Для Дженни.

⋆˚࿔

1. Agnes Obel — «Familiar»

2. AURORA — «Running With The Wolves»

3. Hania Rani — «Glass»

4. Ólafur Arnalds — «Saman»

5. Eivør — «Falling Free»

6. Ludovico Einaudi — «Experience»

7. Eleni Karaindrou — «By the Sea»

Вечер начался с того, что Лалиса надела чулки. Она сделала это за час до прихода Дженни, оставшись в квартире одна. Комната тонула в полумраке — Лалиса не зажигала верхний свет, только торшер в углу бросал теплые блики на паркет, на стены, на ее собственные ноги, которые она рассматривала в зеркале на дверце шкафа. Чулки были новые. Лалиса купила их вчера, в маленьком магазинчике на окраине, куда заходила раз в полгода за бельем. Она помнила, как пальцы продавщицы перебирали упаковки, как шуршал целлофан, как она сама краснела, когда просила «самые тонкие, черные, со швом». Продавщица не удивилась — такие заказы у нее были каждый день. Лалиса удивилась себе. Потому что покупала не для кого-то. Для Дженни. Чулки скользнули по ногам легко, как вторая кожа. Лалиса натягивала их медленно, чувствуя, как ткань облегает икру, колено, бедро. Шов лег ровно — сзади, от самой пятки до кружевной резинки. Лалиса провела по нему пальцем. Ткань была прохладной, гладкой, скользкой. Кожа под ней — горячей. Контраст заставил вздрогнуть. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Ноги в чулках казались длиннее, бедра — острее, линия талии — тоньше. Лалиса повернулась боком, потом спиной. Шов на чулках вел вверх, под край свитера, который она еще не надела. Одно движение — и он скроет все. Но Лалиса не торопилась. Стояла перед зеркалом в одном белье и чулках, и внутри росло странное чувство — ожидание. Тяжелое. Томное. Она надела свитер. Серый, мягкий, длинный — почти до колен. Ткань была тонкой, и под ней угадывалось все: кружево бюстгальтера, резинка чулок, линия бедер. Лалиса посмотрела на себя в зеркале еще раз. Свитер скрывал, но не прятал. Дразнил. Обещал. Она ждала. Дженни пришла ровно в восемь. Три коротких звонка — ее привычка, которую Лалиса знала наизусть. Всегда три. Ни больше, ни меньше. Лалиса шла к двери, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Она открыла. Дженни стояла на пороге. В руках — бутылка вина и десерт в прозрачной коробке. Темные волосы сегодня были распущены — длинные, прямые, падающие на плечи и чуть ниже. На ней были черные брюки, облегающие, как перчатка, и белая блузка с расстегнутым верхом. Сквозь воротник виднелась ключица — острая, бледная, с ямочкой посередине. Лалиса смотрела на эту ямочку и чувствовала, как пересыхает во рту. – Ты сегодня другая, – сказала Дженни, переступая порог. Голос у нее был низкий, вечерний, чуть с хрипотцой. Лалиса слышала его каждый день, но сейчас он звучал иначе. Глубже. Интимнее. – Почему? – спросила Лалиса. Собственный голос показался чужим — севшим, тихим. – Не знаю. Воздух… другой. Лалиса закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громко — в тишине прихожей, в тишине квартиры, в тишине, которая опустилась между ними. Дженни прошла на кухню. Лалиса смотрела ей в спину — на темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на блузку, которая натягивалась на лопатках, на брюки, облегающие бедра. Каждый шаг Дженни отдавался в груди Лалисы. Она знала эту квартиру, знала, где повернуть, где находится вино, где лежат бокалы. Дженни бывала здесь сотни раз. Но сегодня она двигалась иначе — медленнее, будто боялась споткнуться. – Ты чего смотришь? – спросила Дженни, не оборачиваясь. – Просто смотрю. – Жутковато. – Ты всегда так говоришь. – Потому что ты всегда так делаешь. Лалиса усмехнулась. Подошла к Дженни сзади. Остановилась в шаге — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло ее тела, но не касаться. Дженни пахла духами — цветочными, сладкими, с горьковатой ноткой. Лалиса вдохнула этот запах глубоко. Он заполнил легкие, голову, все тело. – Хочешь вина? – спросила Дженни. – Хочу. – Тогда открой. Я устала. Лалиса взяла бутылку. Пальцы дрожали — она надеялась, что Дженни не заметит. Открыла, разлила по бокалам. Красное вино плеснуло на стекло, оставило след — густой, темный, как кровь. – За что пьем? – спросила Лалиса. – За вечер. – Скучно. – А ты предлагаешь? – За нас. Дженни подняла глаза. Взгляд тяжелый, изучающий. Так смотрят на деталь, которую не могут понять. – За нас, – повторила она. Они выпили. Вино было терпким, сухим, с горьковатым послевкусием. Лалиса поставила бокал на стол и села на диван. Дженни села рядом — на расстоянии, но не таком