но в кабинете Верховного Адмирала Мин Юнги всегда царила прохлада. Стены, обитые темным дубом, хранили запахи дорогого табака, старой бумаги и легкий, едва уловимый аромат горького шоколада — естественный запах Юнги, который он привык держать под жестким контролем, как и всё в своей жизни. В свои тридцать два года Мин Юнги был самым молодым адмиралом в истории имперского флота. Его называли «Белым Штормом» — не за цвет волос, которые были черными как смоль, а за безупречную белизну его мундира, которая оставалась чистой даже после самых кровавых абордажей. Юнги стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на гавань. Там, покачиваясь на лазурных волнах, стоял «Центурион» — его гордость, 74-пушечный линейный корабль. — Ты снова работаешь до рассвета, мальчик мой. Юнги не обернулся. Он узнал этот голос из тысячи. Тяжелые шаги, шуршание дорогого шелка и запах старого бренди и кедра. Лорд Торнтон. — Море не спит, милорд, — спокойно ответил Юнги, наконец повернувшись и слегка склонив голову в знак уважения. — И враги короны тоже. Торнтон подошел ближе и положил тяжелую ладонь на плечо Юнги. Для всех Торнтон был грозным политиком, «железным канцлером» морей. Но для Юнги он был человеком, который забрал его из трущоб после гибели родителей, который оплатил его обучение в академии и который защищал его от нападок старых аристократов, презиравших «выскочку без родословной». — Юнги, сколько раз я просил тебя? Вне залов Адмиралтейства я для тебя просто отец, — Торнтон мягко улыбнулся, и в его глазах блеснула теплота, которой Юнги верил больше, чем навигационным картам. — Ты сделал невозможное. Ты очистил северные пути. Король в восторге. — Я лишь выполнял свой долг, — Юнги чуть заметно расслабился под этой ладонью. Единственный человек в мире, которому он позволял прикасаться к себе так фамильярно. — Твой долг почти исполнен, — голос Торнтона стал тише. — Осталось последнее дело. Ты получил приказ о перехвате «Испанского золота» у рифов Погибших? — Да. Мы выходим завтра на рассвете. Торнтон кивнул, его взгляд на мгновение стал жестким, но тут же смягчился. — Будь осторожен. Эти бумаги, что ты нашел в прошлый раз... доказательства заговора в совете... они наделали много шума. Многие хотят твоей головы, Юнги. Обещай мне, что не будешь рисковать собой зря. Ты — всё, что у меня есть. Юнги почувствовал укол вины за свою обычную холодность. — Обещаю, отец. Я вернусь с победой. Если бы Юнги знал тогда, что эти слова станут его последней клятвой чести, он бы вырвал себе язык. Шторм начался внезапно. Океан, еще вчера ласковый, превратился в кипящий котел. «Центурион» сражался с волнами, как раненый зверь. Юнги стоял на мостике, вцепившись в леера. Вода заливала лицо, соль щипала глаза, но он не уходил. Он ждал появления испанского конвоя. Согласно данным Торнтона, они должны были пройти именно здесь. — Адмирал! — закричал сигнальщик. — Корабли на горизонте! Но это не испанцы! Юнги вскинул подзорную трубу. Его сердце пропустило удар. Из тумана выходили три фрегата под королевскими флагами Британии. Его собственные силы. Те, кто должен был быть в резерве у Порт-Рояля. — Это 3-я эскадра? Что они здесь делают? — Намджун (тогда еще просто лейтенант, которого Юнги только начал примечать) стоял рядом, его лицо было бледным. — Сигнальте им! Спросите цель прибытия! — скомандовал Юнги. Ответ пришел не флажными сигналами. Ответ пришел громом пушек. Первый залп прошил «Центурион» насквозь. Дерево трещало, крики раненых утопали в шуме шторма. Юнги отбросило взрывной волной. Он поднялся, сплевывая кровь, и не мог поверить своим глазам. Его расстреливали свои. — Адмирал! Смотрите! — Намджун указал на флагман подошедшей эскадры. На капитанском мостике чужого корабля, защищенный от брызг навесом, стоял Лорд Торнтон. Он не выглядел напуганным или ошибившимся. Он смотрел прямо на Юнги. Спокойно. Холодно. Так смотрят на инструмент, который стал слишком острым и начал резать руки хозяину. В руке Торнтон держал свиток. Юнги знал этот свиток — это были те самые доказательства предательства в совете, которые он нашел. Теперь он понял всё. Заговорщиком был не совет. Заговорщиком был Торнтон. А Юнги был единственным, кто мог его разоблачить. — Повернуть пушки! — закричал Юнги, но голос сорвался. — К бою! — Сэр... — Намджун посмотрел на него с ужасом. — Мы не можем