Кассиопея. Волчонок для Тёмного Лорда

Осеннее солнце скользило по глади Чёрного озера, разбиваясь на тысячи бликов. Воздух был прозрачен и холоден, но в этом холоде чувствовалась особая ясность — та, что бывает только в Хогвартсе, когда суета первых недель уже улеглась, а до зимней стужи ещё далеко. Том Реддл возвращался от библиотеки, где провёл несколько часов за изучением старинных родословных. Он не любил эти ритуалы — выискивать связи, выстраивать схемы влияния, — но они были необходимы. Знание давало власть. А власть была единственным, что он уважал. Он свернул с главной тропы, решив пройти вдоль озера. Здесь редко кто бывал в это время — все предпочитали тёплые гостиные или шумные коридоры. Тишина устраивала его. Он заметил её не сразу. Девушка сидела под старым буком, чьи ветви склонялись почти к самой воде, и читала. Не в библиотеке, не в гостиной, а здесь — на холодной земле, прислонившись спиной к корявому стволу. На ней был поношенный тёмно-синий свитер, явно не из последней коллекции мадам Малкин, и старые драные джинсы, какие маглы носили в деревнях. Волосы — чёрные, как смоль, с неровной чёлкой, которую она, судя по всему, стригла сама — рассыпались по плечам. Том замедлил шаг. Он привык, что его замечают сразу. Взгляды, шёпот, трепет — всё это было частью повседневности. Но эта… Она даже не подняла головы. Пальцы её переворачивали страницы с такой погружённостью, будто весь мир перестал существовать. Он мог пройти мимо. Но что-то — не любопытство, он не позволял себе такой роскоши, скорее профессиональный интерес к аномалии — заставило его свернуть с тропы. — Вы не замёрзли? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах. Голос его был ровным, вежливым, тем самым тоном «мистера Реддла», который действовал на большинство девушек безотказно. Она подняла глаза. И в первый раз в жизни Том Реддл столкнулся со взглядом, в котором не было ровно ничего из привычного набора. Ни восхищения, ни страха, ни желания понравиться. В глазах цвета тёмного янтаря читалось только лёгкое раздражение от того, что её отвлекли от книги. — Нет, — сказала она и вернулась к чтению. Том на мгновение опешил. Он быстро взял себя в руки, но осадочек остался. Его проигнорировали. С ним такого не случалось с первого курса. — Интересная книга? — Он не спрашивал, он констатировал факт своего присутствия. Его не так легко было списать со счетов. Девушка снова подняла глаза, и на этот раз в них мелькнуло что-то вроде усталости. — Вы ищете компанию или проверяете, не нарушаю ли я школьные правила? — спросила она. — Потому что если первое — я не очень хороший собеседник. А если второе — у меня есть разрешение от Слизнорта брать книги из закрытого секции, так что формально я чиста. Том приподнял бровь. Во-первых, она говорила с ним без всякой дрожи. Во-вторых, закрытая секция. В-третьих — Слизнорт? Этот старый павлин давал доступ к запрещённым книгам только избранным. — Можно? — Он указал на свободное место рядом, не дожидаясь ответа, опустился на траву, выдернув несколько сухих травинок. Она пожала плечами — дескать, валяй — и снова уткнулась в книгу. Том позволил себе заглянуть в обложку. И то, что он увидел, заставило его внутренне подобраться. «Мастер и Маргарита». Магловская книга. И не просто магловская — запрещённая в некоторых кругах, сложная, полная слоёв и подтекстов. Издание было старым, с кожаным корешком, потрёпанным углами, но явно любимым. На полях виднелись аккуратные пометки, сделанные мелким, нервным почерком. — Читаете маглов? — спросил он, и в голосе его прозвучала та самая лёгкая надменность, которую он обычно включал для поддержания дистанции. Она наконец оторвалась от книги и посмотрела на него с интересом хирурга, который только что нашёл необычный симптом. — А вы, значит, из тех, кто делит литературу по крови? — спросила она. — Магловская — плохая, чистокровная — хорошая? — Я такого не говорил, — Том позволил себе лёгкую улыбку. — Просто удивился. Большинство чистокровных считают магловскую культуру… недостойной внимания. — Большинство чистокровных — идиоты, — сказала она ровно. — Моя кузина Беллатриса, например, считает, что если книга написана не на драконьей пергаменте и не содержит хотя бы трёх проклятий, то она не стоит того, чтобы на неё смотреть. При этом она едва осилила «Историю магии» Батильды Бэгшот. Том не удержался от короткого смешка. Он не ожидал услышать такое имя из уст девушки, которая сидела на холодной земле в драных джинсах. — А вы? — спросил он. — Вы, судя по всему, придерживаетесь иного мнения. — Я придерживаюсь мнения, что хорошая книга — там, где есть смысл, — сказала она, закрывая томик пальцем, чтобы не потерять страницу. — А этот магл… Булгаков… он написал книгу о том, что власть