большом, как обычно. Лалиса чувствовала тепло ее бедра через ткань брюк. Телевизор работал — Лалиса включила его, чтобы заполнить тишину. На экране что-то говорили, смеялись, жили своей жизнью. Лалиса не смотрела. Смотрела на руку Дженни, которая лежала на диване между ними. Рука была близко. Так близко, что Лалиса видела каждую линию на ладони, каждый сгиб пальцев, каждую капельку влаги — Дженни волновалась, хотя старалась этого не показывать. Лалиса протянула свою руку. Медленно, очень медленно, давая Дженни время отодвинуться. Пальцы коснулись пальцев. Кончиками, едва-едва. Кожа Дженни была горячей, чуть влажной, гладкой. Лалиса чувствовала под пальцами каждую косточку, каждую жилку, каждый удар пульса. – Что ты делаешь? – спросила Дженни. Голос тише, чем обычно. С хрипотцой. – Касаюсь тебя. – Зачем? – Хочу почувствовать. Лалиса провела пальцем по тыльной стороне ладони Дженни. Медленно, едва касаясь, изучая. Кожа была нежной, тонкой, почти прозрачной. Лалиса видела голубые вены под ней. Дженни втянула воздух. Глубоко, рвано. – Лиса… – Не говори ничего. Просто дай. Лалиса переплела их пальцы. Сжала. Чувствовала, как бьется пульс в запястье Дженни — часто, неровно, громко. Пульс отдавался в ладони Лалисы, в груди, внизу живота. – Ты волнуешься, – сказала Лалиса. – Нет. – Врешь. – Может быть. Они сидели так несколько минут — молча, глядя в телевизор, который никто не смотрел. Пальцы сплетены, ладони прижаты друг к другу. Лалиса чувствовала каждое движение Дженни — как та чуть сжимает руку, как расслабляет, как снова сжимает. Этот ритм — сжатие, расслабление, сжатие — гипнотизировал. Лалиса повернула голову. Посмотрела на Дженни в профиль. Темные волосы падали на плечо, закрывая половину лица. Губы чуть приоткрыты — влажные, блестящие. Ресницы дрожат. – Лиса, – сказала Дженни. – Что? – Ты хочешь чего-то большего? Лалиса чувствовала, как сердце пропустило удар. Вопрос повис в воздухе — тяжелый, влажный, необратимый. – Да, – сказала она. – Очень. – Чего именно? – Всего. Дженни молчала. Смотрела на их переплетенные пальцы. – Я не знаю, смогу ли, – сказала она. – Никто не знает. – А если я сделаю тебе больно? – Ты уже делаешь. – Чем? – Тем, что не решаешься. Дженни подняла глаза. В них было что-то — страх, надежда, желание, которое она не могла назвать. Лалиса видела, как расширяются зрачки, как темнеет радужка. – Поцелуй меня, – сказала Дженни. Лалиса не заставила себя ждать. Она наклонилась. Медленно, бесконечно медленно, приближаясь к губам Дженни. Чувствовала ее дыхание — частое, сбивчивое, горячее. Пахло от Дженни вином и чем-то родным, домашним, чему Лалиса не могла подобрать названия. Расстояние сокращалось. Сантиметр. Полсантиметра. Миллиметр. Губы коснулись губ — легко, как лепесток. Теплые, мягкие, чуть солоноватые. Лалиса чувствовала их каждой клеткой — сухими, горячими, живыми. Дженни не двигалась. Только дышала — рвано, глубоко, будто боялась, что кислород кончится раньше, чем она насытится. – Поцелуй меня по-настоящему, – прошептала Дженни в губы. Лалиса подчинилась. Поцелуй стал глубже. Губы раскрылись, языки встретились, сплелись в медленном танце. Лалиса чувствовала вкус Дженни — вино, мята, что-то сладкое, что она не могла определить. Чувствовала, как дрожит тело Дженни под ее руками. Как пальцы вцепились в свитер Лалисы, притягивая ближе. – Не останавливайся, – выдохнула Дженни в губы. – Не собиралась. Лалиса целовала ее долго. Медленно, глубоко, изучая. Губы Дженни были мягкими, податливыми, жадными. Она отвечала на поцелуи с той же страстью, с тем же голодом. Лалиса скользнула губами ниже — на подбородок, на шею. Там, где билась жилка — бешено, неровно. Дженни запрокинула голову, открывая доступ. – Здесь? – спросила Лалиса, целуя ямочку на шее. – Да… – А здесь? Она провела языком по ключице — острой, выступающей, почти хрупкой. – И там… Лалиса спускалась ниже. К началу груди, туда, где блузка начинала натягиваться. – Я хочу тебя раздеть, – сказала Лалиса. – Здесь? – Здесь. – А если… – Никто не придет. Я закрыла дверь. Дженни смотрела на нее долгим взглядом. В глазах — сомнение, страх, желание. – Хорошо, – сказала она. Лалиса потянулась к пуговице на блузке. Пальцы дрожали — она ненавидела эту дрожь, но не могла ее остановить. Первая пуговица поддалась. Вторая. Третья. Ткань разошлась, открывая кожу. Белую, гладкую, с голубыми прожилками вен. Дженни дышала часто, грудь вздымалась под бежевым кружевом бюстгальтера. Лалиса смотрела и не могла надышаться.