стрелять по флагу Короны. Это измена. — Измена уже совершена! — Юнги выхватил саблю. — Они пришли убить нас! Но команда медлила. Моряки смотрели на корабли, с которыми они еще вчера пили в одном порту. Этой заминки хватило. Второй залп снес бизань-мачту. «Центурион» начал крениться. Юнги не помнил, как его взяли в плен. Помнил только удар по голове и холодную воду. Он пришел в себя в казематах форта, который сам же укреплял год назад. Его руки были скованы тяжелыми цепями, мундир превратился в лохмотья. Напротив, за дубовым столом, сидел Торнтон. Он пил вино. — Зачем? — это было единственное, что смог выдавить Юнги. Его горло пересохло от морской соли и крика. Торнтон вздохнул, ставя бокал. — Юнги, ты всегда был слишком прямолинеен. Ты нашел то, что не должен был. Ты стал слишком популярен в народе. «Белый Шторм»... Герой... Знаешь, как трудно управлять героем, который верит в такую чепуху, как «честь»? — Я верил вам, — Юнги дернул цепи, и металл впился в запястья. — Я считал вас отцом. — И я любил тебя как сына, — без тени иронии ответил Торнтон. — Именно поэтому я не убью тебя сегодня. Хотя официально ты уже мертв. Адмирал Мин Юнги погиб в героическом бою с пиратами. Весь город будет оплакивать тебя завтра. Торнтон встал и кивнул палачу, стоявшему в тени. Тот вытащил из жаровни раскаленный добела железный прут. На конце прута была вырезана буква «П». — Но я не могу оставить тебя безнаказанным за твою «измену», — продолжил Торнтон, подходя ближе. Его голос стал ядовитым. — Ты хотел служить закону? Теперь ты сам станешь вне закона. Палач сорвал остатки рубахи с левого плеча Юнги. — Клеймите его, — приказал Торнтон. Когда раскаленное железо коснулось кожи, Юнги не закричал. Он стиснул зубы так, что послышался хруст. Запах паленой плоти заполнил камеру. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как внутри Юнги что-то окончательно и бесповоротно умирало. Его верность, его вера в людей, его «честь» — всё превращалось в пепел. Торнтон вышел, даже не обернувшись. Юнги остался в темноте, глядя на свои окровавленные руки. В этот момент в его душе родилась тьма, которая была чернее самого глубокого океана. Он еще не знал, что через несколько часов Намджун, чудом спасшийся с «Центуриона», подкупит стражу. Сейчас был только Мин Юнги — человек без имени, без чести, с клеймом на плече и ледяной жаждой мести, которая будет греть его следующие пять лет.

~ ⚓ ~

Океан помнит всё. Он помнит кровь, смешанную с солью, и крики тех, кого предали свои. Пять лет назад воды у берегов Порт-Рояля окрасились в багровый, когда флагман королевского флота пошел ко дну по вине тех, кто сидел в высоких кабинетах Адмиралтейства. План Торнтона по созданию «мертвого героя» рухнул в ту же ночь. Намджун, чудом уцелевший после бойни на «Центурионе», не оставил своего командира. Гроши, собранные верными матросами, и сталь клинка у горла продажного стражника открыли двери казематов. Когда Юнги, шатаясь от боли и лихорадки, вышел на свободу, город еще спал, не зная, что «Белый Шторм» восстал из пепла. Узнав о побеге, Торнтон пришел в ярость. Чтобы скрыть свое преступление, он переписал историю за несколько часов. Утренние газеты вместо некролога о герое вышли с аршинными заголовками об измене. Адмирал Мин Юнги был объявлен дезертиром, который продал государственные тайны врагу и поджег собственный флот, чтобы замести следы. Мин Юнги стоял на корме тонущего судна, глядя, как огонь пожирает его прошлое. Это не был бой с пиратами — это была зачистка, которую устроили свои же, чтобы отправить свидетелей предательства Торнтона на дно. Лорд Торнтон, человек, которому он доверял как отцу, лично подписал приказ о его казни, обвинив в государственной измене. Юнги лишили имени, орденов и чести. Его клеймили раскаленным железом — буква «П» на плече жгла не так сильно, как осознание того, что вся его верность короне была лишь разменной монетой в чужой игре. — Капитан, прыгайте! — голос прорезал шум пламени. Это был Ким Намджун. Его первый помощник, Альфа, чья преданность была тверже алмаза. Намджун не просто помог Юнги сбежать — он инсценировал его смерть. Пока королевские ищейки искали труп адмирала среди обломков, Намджун тащил на себе раненого командира через джунгли к заброшенной бухте. Именно там, в полумраке хижины, пахнущей сыростью и йодом, их ждал Ким