⋆˚࿔

Блузка соскользнула с плеч Дженни и упала на пол. Шелк, тепло, больше нет. Лалиса смотрела. Дженни сидела перед ней в бежевом кружеве — бюстгальтер едва прикрывал грудь, трусы с высокой талией обтягивали бедра. Кожа была бледной, почти фарфоровой, с легким румянцем на груди — Дженни краснела там, где Лалиса даже не касалась. – Ты дрожишь, – сказала Лалиса. – Холодно. – Врешь. Дженни закусила губу. Лалиса видела, как побелела кожа под зубами, как потом налилась кровью. – Я боюсь, – выдохнула Джен. – Чего? – Тебя. Себя. Этого. Лалиса протянула руку. Медленно, как учат обращаться с огнем. Пальцы коснулись ключицы — острой, выступающей, живой. Кожа под пальцами была горячей, чуть влажной. Дженни вздрогнула, но не отшатнулась. – Я не сделаю больно, – сказала Лалиса. – Ты уже делаешь. – Чем? – Тем, что смотришь. Лалиса провела пальцем по ключице — от плеча к центру груди. Дженни выгнулась, запрокинула голову. Шея открылась — белая, тонкая, с голубой ниточкой вены. Лалиса наклонилась, коснулась губами того места, где билась жилка. Дженни всхлипнула. – Лиса… – Тише. Лалиса целовала шею — медленно, впитывая вкус. Кожа Дженни пахла духами и чем-то острым, возбуждением, которое невозможно скрыть. Лалиса чувствовала этот запах ноздрями, языком, каждой клеткой. Она спустилась ниже. К ложбинке между грудей. Там кружево бюстгальтера было самым тонким, почти прозрачным. Лалиса дышала на ткань — горячо, влажно. Дженни застонала, вцепилась в плечи Лалисы. – Сними, – выдохнула Джен. – Что? – Белье. Все. Лалиса скользнула руками за спину. Пальцы нащупали застежку бюстгальтера — маленький крючок, который никак не поддавался. Дженни усмехнулась. – Нервничаешь? – Да. – Я тоже. Застежка щелкнула. Бретельки соскользнули с плеч. Ткань упала. Грудь Дженни была тяжелой, полной, с темными сосками, которые затвердели сразу, как только воздух коснулся кожи. Лалиса смотрела, не дыша. – Нравится? – спросила Джен. Голос сел, стал низким, чужим. – Очень, – выдохнула Лалиса. Она наклонилась. Губы коснулись соска — нежно, пробующе. Дженни выгнулась, вцепилась в волосы Лалисы. – Не останавливайся, – попросила она. Лалиса не останавливалась. Она брала сосок в рот, посасывала, обводила языком, отпускала и снова брала. Дженни стонала — тихо, сдавленно, боясь, что соседи услышат. Лалиса чувствовала, как под языком твердеет сосок, как набухает, как Дженни теряет контроль. – Вторая, – выдохнула Джен. – Тоже. Лалиса перешла на другую грудь. Та же нежность, та же глубина. Рука скользнула вниз, по животу, к резинке трусов. – Сними, – повторила Джен. Лалиса стянула трусики. Медленно, открывая кожу — низ живота, бедра, то самое место, которое было скрыто дольше всего. Дженни осталась в одних чулках. Чулки были черными, тонкими, с аккуратным швом сзади. Лалиса видела этот шов, когда Дженни шла по коридору, и думать об этом было невыносимо. А сейчас он был здесь, перед глазами, натянутый на бледной коже. – Ты надела их для меня? – спросила Лалиса. Дженни молчала. Смотрела в сторону. – Джен. – Да, – выдохнула она. – Для тебя. Лалиса провела пальцем по шву — от щиколотки до колена, от колена до бедра. Дженни дрожала под ее пальцами. Кожа была горячей, чулки — прохладными. Контраст заставил Лалису закрыть глаза. – Красивые, – сказала она. – Ты говорила. – Я скажу еще. Она наклонилась. Поцеловала чулок на колене — ткань скользкая, тонкая, и под ней чувствовалось тепло тела. Дженни вздрогнула. – Холодно? – спросила Лалиса. – Нет. Горячо. Лалиса целовала чулки выше — на бедре, там, где резинка врезалась в кожу. Дженни стонала, вцепившись в диван. – Лиса, пожалуйста… – Что пожалуйста? – Тронь меня. Там. Лалиса опустилась на колени. Паркет был холодным, твердым. Лалиса чувствовала каждую доску под коленями. Но Дженни была перед ней — голая, в одних чулках, и это жгло сильнее, чем холод. Она раздвинула ноги Дженни. Шире. Еще шире. Дженни не сопротивлялась — наоборот, помогла, подалась бедрами навстречу. Лалиса смотрела. Влага блестела на коже, стекала по бедрам. Запах ударил в лицо — острый, сладкий, живой. Лалиса вдохнула глубоко, прикрывая глаза. – Какая ты мокрая, – выдохнула она. – Ты заводишь меня. – Я еще не начинала. – Начинай. Лалиса наклонилась. Первый поцелуй — во внутреннюю сторону бедра. Кожа там была нежной, тонкой, горячей. Лалиса чувствовала, как дрожит Дженни под губами. Второй поцелуй — выше. Почти у самого центра. Третий — туда, где пульсировала самая суть. Вкус был ошеломляющим. Соленый, сладкий, живой — вкус Джен, ее настоящей, без одежды, без защиты. Лалиса зажмурилась, вбирая его в себя. – Да, – выдохнула Джен. – Еще. Лалиса работала языком. Медленно, глубоко, ритмично. Обводила клитор, проникала внутрь, вылизывала до последней капли. Джен стонала — громко, открыто, забыв про соседей. – Пальцы, – выдохнула она. – Добавь пальцы. Лалиса подчинилась. Один палец вошел легко — скользко, горячо, тесно. Джен вскрикнула. – Еще. Второй палец — медленно, осторожно. Джен выгнулась, застонала громче. Ритм нашелся сам. Язык и пальцы в унисон, внутрь и снаружи, глубоко и дразняще. Лалиса чувствовала, как нарастает напряжение в теле Джен, как сжимаются мышцы вокруг пальцев. – Я сейчас, – выдохнула Джен. – Лиса, я сейчас… – Давай. Оргазм накрыл волной. Джен кричала — громко, открыто, вцепившись в волосы Лалисы. Тело выгнулось дугой, застыло на секунду — и обмякло. Лалиса не останавливалась, пока не стихли последние судороги. Потом поднялась. Легла рядом на пол, прижала Джен к себе. Паркет был холодным, но Лалиса не чувствовала — Джен грела ее своим телом. – Ты как? – спросила Лалиса. – Хорошо. Очень хорошо. – Правда? – Правда. Джен повернула голову. Посмотрела в глаза. – А ты? – Я счастлива, – сказала Лалиса. – Уже? – Уже. Джен улыбнулась. Устало, счастливо, совершенно. – Иди сюда, – сказала она и потянула Лалису вверх, к себе. Они лежали на полу, в спутанных волосах и спутанных чувствах. Чулки Джен сбились, шов ушел в сторону. Лалиса поправила его — медленно, нежно. – Ты заботливая, – сказала Джен. – Только с тобой. – Я знаю. Они молчали. Смотрели в потолок, где плясали тени от торшера. – Лиса? – М-м-м? – Это было… – Да, – перебила Лалиса. – Было. – Что теперь? Лалиса повернула голову. Посмотрела на Джен — на ее растрепанные волосы, на размазанную тушь, на счастливые глаза. – Теперь будет завтра, – сказала она. – А там разберемся. Джен улыбнулась. Прижалась ближе. – Я люблю тебя, – сказала она. Лалиса замерла. – Что? – Я люблю тебя. Кажется. Я не уверена, что знаю, что это значит. Но я чувствую… тепло. Когда ты рядом. Пустоту, когда тебя нет. Желание касаться тебя. Все время. – Это любовь, – сказала Лалиса. – Это она. – Откуда ты знаешь? – Потому что я чувствую то же самое. Уже два года. Джен смотрела на нее. В глазах — слезы, счастье, страх. – Прости, что заставила ждать, – сказала она. – Ты стоила ожидания. Лалиса наклонилась. Поцеловала Джен — медленно, нежно, вкладывая в поцелуй все, что не могла сказать. А за окном давно стемнело, и в комнате было темно, и только свет из коридора падал на их тела, на чулки, на переплетенные пальцы.