Сокджин. Гениальный врач, Омега, который когда-то отказался от блестящей карьеры в столице, чтобы следовать за Юнги. Джин неделями не смыкал глаз, выхаживая Юнги после тяжелых ранений. Его запах лаванды стал для капитана единственным мостиком к рассудку. Джин не просто зашивал плоть — он собирал по кусочкам душу Альфы, которая была выжжена дотла. — Ты больше не адмирал, Юнги, — шептал Джин, меняя повязки. — Ты — Тень. И море станет твоим единственным домом. Когда Юнги впервые за месяц встал на ноги, он посмотрел на себя в зеркало. Шрам на щеке напоминал о предательстве Торнтона, а глаза, когда-то полные огня, стали холодными, как арктический лед. Его аура изменилась. Теперь он пах горьким шоколадом, пропитанным дымом пепелищ и надвигающейся бурей. — Нам нужен корабль, — сказал Юнги. Это были его первые слова после «смерти». — И нам нужны люди, которым нечего терять. Так родился «Морской Волк». Это не был обычный пиратский фрегат. Это был корабль-призрак, выкрашенный в угольно-черный цвет, способный растворяться в тумане и появляться там, где его меньше всего ждали. Команда собиралась по крупицам — каждый из них был изгнанником, каждый нес в себе боль. Первым пришел Чон Хосок. Канонир с бешеной энергией, Альфа, чей смех пугал врагов больше, чем пушечные залпы. Хосок был лучшим артиллеристом флота, пока его не подставили, обвинив в краже пороха. На «Волке» он обрел свободу. Его запах горького апельсина стал сигналом к атаке. Хосок мог рассчитать траекторию ядра на глаз в разгар шторма, превращая вражеские корабли в щепки за считанные минуты. Хосок на «Морском Волке» был не просто артиллеристом — он был стихией. Если Намджун был холодным расчетом, то Хосок был чистым, контролируемым пламенем. Его прозвали «Солнечным Жнецом», потому что он улыбался даже тогда, когда подносил фитиль к запальному отверстию, отправляя врагов на дно. Его палуба — нижняя орудийная — была самым шумным и дисциплинированным местом на корабле. Там всегда пахло раскаленным металлом, серой и тем самым горьким апельсином, который становился невыносимо резким, когда Хосок входил в азарт боя. В отличие от других канониров, которые грубо орали на матросов, Хосок управлял своей командой как дирижер оркестром. Он выкрикивал команды ритмично, почти пританцовывая между пушками. — Живее, ребята! Дайте им жару, чтобы у них в ушах зазвенело громче, чем на свадьбе у дьявола! — его смех, звонкий и пугающий, разносился сквозь грохот залпов, заставляя врагов на соседних судах холодеть от ужаса. Его дар был за гранью человеческих возможностей. В разгар самого жуткого шторма, когда «Волк» кренился так, что мачты черпали воду, Хосок стоял на палубе, широко расставив ноги, и просто смотрел на горизонт. Он не пользовался сложными приборами. Он чувствовал траекторию кожей. Он видел, как ветер подхватывает брызги, и понимал, какую поправку нужно взять. Он чувствовал ритм волн и отдавал команду «Пли!» ровно в ту секунду, когда борт корабля замирал в высшей точке подъема. Его любимым приемом был «двойной рикошет»: он запускал ядро так, что оно дважды прыгало по гребням волн, прежде чем влететь в самую слабую часть вражеской обшивки — прямо в пороховой погреб. Обвинение в краже пороха на королевском флоте было для него смертным приговором. Его, лучшего выпускника академии, хотели сгноить в каменоломнях. Когда Юнги вытащил его из конвоя, Хосок не просто присягнул ему на верность — он отдал «Волку» свою душу. На королевских судах пушка была лишь инструментом разрушения. На «Волке» Хосок сделал каждую пушку личностью. Он дал им имена, он разговаривал с ними, он чистил их до блеска после каждого боя. Для команды запах горького апельсина стал священным. Если от Хосока пахло сладким цитрусом — значит, море спокойно и впереди мирный порт. Но если в воздухе разливалась едкая горчинка цедры, смешанная с запахом озона — матросы знали: через минуту горизонт вспыхнет. Когда Хосок снимал рубашку, обнажая татуировку солнца на груди, и хватал зажженный фитиль, Юнги просто убирал саблю в ножны. Капитану не нужно было лезть в абордаж, если Хосок уже поймал цель в свой невидимый прицел. Хосок превращал морской бой в искусство. Гротескное, громкое и беспощадное. Он был тем, кто расчищал путь «Морскому Волку» сквозь любые преграды, оставляя после себя лишь щепки, дым и эхо своего безумного, торжествующего смеха.