⋆˚࿔

Они не вставали с пола. Паркет был холодным, твердым — Лалиса чувствовала каждую доску спиной, каждую неровность, каждую щель. Где-то под левым плечом была выбоина — маленькая, круглая, оставшаяся от старого гвоздя. Лалиса чувствовала ее кожей, и это маленькое неудобство почему-то делало происходящее реальнее. Не сон. Не фантазия. Настоящее. Дженни лежала рядом, прижавшись всем телом, и это тепло перекрывало холод. Дыхание Дженни касалось шеи — частое, сбивчивое, еще не успокоившееся после оргазма. Лалиса чувствовала каждый выдох — горячий, влажный, он оседал на коже, заставлял мурашки бежать от затылка до копчика. – Ты дрожишь, – сказала Дженни. Голос тихий, с хрипотцой, пальцы скользнули по плечу Лалисы, собирая эту дрожь. – От холода. – Врешь. Лалиса повернула голову. В полумраке комнаты лицо Дженни было размытым, нечетким — только блеск глаз, только блеск губ. Пахло от Дженни сексом, и этот запах смешивался с ванилью свечи, создавая что-то новое, пьянящее, незнакомое. – Не вру, – сказала Лалиса. – Но и не только. – А что еще? – Ты. Твои руки. Твои губы. То, как ты смотришь. Дженни улыбнулась. Лалиса не видела улыбку — чувствовала. По тому, как расслабилось тело Дженни, как она придвинулась ближе, как ее пальцы переплелись с пальцами Лалисы. – Я тоже дрожу, – сказала Дженни. – Но не от холода. – От чего? – От тебя. Дженни приподнялась на локте. Нависла сверху, глядя в глаза. Темные волосы упали вперед, защекотали лицо Лалисы — мягкие, прохладные, как шелк. Лалиса зажмурилась от этого ощущения — тысячи тонких нитей касались щек, губ, век. – Ты очень красивая, – сказала Дженни. – Ты говоришь это каждый раз. – Потому что это правда каждый раз. Дженни поцеловала ее. Медленно, глубоко, вкладывая в поцелуй все, что не могла сказать. Лалиса чувствовала вкус Дженни — вино, мята, что-то сладкое, что она не могла определить, но знала наизусть. Язык Дженни скользнул внутрь, сплелся с ее языком, и этот танец был медленным, тягучим, как карамель. Лалиса застонала в поцелуй. Звук вырвался сам — низкий, горловой, утробный. Дженни услышала, замерла на секунду, а потом поцеловала сильнее, глубже, настойчивее. Рука скользнула на талию Лалисы, сжала, притягивая ближе. – Я хочу тебя раздеть, – выдохнула Дженни в губы. – Раздень. Дженни села верхом на бедра Лалисы. Схватила край ее свитера обеими руками и потянула вверх. Медленно. Очень медленно. Ткань скользила по телу Лалисы, открывая кожу дюйм за дюймом. Сначала живот — Лалиса втянула его от холода и от напряжения. Потом ребра — каждое движение Дженни заставляло их вздыматься чаще. Потом грудь в кружевном бюстгальтере. Свитер упал на пол. Лалиса осталась в одном белье и чулках. Дженни смотрела. Взгляд тяжелый, жадный, изучающий. Он проходил по телу Лалисы, как руки — медленно, не пропуская ни миллиметра. Лалиса чувствовала этот взгляд кожей. Он жег. Он ласкал. Он обещал. – Ты надела кружево, – сказала Дженни. – Да. – Для меня? – Для тебя. – Откуда ты знала? – Не знала. Надеялась. Бюстгальтер был черным, тонким, почти прозрачным. Лалиса купила его неделю назад, в маленьком магазинчике на окраине, где продавщица смотрела на нее с понимающей улыбкой. Лалиса тогда покраснела, но не отказалась от покупки. Она хотела быть красивой. Для Джен. Трусики — в тон. Высокая талия, широкий пояс кружева, переходящий в почти невесомую ткань на лобке. Сквозь кружево угадывалась темнота волос, и Лалиса знала, что Дженни это видит. – Красивая, – выдохнула Дженни. – Ты красивее. – Не спорь. Дженни наклонилась. Губы коснулись живота Лалисы — там, где кожа была самой тонкой, почти прозрачной. Лалиса втянула воздух. Поцелуй был легким, как перышко, но от него по телу побежали мурашки — от живота к груди, от груди к шее, от шеи к затылку. – Здесь? – спросила Дженни. – Да… – А здесь? Дженни поцеловала ниже — туда, где кружево трусов начиналось на талии. – И там… – А здесь? Дженни провела языком по краю бюстгальтера — там, где кружево касалось кожи под грудью. Лалиса выгнулась, вцепилась в паркет пальцами. – Джен, пожалуйста… – Что пожалуйста? – Не дразни. – Люблю дразнить. – Я знаю. Но сейчас… – Что сейчас? – Я не выдержу. Дженни улыбнулась. Медленно, довольно, по-кошачьи. Пальцы скользнули за спину Лалисы, нащупали застежку бюстгальтера. Крючок не поддавался — слишком много раз Дженни расстегивала чужие бюстгальтеры, но сейчас пальцы дрожали. – Помочь? – спросила Лалиса. – Сама. Застежка щелкнула. Бретельки соскользнули с плеч. Ткань упала. Грудь Лалисы была тяжелой, полной, с темными сосками, которые затвердели от воздуха, от взгляда Дженни, от напряжения, которое нарастало между ними. Дженни смотрела, не дыша. – Какие они, – выдохнула она. – Какие? – Красивые. Темные. Набухшие. Дженни наклонилась. Не поцеловала — подула. Теплый воздух коснулся соска, и Лалиса дернулась, будто от удара тока. Дженни улыбнулась. – Чувствительная? – Очень. – Я запомню. Дженни взяла сосок в рот. Медленно, осторожно, пробуя на вкус. Лалиса застонала — громко, открыто, забыв про соседей. Чувствовала, как язык Дженни обводит сосок, как посасывает, как отпускает и снова берет. – Еще, – попросила Лалиса. – Пожалуйста. Дженни перешла на другую грудь. Та же нежность, та же глубина. Рука скользнула вниз, по животу, к резинке трусов. Пальцы нащупали кружево, провели по краю. – Хочешь, чтобы я сняла? – спросила Дженни. – Да. – Попроси. – Джен, сними их. Пожалуйста. – Хорошо. Для тебя — все. Дженни стянула трусы. Медленно, очень медленно, открывая кожу дюйм за дюймом. Сначала низ живота — Лалиса втянула его, чувствуя, как воздух касается самого чувствительного места. Потом бедра — Дженни провела пальцами по кружевной резинке, оставляя за собой дорожку мурашек. Потом ноги — трусы соскользнули, упали на пол. Лалиса осталась в одних чулках. Чулки были черными, тонкими, с аккуратным швом сзади. Лалиса надела их первой, еще до свитера, еще до того, как Дженни позвонила в дверь. Она стояла перед зеркалом и поправляла шов, чтобы он лег ровно, от самой пятки до кружевной резинки. Она не знала, зачем. Просто хотела быть идеальной. Для Джен. – Ты тоже в чулках, – сказала Дженни. – Да. – Для меня? – Для тебя. Дженни провела пальцем по шву — от щиколотки до колена, от колена до бедра. Лалиса чувствовала каждое движение — ткань скользила по коже, палец Дженни давил на чулок, и это давление отдавалось где-то глубоко внутри. – Красивые, – сказала Дженни. – Твои красивее. – Твои. – Спорить будем потом. Дженни усмехнулась. Наклонилась, поцеловала чулок на колене. Ткань была прохладной, гладкой, и Лалиса чувствовала тепло губ сквозь нее. Контраст заставил закрыть глаза. – Чувствуешь? – спросила Дженни. – Да… – Что? – Твои губы. Теплые. Мягкие. – А еще? – Ткань. Скользкая. Прохладная. – Нравится? – Очень. Дженни целовала чулки выше — на бедре, там, где резинка врезалась в кожу. Лалиса выгибалась, вцепившись в паркет пальцами. Ногти скребли по дереву — звук был резким, но Дженни не обращала внимания. Она была занята — губами, языком, зубами. Она кусала чулок — нежно, едва касаясь, и Лалиса чувствовала, как влага стекает по бедрам. – Ты мокрая, – сказала Дженни, не спрашивая. – Да. – Сильно? – Очень. Дженни подняла голову. Посмотрела в глаза. – Я хочу тебя видеть. – Что? – Всю тебя хочу видеть. Откройся. Лалиса раздвинула ноги. Шире, чем обычно. Шире, чем было нужно. Она хотела, чтобы Дженни видела. Хотела, чтобы та поняла, как сильно она ее хочет. Влага блестела на коже, стекала по бедрам, оставляла влажные следы на паркете. Запах ударил в лицо — острый, сладкий, живой. Дженни вдохнула глубоко. Закрыла глаза. – Ты пахнешь, – сказала она. – Чем? – Собой. Возбуждением. Мной. – Я думала о тебе, – сказала Лалиса. – Весь день. Всю неделю. Два года. Дженни открыла глаза. В них было что-то новое — не только желание, но и нежность. И благодарность. – Ложись, – сказала она. Лалиса легла на спину. Паркет снова обжег холодом, но она не обратила внимания. Дженни нависла сверху, опираясь на руки. Темные волосы упали вперед, защекотали лицо Лалисы. – Смотри на меня, – сказала Дженни. – Когда я буду делать это — смотри на меня. – Хорошо. Дженни опустилась ниже. Легла между раздвинутых ног Лалисы, глядя на нее снизу вверх. В полумраке комнаты ее глаза казались черными, бездонными, засасывающими. – Можно? – спросила Дженни. – Давно можно. Первый поцелуй — во внутреннюю сторону бедра. Лалиса чувствовала каждое движение губ Дженни. Кожа там была нежной, тонкой, почти прозрачной. Дженни целовала медленно, смакуя, будто пила дорогое вино. Лалиса дрожала. Второй поцелуй — выше. Почти у самого центра. Дженни дышала на влажную кожу — горячо, влажно. Лалиса выгнулась, застонала. Третий поцелуй — туда, где пульсировала самая суть. Язык Дженни коснулся клитора — медленно, пробующе. Лалиса закричала. Не от боли — от полноты. От того, как долго она ждала этого. От того, как правильно это было. Дженни работала языком. Медленно, глубоко, ритмично. Обводила клитор, проникала внутрь, вылизывала до последней капли. Лалиса текла у нее на языке — обильно, сладко, отчаянно. – Пальцы, – выдохнула Лалиса. – Добавь пальцы. Дженни подчинилась. Один палец вошел легко — скользко, горячо, тесно. Лалиса вскрикнула. – Еще. Второй палец — медленно, осторожно. Лалиса чувствовала, как растягивается, как наполняется, как пальцы Дженни двигаются внутри, находя каждый чувствительный миллиметр. – Да… – выдохнула Лалиса. – Да, да, да-а… Дженни двигала пальцами ритмично, глубоко. Язык работал в унисон, создавая давление, от которого темнело в глазах. Лалиса вцепилась в волосы Дженни, прижимая ближе, боясь, что та остановится. Дженни не останавливалась. Она пила Лалису. Каждый стон, каждый всхлип, каждую каплю. – Я сейчас, – выдохнула Лалиса. – Джен, я сейчас… – Давай. Оргазм накрыл волной. Горячей, долгой, вымывающей все мысли. Лалиса кричала — громко, открыто, вцепившись в волосы Дженни. Тело выгнулось дугой, застыло на секунду — и обмякло. Дженни не останавливалась, пока не стихли последние судороги. Потом поднялась. Легла рядом. Прижала Лалису к себе. Они лежали на полу, в спутанных волосах и спутанных чулках. Паркет был холодным, но Лалиса не чувствовала — Джен грела ее своим телом. Пахло от них обеих сексом и ванилью, и этот запах был лучшим в мире. – Ты как? – спросила Дженни. – Хорошо. Очень хорошо. – Правда? – Правда. Лалиса повернула голову. Посмотрела в глаза. – А ты? – Я счастлива, – сказала Дженни. – Уже? – Уже. Дженни поцеловала ее — медленно, нежно, вкладывая в поцелуй обещание. – Лиса? – М-м-м? – Я хочу еще. – Чего? – Тебя. Еще раз. – Сейчас? – Сейчас. Лалиса улыбнулась. – Тогда иди сюда.