~⚓~

Затем к ним примкнул Чон Чонгук. Юный Альфа, обладавший силой взрослого мужчины. Его нашли в портовых трущобах, где он в одиночку отбивался от банды грабителей. Чонгук стал мускулами корабля. Он мог голыми руками вытянуть заклинивший якорь и быстрее всех взбираться на реи. Для него Юнги стал отцом, а «Волк» — единственной семьей, которую он когда-либо знал. Чон Чонгук пришел на «Морской Волк» еще совсем мальчишкой — шестнадцатилетним подростком, чья судьба была изломана так же сильно, как и жизнь самого Юнги. Его появление стало тем самым замковым камнем, который сделал арку команды нерушимой. Он был сырой, первобытной силой, запертой в теле юноши, и только Юнги смог разглядеть в этом диком звере преданность преданного пса. Юнги и Намджун нашли его в самом злачном порту Тортуги, в переулке за таверной «Глотка Дьявола». Пятеро взрослых, вооруженных ножами бандитов прижали к стене паренька, которому на вид было не больше шестнадцати. Но этот парень не скулил. Когда Юнги прошел мимо, он почувствовал запах дикого мускуса, мокрой земли и костра. Это был запах страха, смешанного с яростью. В ту же секунду Чонгук, взревев, перехватил руку одного из бандитов и сломал её, как сухую ветку. Второго он просто впечатал головой в каменную стену с такой силой, что посыпалась штукатурка. — Нам нужен этот щенок, — тихо сказал Юнги, выхватывая саблю. — Он либо сдохнет здесь через минуту, либо станет нашим щитом. Они вмешались. Юнги и Намджун раскидали оставшихся бандитов за считанные секунды. Чонгук, тяжело дыша и сплевывая кровь, посмотрел на своих спасителей. В его глазах-алмазах, таких же, как у Тэхёна, но не облагороженных тишиной, горел огонь недоверия. — Кто вы? — прохрипел он. — Те, кто даст тебе миску похлебки и право кусаться только тогда, когда я прикажу, — ответил Юнги, протягивая руку. — Идем с нами, Железный Клык. У нас есть корабль, который нуждается в твоих мускулах. На «Морском Волке» Чонгук расцвел. Он был Одиноким Волком, но Юнги стал для него вожаком, отцом и богом в одном лице. Чонгук впитывал каждое слово капитана, как сухая губка воду. Его физическая сила была за гранью понимания. Когда во время шторма заклинило огромный чугунный якорь, и целая команда матросов не могла его сдвинуть, Чонгук подошел, обхватил цепь своими мощными руками, взревел так, что перекрыл шум бури, и вытянул якорь голыми руками. Он был самым быстрым на корабле. Пока Хосок только готовил пушки, Чонгук уже взбирался на самые высокие реи, закрепляя паруса или высматривая врага. Он двигался с грацией хищника, не зная страха высоты или скорости. Свою обитель он устроил в трюме, где организовал небольшую кузницу. Там, среди невыносимого жара горна и звона молота, Чонгук чувствовал себя в безопасности. Металл был послушным, в отличие от чувств. Он ковал сабли, чинил пушки и латал киль. Когда на палубе кипела жизнь - смех Хосока, ворчание Сокджина, игры братство - Чонгук часто наблюдал за ними издалека. В его глазах не было зависти, только глубокая, тихая грусть и бесконечная нежность. Он был тем самым безмолвным оружейником, который мог за ночь идеально сбалансировать рукоять чужого палаша или подогнать абордажную сбрую, но никогда не присаживался к общему столу, предпочитая оставаться в тени мачты. Его аура мускуса и пороха утрачивала свою хищную остроту, становясь спокойной и надежной, только когда вся команда была в сборе и готова к бою. Его правая рука, полностью затянутая черными татуировками-цепями, была его гордостью и его бременем. Каждое звено цепи — это год, когда «Морской Волк» выживал там, где другие тонули. Каждое звено — это год, когда он, Чон Чонгук, стоял на страже этой семьи. Для него «Волк» был не просто кораблем. Это было его тело. Его дом. Его единственная правда. И он был готов грызть глотки, ломать кости и идти на дно, лишь бы этот корабль продолжал плыть, а Юнги продолжал улыбаться своей «ледяной» улыбкой. Чон Чонгук был Железным Клыком «Морского Волка». Самым сильным, самым быстрым и самым преданным. Его одиночество было его броней, а его любовь к семье — его единственным истинным сокровищем, которое он защитит до последнего вздоха.