⋆˚࿔

Они поменялись местами. Лалиса нависла сверху, опираясь на руки. Дженни лежала на спине, глядя снизу вверх. Темные волосы рассыпались по паркету, как чернильные потоки, лицо было спокойным, но Лалиса видела — Дженни боится. Не ее. Себя. Своей уязвимости. Зрачки расширены, грудь тяжело вздымается, пальцы вцепились в паркет — там, где доски расходились, оставляя щель. Лалиса смотрела на нее и чувствовала, как сердце бьется где-то в горле. Дженни была красивой всегда — в гневе, в радости, в усталости после работы. Но сейчас, голодная, раскрытая, беззащитная, она была невыносимо прекрасна. – Смотри на меня, – сказала Лалиса. Голос сел, стал низким, почти чужим. – Смотрю. – Не закрывай глаза. – Не буду. Лалиса наклонилась. Не поцеловала — коснулась губами века Дженни. Легко, как перышком. Кожа под губами была тонкой, горячей, чуть влажной — Дженни вспотела от напряжения. Дженни вздрогнула. Не сильно, но Лалиса почувствовала эту дрожь — она прошла по телу Дженни от макушки до пяток. – Ты дрожишь, – сказала Лалиса. – Да. – От холода? – От тебя. Лалиса улыбнулась. Поцеловала второе веко. Потом переносицу — там, где у Дженни была крошечная родинка, которую Лалиса замечала всегда, но никогда не касалась. Потом уголок губ — солоноватый, от слез, которые Дженни не показывала. – Я буду медленной, – сказала Лалиса. – Я не тороплюсь. Я хочу запомнить каждую секунду. – Запоминай. – Я хочу запомнить, как ты пахнешь. Как дрожишь. Как смотришь на меня. – Я никуда не денусь. – Знаю. Но я все равно запомню. Лалиса спускалась ниже. Шея Дженни была длинной, тонкой, с голубой ниточкой вены, которая билась в такт сердцу. Лалиса прижалась губами к этому месту. Чувствовала пульс — быстрый, неровный, испуганный. Поцеловала — долго, всасывающе, оставляя след. Дженни выгнулась, но не застонала — затаила дыхание. Только выдохнула — резко, сквозь сжатые зубы. – Ты молчишь, – сказала Лалиса. – Жду. – Чего? – Тебя. Всю. – Я здесь. Вся. – Тогда покажи. Лалиса провела языком по ключице Дженни — от плеча до центра. Кость была острой, выступающей, почти хрупкой. Лалиса чувствовала ее форму языком, запоминала изгибы, ямочки, переходы. Дженни выдохнула — длинно, прерывисто, будто несла тяжелое и наконец-то поставила. – Здесь? – спросила Лалиса. – Да… – А здесь? Она поцеловала ямочку между ключицами — туда, где кожа была тоньше всего, почти прозрачная, с голубыми прожилками вен. – И там… – А здесь? Лалиса взяла в рот сосок Дженни. Дженни закричала. Не от боли — от неожиданности. От того, как Лалиса сосала — медленно, глубоко, ритмично. Не жадно, как Дженни в прошлый раз. А бережно, почти священно, будто причащалась. – Лиса… – Что? – Я сейчас… – Не сейчас. Рано. Лалиса отпустила сосок. Он блестел от ее слюны, затвердевший, темный, почти бордовый. Лалиса подула на него — теплый воздух коснулся влажной кожи, и Дженни дернулась, будто от удара тока. – Чувствительная? – спросила Лалиса. – Очень. – Хорошо. Я запомню. Лалиса перешла на другую грудь. Та же нежность, та же глубина. Она брала сосок в рот, посасывала, отпускала, снова брала. Языком обводила вокруг, дразнила, мучила. Дженни стонала, вцепившись в плечи Лалисы. Пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы — полумесяцы ногтей. – Не останавливайся, – попросила она. – Не буду. Но и торопиться не буду. Лалиса целовала грудь Дженни — долго, бесконечно долго. Она спускалась от соска к ребрам, от ребер к подмышкам, от подмышек обратно к центру. Каждый миллиметр, каждый дюйм был изучен, попробован, запомнен. Дженни пахла здесь духами и потом, и этот запах кружил голову. Лалиса вдыхала его, задерживала в легких, не хотела выдыхать. Потом спустилась ниже. Живот Дженни был гладким, теплым, чуть влажным. Мышцы напрягались под кожей — Дженни втягивала живот от щекотки и возбуждения. Лалиса провела по нему языком — от пупка до низа, от низа до пупка. – Щекотно? – спросила Лалиса. – Да. – Терпи. – Не могу. – Можешь. Ты сильная. Дженни закусила губу. Лалиса видела, как побелела кожа под зубами, как потом налилась кровью. Лалиса поцеловала низ живота — там, где кожа становилась тоньше, чувствительнее, где начинались мягкие завитки волос. Дженни дернулась, втянула воздух сквозь зубы. – Лиса… – Что? – Пожалуйста. – Что пожалуйста? – Не дразни. – Я не дразню. Я изучаю. Ты не дала мне этого сделать два года назад. – Два года назад я боялась. – А сейчас? – Сейчас я хочу, чтобы ты знала меня всю. Каждый миллиметр. – Я хочу того же. Лалиса провела пальцем по кружеву трусов Дженни. Ткань была влажной — Дженни текла уже давно, с того самого момента, как Лалиса нависла над ней. – Ты мокрая, – сказала Лалиса. – Да. – Сильно? – Очень. Я вся теку для тебя. – Хорошо. Лалиса наклонилась. Поцеловала кружево там, где оно было самым влажным. Ткань была тонкой, и Лалиса чувствовала под ней жар, пульсацию, жизнь. Дженни всхлипнула. – Сними, – попросила она. – Пожалуйста, сними их. – Сама снимешь? – Помоги. Лалиса помогла. Медленно, очень медленно, стягивая кружево с бедер Дженни. Ткань скользила по коже — влажная, горячая, живая. Лалиса чувствовала, как дрожит Дженни под ее пальцами, как напрягаются мышцы, как сбивается дыхание. Трусы упали на пол. Дженни осталась в одних чулках. Чулки были черными, тонкими, с аккуратным швом сзади. Лалиса провела по шву пальцем — от щиколотки до колена, от колена до бедра, от бедра до кружевной резинки. – Я люблю твои чулки, – сказала она. – Я знаю. – Ты всегда носишь их для меня? – Всегда. Даже когда не планировала тебя видеть. – Зачем? – На всякий случай. Вдруг ты увидишь. Вдруг заметишь. Вдруг поймешь. – Я замечала. Я всегда замечала. – Почему не говорила? – Боялась спугнуть. Дженни улыбнулась. Сквозь слезы, которые наконец-то потекли. – Теперь не бойся. – Не боюсь. Лалиса стянула чулки. Оба. Медленно, не торопясь. Она снимала их так, будто разворачивала подарок — бережно, с предвкушением. Дженни помогала — приподнимала бедра, вытягивала ноги, улыбалась сквозь слезы. Теперь она была полностью голой. Лалиса смотрела на нее — на влажные бедра, на блестящую кожу, на темные волосы, рассыпавшиеся по паркету. На то, как грудь тяжело вздымается, как соски затвердели, как живот втягивается и расслабляется в такт дыханию. – Красивая, – выдохнула Лалиса. – Ты говорила. – Я скажу еще. Ты красивая, Джен. Самая красивая женщина, которую я видела. Не потому, что у тебя правильные черты или длинные волосы. А потому, что ты — это ты. И я люблю тебя. Дженни заплакала. Открыто, не стесняясь. Слезы текли по щекам, смешивались со слюной, с потом, с возбуждением. – Иди сюда, – позвала она. – Я здесь. – Ближе. Лалиса легла на нее. Кожа к коже, сердце к сердцу. Дженни обняла ее, прижала к себе так сильно, будто боялась, что Лалиса исчезнет. – Не отпускай, – прошептала Лалиса. – Не отпущу. – Обещаешь? – Обещаю. Они лежали так несколько минут — обнявшись, сплетясь телами, не двигаясь. Лалиса чувствовала, как бьется сердце Дженни у ее груди, как вздымаются ребра, как теплеет кожа под ее ладонями. – Лиса? – М-м-м? – Ты обещала быть медленной. – Я буду. – Но сейчас… я хочу тебя. Прямо сейчас. Лалиса приподнялась. Посмотрела в глаза. – Чего ты хочешь? – Тебя. Внутри. Руками. Ртом. Всем, чем можешь. – Я могу много. – Тогда покажи. Лалиса раздвинула ноги Дженни. Шире. Еще шире. Дженни не сопротивлялась — наоборот, помогла, подалась бедрами навстречу. – Не бойся, – сказала Лалиса. – Не боюсь. – Тогда расслабься. – Я расслаблена. – Нет. Ты напряжена. Я чувствую. Дженни выдохнула. Медленно, глубоко, всем телом. Лалиса чувствовала, как расслабляются мышцы — сначала в бедрах, потом в животе, потом в груди. – Так лучше, – сказала Лалиса. – Да. Лалиса наклонилась. Губы коснулись внутренней стороны бедра Дженни — нежно, как поцелуй ребенка. Кожа там была самой нежной, почти прозрачной, с голубыми прожилками вен. Дженни вздрогнула. – Тише, – сказала Лалиса. – Я здесь. Она целовала бедро — медленно, смакуя. Языком проводила по коже, чувствуя соль, чувствуя Дженни. Каждый миллиметр, каждый дюйм. От колена к центру, от центра к колену. Дженни стонала — тихо, протяжно, не открывая рта. – Громче, – попросила Лалиса. – Не могу. – Можешь. Никого нет. Только мы. Дженни застонала громче. Лалиса приблизилась к центру. Пахло там остро, сладко, невыносимо. Лалиса вдохнула глубоко, зажмурилась. – Можно? – спросила она. – Давно можно. Первый поцелуй — не в клитор, а рядом. Слева. Дженни выгнулась. Второй — справа. Дженни вцепилась в паркет пальцами. Третий — сверху. Дженни всхлипнула. Четвертый — снизу. Дженни закричала. Лалиса дразнила. Обводила клитор вокруг, но не касалась. Язык скользил по влажной коже, собирал влагу, но не давал главного. – Лиса, пожалуйста… – Дженни уже не говорила — выла. – Что пожалуйста? – Тронь меня. Прямо. – Скажи, как. – Ртом. Языком. Где хочешь. Только тронь. Я умру. – Не умрешь. – Лиса! – Хорошо. Для тебя — все. Лалиса накрыла ртом клитор Дженни. Дженни закричала так, что, наверное, было слышно на улице. Лалиса работала языком. Медленно, глубоко, ритмично. Не быстро, как Дженни в прошлый раз. А тягуче, как карамель, как патока, как что-то бесконечное. Она чувствовала, как пульсирует клитор под языком, как Дженни течет у нее на языке — обильно, сладко, отчаянно. Слышала ее стоны, всхлипы, крики. Чувствовала, как дрожат бедра Дженни, как сжимаются мышцы. – Пальцы, – выдохла Дженни. – Добавь пальцы. – Не сейчас. – Лиса… – Сначала ртом. Я хочу попробовать тебя. Всю. От начала до конца. Лалиса ласкала Дженни языком — долго, бесконечно долго. Она чувствовала, как тает Дженни под ее языком, как течет, как сходит с ума. Каждый вздох, каждый стон, каждое движение. Дженни плакала. Не от боли — от переполненности. От того, как много всего было внутри — любовь, желание, страх, счастье. – Пожалуйста, – просила она. – Пожалуйста, Лиса. – Что ты хочешь? – Тебя. Внутри. – Так проси. – Лиса, войди в меня. Пальцами. Я хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты была во мне. Хочу, чтобы мы стали одним целым. Лалиса улыбнулась. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с влагой Дженни. – Хорошо, – сказала она. Один палец вошел медленно, очень медленно. Лалиса чувствовала каждую складку, каждое сокращение мышц, каждую пульсацию. Дженни вскрикнула. – Еще. Второй палец — так же медленно. Лалиса чувствовала, как горячо и тесно внутри, как Дженни сжимается вокруг пальцев, как пульсирует в такт сердцу. – Двигайся, – попросила Дженни. Лалиса двигалась. Медленно, ритмично, глубоко. Язык работал в унисон, вылизывая клитор, создавая давление. – Быстрее, – попросила Дженни. – Нет. – Почему? – Я не хочу быстро. Я хочу, чтобы ты запомнила каждую секунду. Каждое движение. Каждый вздох. – Я запомню. Обещаю. Но сейчас… – Что сейчас? – Я не выдержу. Я сейчас взорвусь. Лалиса улыбнулась. Ускорилась. Пальцы двигались быстрее, глубже, настойчивее. Язык работал жестче, требовательнее. Лалиса чувствовала, как нарастает напряжение в теле Дженни, как сжимаются мышцы вокруг пальцев, как сбивается дыхание. – Я сейчас, – выдохла Дженни. – Лиса, я сейчас… – Давай. Оргазм накрыл волной. Горячей, долгой, вымывающей все мысли. Дженни кричала — громко, открыто, вцепившись в волосы Лалисы. Тело выгнулось дугой, застыло на секунду — и обмякло. Лалиса не останавливалась, пока не стихли последние судороги. Пока Дженни не перестала дрожать. Пока дыхание не выровнялось хотя бы немного. Потом поднялась. Легла рядом. Прижала Дженни к себе. – Ты как? – спросила Лалиса. – Я… не знаю. – Плохо? – Хорошо. Очень хорошо. Я не знала, что так бывает. – Как? – Когда тебя любят. По-настоящему. Не только тело. А всю. С душой, со страхами, со слезами. – Теперь знаешь. – Знаю. Дженни повернула голову. Посмотрела в глаза. В полумраке комнаты ее зрачки все еще были расширены, губы припухли, щеки горели. – Я люблю тебя, – сказала она. – Я знаю. – Ты тоже люби меня. – Люблю. Очень сильно. С первого дня, как увидела. – Почему не сказала? – Боялась, что ты уйдешь. – Теперь не бойся. – Не боюсь. Они лежали на полу, в спутанных волосах и спутанных чувствах. Чулки валялись рядом — черные, тонкие, смятые. Трусы — там же. – Лиса? – М-м-м? – В следующий раз я буду сверху. – Посмотрим. – Что значит "посмотрим"? – Это значит, что я не собираюсь уступать. Ты слишком вкусная, чтобы отдавать тебя кому-то, даже себе в прошлой жизни. Дженни рассмеялась. Лалиса засмеялась тоже. Они смеялись, лежа на холодном полу, голые, уставшие, счастливые. – Тогда будем бороться, – сказала Дженни. – Договорились. – Но не сегодня. – Нет. Сегодня — отдыхаем. – А завтра? – Завтра — новый день. И новые чулки. – Купишь? – Куплю. Самые красивые. – Черные? – Черные. С швом. – И трусы в комплект? – И трусы. Кружевные. Дженни улыбнулась. Прижалась ближе. – Ты самая лучшая, – сказала она. – Нет. Это ты. – Не спорь. – Не буду. Сегодня — не буду. Они замолчали. Смотрели в потолок, где плясали тени от торшера. Где-то за окном светало — серый рассвет пробивался сквозь шторы. – Джен? – М-м-м? – Останься. Не только сегодня. Навсегда. – Я никуда не ухожу. – Обещаешь? – Обещаю. Лалиса поцеловала ее в макушку. Закрыла глаза. И заснула — впервые за два года спокойно, без страха, что утро принесет боль.