~ ⚓ ~

Последним в команду влился Ким Тэхен. Загадочный Омега-дозорный с глазами фиалкового цвета. Тэхен обладал феноменальным зрением и интуицией. Он видел паруса на горизонте задолго до того, как они появлялись в подзорной трубе. Его аромат сандала окутывал воронье гнездо, где он проводил часы, всматриваясь в бесконечность. Тэхен мало говорил, но его молчание было наполнено мудростью человека, видевшего слишком много горя. Ким Тэхён появился на «Морском Волке» туманным утром в порту, который моряки называли «Глоткой Забвения». Он не просился в команду и не искал наживы. Он просто стоял на причале — тонкий, почти призрачный силуэт, проступающий сквозь рваные клочья тумана. На нем был поношенный, дырявый плащ, подбитый выцветшим мехом, сквозь который пробивался едва уловимый, гипнотический аромат древнего сандала и озона. Из-под капюшона выбивались пряди спутанных, пепельно-серебристых волос, которые ветер трепал, словно обрывки старых парусов. Его лицо, с точеными, будто вырезанными из слоновой кости скулами, было неестественно бледным, словно тронутым вечным холодом «вороньего гнезда». Но когда Юнги, спустившись по трапу, посмотрел на незнакомца и почувствовал эту странную, вибрирующую энергию, он остановился. Взгляды капитана и незнакомца встретились, и Юнги впервые за годы почувствовал, как по спине пробежал холод: глаза омеги были глубокого фиалкового цвета, но временами они менялись, становясь стально-серыми — в такие моменты они напоминали предгрозовое небо, в котором замерли молнии. На левом ухе Тэхёна, контрастируя с этой бледностью, поблескивала длинная серьга из грубого серебра с обломком бирюзы. Он был босоногим. Его длинные пальцы ног, покрытые шрамами от веревок, казалось, врастали в мокрые доски причала, а на брезентовой ткани плаща проступали темные пятна морской соли. В его осанке, несмотря на внешнюю хрупкость, сквозила ледяная уверенность хищника, который знает, что его не посмеют тронуть. Тэхён стал «глазами» корабля. Его обителью навсегда осталось воронье гнездо — крошечная корзина на самой вершине грот-мачты. Там, где обычного человека выворачивало от качки, Тэхён чувствовал себя как дома. Он проводил там часы, почти не шевелясь, напоминая прекрасное изваяние, вытесанное из морской пены и лунного света. Его зрение граничило с магией. Он видел дым от костра на острове за сорок миль. Он различал крен вражеского судна и понимал, что оно перегружено золотом, еще когда мачты противника едва показывались над линией горизонта. Он чувствовал приближение шторма по дрожанию воздуха, задолго до того, как барометр Намджуна начинал падать. Когда Тэхён подавал голос сверху — низкий, бархатистый, чуть хриплый — вся палуба замирала. Его «Паруса на зюйд-вест!» звучало не как доклад матроса, а как приговор судьбы. Тэхён был омегой, который видел слишком много зла в руках людей, чтобы доверять словам. Его прошлое было покрыто таким же густым туманом, как его аура. Говорили, что он сбежал из храма на далеком Востоке, другие шептали, что он выжил после крушения целого флота. Он мало общался с остальными, но его присутствие действовало на буйную команду отрезвляюще. Даже Чонгук, мрачный и непоколебимый страж "Морского Волка", молча отступал в тень, когда Тэхен спускался на палубу. Железный Клык редко признавал чье-либо превосходство, но перед этим омегой он склонял голову в безмолвном жесте уважения, словно признавая в нем единственного, кто видит мир так же глубоко, как он сам. В его молчании не было высокомерия — только