⋆˚࿔

Они не вставали с пола еще долго. Лалиса лежала на спине, глядя в потолок. Тени от торшера давно сместились — лампа работала уже несколько часов, и свет стал желтее, теплее. Где-то за окном давно стемнело, и теперь в комнату пробивался только уличный свет — оранжевый, тусклый, через тонкие шторы. Дженни лежала у нее на плече, тяжелая, теплая, живая. Ее волосы рассыпались по груди Лалисы — темные, гладкие, прохладные. Лалиса перебирала их пальцами, чувствуя, как пряди скользят между пальцев, как шелк. Она чувствовала и кое-что еще. Как бьется сердце Дженни — уже не бешено, как час назад, а ровно, спокойно. Как поднимается и опускается ее грудная клетка в такт дыханию. Как пальцы Дженни лежат на ее животе — расслабленные, теплые, свои. – Ты не спишь? – спросила Дженни. Голос сонный, низкий, почти невесомый. Лалиса чувствовала вибрацию голоса у себя на плече. – Не сплю. – О чем думаешь? – О тебе. – Опять. – Опять. Дженни усмехнулась. Приподняла голову, посмотрела на Лалису. В полумраке ее лицо было размытым — только блеск глаз, только блеск губ. Но Лалиса видела каждую черточку. Она знала это лицо лучше своего. – Ты всегда думаешь обо мне? – Всегда, – сказала Лалиса. – Каждую секунду. Даже когда сплю. – Врешь. – Не вру. Ты мне снишься. Каждую ночь. Иногда хорошие сны. Иногда страшные. – Страшные? – Что ты уходишь. Что я говорю тебе, а ты не слышишь. Что я тянусь к тебе, а ты исчезаешь. Дженни молчала. Смотрела в глаза. Потом опустила голову обратно на плечо Лалисы. Лалиса почувствовала, как плечо стало мокрым. – Ты плачешь, – сказала Лалиса. – Нет. – Я чувствую. – Это просто… – Дженни всхлипнула. – Я не знаю. Я не умею плакать. Я разучилась. – Со мной можешь. – Знаю. Поэтому и плачу. Лалиса обняла ее крепче. Прижала к себе так сильно, как только могла. Чувствовала, как вздрагивают плечи Дженни, как по телу проходит дрожь. – Мне тоже ты снишься, – сказала Дженни тихо, сквозь слезы. – Но я боялась признаться. – Чего? – Что это больше, чем дружба. Что я хочу большего. Что если скажу — ты уйдешь. – Я никуда не уйду. – Теперь я знаю. Но два года я не знала. Два года я просыпалась и думала: сегодня скажу. И не говорила. Потому что боялась потерять тебя. Лалиса чувствовала, как собственные глаза наполняются слезами. Она не плакала давно. Не умела. Но сейчас слезы текли сами — по щекам, по шее, смешивались со слезами Дженни. – Два года, – повторила Лалиса. – Я думала, я одна такая. – Нет. – Ты могла сказать. – А ты? Лалиса замерла. – Я тоже боялась, – сказала она. – Думала, что если скажу — ты перестанешь приходить. Перестанешь ночевать у меня. Перестанешь смотреть на меня так, как смотрела. Я готова была молчать вечность, только бы не потерять то, что есть. – А что есть? – спросила Дженни. – Ты. Рядом. – А теперь? – Теперь я хочу больше. – Чего? – Всего. Тебя всю. Не по кусочкам. Не украдкой. Не по ночам, когда никто не видит. А днем. При всех. С утра до вечера. Каждый день. Дженни подняла голову. Посмотрела в глаза. Ее лицо было мокрым от слез, тушь размазалась, щеки покраснели. Она была прекрасна. – Ты правда этого хочешь? – спросила Дженни. – Да. – Не испугаешься? – Испугаюсь. Но сделаю. – Почему? – Потому что ты стоишь страха. Дженни улыбнулась. Сквозь слезы, сквозь дрожь, сквозь два года молчания. – Поцелуй меня, – попросила она. Лалиса поцеловала. Медленно, нежно, пробуя на вкус слезы. Соленые, теплые, настоящие. Дженни плакала в поцелуй, и Лалиса целовала ее слезы, пила их, запоминала. – Я люблю тебя, – сказала Дженни, когда они оторвались. – Я знаю. – Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, как сильно. Я люблю тебя так, что страшно. Так, что ночью не сплю. Так, что когда ты рядом — не могу дышать. А когда тебя нет — не могу жить. Лалиса чувствовала, как сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось бешено, громко, как после бега. – Джен… – Дай договорить. Я два года молчала. Теперь я хочу говорить. Лалиса замолчала. Смотрела в глаза Дженни и слушала. – Я люблю твои руки, – сказала Дженни. – Твои пальцы, когда ты перебираешь мои волосы. Я люблю твой смех, когда ты думаешь, что никто не видит. Я люблю, как ты пьешь кофе — маленькими глотками, закрыв глаза. Я люблю, как ты злишься — сжимаешь губы и молчишь. Я люблю, как ты спишь — свернувшись клубочком, положив руку под щеку. – Ты подглядываешь, – выдохнула Лалиса. – Я запоминаю. Каждую мелочь. Потому что для меня это не мелочи. Лалиса не выдержала. Разрыдалась. Громко, открыто, не стесняясь. Плечи тряслись, слезы текли ручьем, и она не могла остановиться. – Ты чего? – испугалась Дженни. – Я счастлива, – прохрипела Лалиса. – Я так давно этого ждала. Что уже не верила. Думала, умру и не узнаю, каково это — быть с тобой по-настоящему. – Не умрешь. – Откуда знаешь? – Я не дам. Буду тебя любить так сильно, что смерть побоится подходить. Лалиса рассмелась сквозь слезы. Дженни засмеялась тоже. Они сидели на полу, голые, в чулках, мокрые от слез, и смеялись как сумасшедшие. – Мы похожи на двух идиоток, – сказала Лалиса. – Мы и есть две идиотки. – Счастливые идиотки. – Да. Они обнялись. Сидели на холодном полу, прижавшись друг к другу, и не могли отпустить. – Джен? – М-м-м? – Пойдем в кровать. – Замерзла? – Нет. Хочу лежать с тобой под одеялом. Хочу укрыться от всего мира. Хочу, чтобы ты была рядом. Всю ночь. Все утро. Всегда. Дженни кивнула. Встала, потянула Лалису за собой. – Пошли. Они пошли в спальню. Лалиса включила ночник — мягкий, теплый свет залил комнату. Кровать была не застелена — с утра Лалиса так и не убралась, потому что думала о Дженни. – У тебя бардак, – сказала Дженни. – Это творческий беспорядок. – Это любовь. – И это тоже. Они легли в кровать. Лалиса натянула одеяло, укрыла их обоих. Дженни прижалась к ней, положила голову на грудь. – Тук-тук-тук, – сказала Дженни, водя пальцем по груди Лалисы в ритм сердцу. – Что ты делаешь? – Слушаю. – Что слышишь? – Тебя. Настоящую. Живую. Мою. – Твою, – повторила Лалиса. – Ты не против? – Нет. Я всегда была твоей. Ты просто не знала. Дженни подняла голову. Посмотрела в глаза. – А теперь знаю. – И что теперь? – Теперь буду беречь. Лалиса поцеловала ее. Медленно, нежно, обещая все, что только можно обещать. – Лиса? – М-м-м? – Мы можем оставить чулки? – Зачем? – Мне нравится, как ты в них выглядишь. – Я всегда могу их надеть. – Обещаешь? – Обещаю. – Тогда завтра утром я сварю кофе. И мы будем пить его в чулках. И смеяться. И целоваться. И никуда не спешить. – Никуда, – согласилась Лалиса. Она обняла Дженни крепче. Прижала к себе. Чувствовала, как бьется ее сердце — ровно, спокойно, счастливо. За окном светало. Новый день начинался с них.

⋆˚࿔

Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, когда Лалиса открыла глаза. Первое, что она увидела — Дженни. Дженни спала рядом, положив голову на подушку, темные волосы рассыпались по белой наволочке. Ресницы дрожали во сне — Дженни что-то снилось. Лалиса смотрела и не могла надышаться. Вчерашние чулки валялись на полу — черные, тонкие, с аккуратным швом. Свитер Дженни — там же. Бюстгальтер — на торшере. Лалиса улыбнулась. – Джен, – позвала она тихо. – М-м-м? – Просыпайся. – Не хочу. – Кофе будешь? Дженни открыла один глаз. – С корицей? – С корицей. – Тогда да. Лалиса поцеловала ее в лоб. Встала, натянула футболку, пошла на кухню. За окном вставало солнце. Новый день начинался. И он был счастливым.

⋆˚࿔