глубокая, выстраданная мудрость. Он смотрел на людей так, будто видел их души, их страхи и их неминуемое будущее. Единственным, кто смог пробиться сквозь этот сандаловый заслон, был Хосок. Канонир с его ароматом горького апельсина стал для Тэхёна тем самым солнцем, которое разгоняло его внутренний туман. Тэхён часто направлял пушки Хосока, шепча ему на ухо координаты, которые не выдал бы ни один прибор. — Бей на палец выше волны, Хоба, — шелестел он. — Там их сердце. И Хосок бил, попадая точно в цель, потому что верил глазам Тэхёна больше, чем своим собственным. Для команды Тэхён стал живым оберегом. Матросы верили: пока Ким Тэхён сидит в своем гнезде и его взгляд устремлен в бесконечность, «Морской Волк» неуязвим. Он был тем, кто видел свет маяка там, где другие видели только тьму, и тем, кто находил путь домой, когда карты Намджуна бессильно опускались. Его аромат сандала со временем пропитал само дерево мачты, превратив её в священное место, где небо встречается с морем, а тишина — с истиной. Пять лет эта стая бороздила океан. Юнги запер свое сердце на замок, выбросив ключ в самую глубокую впадину. Он поклялся: больше ни один аристократ не приблизится к нему. Он ненавидел их шелка, их духи, их лживые улыбки. Для него любой, кто носил титул лорда, был потенциальным предателем.

~ ⚓ ~

— Кэп, на горизонте «Роза Юга», — голос Намджуна прервал воспоминания Юнги. Капитан стоял на квартердеке, сжимая поручни так, что дерево трещало. Ветер, ворвавшийся со стороны приближающегося конвоя, принес с собой запах шторма, пороха и старой древесины. Но среди этой привычной кафонии Юнги уловил нечто невозможное. Намджун нахмурился, глядя на горизонт, и глубоко вдохнул морской воздух. — Ветер меняется, Кэп. Пахнет дождем и тяжелым металлом. У них на борту полно пушек, — спокойно заметил старпом, не замечая, как напрягся его командир. — Ты больше ничего не чувствуешь? — тихо спросил Юнги. Его внутренний Альфа вдруг заерзал, выпуская когти, пробуждаясь от многолетней спячки. Намджун еще раз принюхался, недоуменно хмурясь: — Только соль и деготь, Кэп. А что там должно быть? Юнги не ответил. Он чувствовал, как внутри него что-то надломилось. Горький шоколад его собственной ауры столкнулся с призрачной, едва уловимой сладостью спелого персика. Этот запах не был физическим — он шел откуда-то из глубины океана, ввинчиваясь в сознание, вызывая в груди пожар. Инстинкты, которые Юнги считал мертвыми, взвыли, признавая в невидимом противнике свою погибель или свое спасение. — Это не просто груз, — прохрипел Юнги, обнажая саблю. — Это вызов. Он посмотрел на своих людей. Хосок уже проверял запалы, Чонгук натягивал тетиву арбалета, Тэхен замер на реях, а Джин на нижней палубе готовил инструменты. Они были единым организмом, готовым к броску, но никто из них не слышал того зова, что разрывал сейчас легкие их капитана. — Лорд Торнтон думал, что убил меня, — Юнги поднял клинок, который блеснул в лучах заходящего солнца. — Но он лишь создал монстра. Сегодня мы напомним этому миру, что у «Морского Волка» острые зубы. И мне плевать, кто капитан этого судна. Если он из лордов — он заплатит за всё. Юнги еще не знал, что на палубе «Розы Юга» Пак Чимин в этот момент судорожно сжимает флакон с блокаторами, чувствуя, как его собственная омежья суть откликается на далекий, властный зов бури и горького шоколада. Верность привела команду Юнги к этому моменту. Тень прошлого готова была поглотить будущее. И в этой схватке не будет победителей — только те, кто обручен с ветром навсегда.