развращает, что трусость — самый страшный грех, и что любовь может быть сильнее страха. По-моему, это актуально для любого мира, с магией или без. Она смотрела на него в упор, и Том вдруг понял, что она его проверяет. Не так, как проверяют старосту или идеального ученика. Она проверяла, способен ли он думать. — А Воланд? — спросил он, принимая вызов. — Князь тьмы, который вершит справедливость? Как вам его методы? — Воланд не вершит справедливость, — ответила она сразу, без раздумий. — Он показывает людям их истинную природу. И каждый получает то, что заслужил. Берлиоз — смерть, потому что он перестал верить во что-либо, кроме своей рациональности. Лиходеев — исчезновение, потому что он был пуст. А Маргарита… Она замолчала, глядя на озеро. — А Маргарита? — переспросил Том. — Маргарита получила Мастера, — тихо сказала она. — Но она для этого продала душу. Или… не продала, а отдала. Добровольно. И Воланд её не осуждал. Он вообще никого не осуждает. Он просто… даёт выбор и смотрит, что из этого выйдет. — Вы считаете, что выбор всегда есть? — спросил Том, и в голосе его проскользнуло что-то, чего он не планировал показывать. Искренность. Интерес. Она посмотрела на него, и в её взгляде что-то дрогнуло. — Я считаю, что выбор есть всегда, — сказала она. — Просто иногда все варианты плохие. Но это не значит, что выбирать не надо. Наступила тишина. Ветер шевельнул страницы книги, и на мгновение показалось, что время остановилось. — Как вас зовут? — спросил Том. Он спросил это не потому, что хотел заполнить паузу. Ему действительно стало важно. — Кассиопея, — сказала она. — Кассиопея Блэк. Для друзей — Кэсси. Том кивнул. Блэк. Старый род, гордый, склонный к безумию и тьме. Он слышал это имя. Но его ветвь, судя по всему, была не из тех, что блистают на балах и плетут интриги в Министерстве. — Том Реддл, — представился он. — Я знаю, — сказала она. — Все знают. Мистер Совершенство. Староста, отличник, любимец профессоров. — Вы говорите это так, будто это недостаток, — заметил Том. — Я говорю это так, будто это маска, — ответила Кэсси и снова уткнулась в книгу. — Но если вы хотели составить мне компанию, то молчание — это тоже вариант. Том не обиделся. Обида была чувством, которое он давно выжег в себе. Вместо этого он почувствовал то, чего не испытывал уже много лет — любопытство. Не холодный расчёт, а настоящее, живое желание понять. — А если я хочу не молчать? — спросил он. — Тогда говорите что-нибудь умное, — бросила она, не поднимая глаз. — Я не люблю пустую болтовню. Том усмехнулся. Это был вызов, и он его принимал. — Хорошо, — сказал он. — Тогда скажите, Кассиопея Блэк, что вы думаете о Понтии Пилате? Он был трусом? Или просто человеком, который не мог поступить иначе? Она медленно подняла глаза. В них загорелся огонёк, которого не было до этого. — Сложный вопрос для первого разговора, мистер Реддл, — сказала она. — Том, — поправил он. — Том, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Пилат… Он был не трусом. Трус — это тот, кто боится за свою шкуру и готов предать ради неё. Пилат боялся не за себя. Он боялся потерять власть, которая давала ему смысл существования. Без неё он был никем. И это страшнее смерти. — И поэтому он заслужил вечную муку? — спросил Том. — Он заслужил шанс на искупление, — сказала Кэсси. — Воланд дал ему этот шанс. Бесконечную дорогу по лунному свету. И однажды, может быть, он дойдёт. — Вы верите в искупление? — Том не знал, зачем задал этот вопрос. Для него самого искупление было пустым звуком. Кэсси посмотрела на него так, будто видела насквозь. — Я верю, что человек сам выбирает, кем ему быть, — сказала она. — И что изменить себя можно в любой момент. Вопрос только в том, хочет ли он этого на самом деле. Ветер подул сильнее, и она поёжилась, запахивая свитер, который явно не был рассчитан на такую погоду. Том заметил это. И заметил, что ему захотелось накинуть на неё свою мантию. Он подавил это желание. Оно было слишком… человеческим. — Вам пора, — сказала она, словно прочитав его мысли. — Начинается четвёртый урок, а вы, кажется, староста. Должны подавать пример. Он посмотрел на неё ещё мгновение, потом встал, отряхнул мантию. — Мы ещё поговорим, Кэсси, — сказал он. Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Возможно, — ответила она, уже снова глядя в книгу. Но уголок её губ чуть дрогнул. Том развернулся и пошёл к замку. Он не оглядывался. Но впервые за долгое время ему хотелось оглянуться. В кармане его мантии лежал список дел на сегодня: проверить домашние задания, встретиться с Малсибером, навестить Тайную комнату. Все они внезапно показались ему скучными. Кассиопея Блэк. Он повторил это имя про себя несколько раз, запоминая. Не потому, что оно могло пригодиться для его планов. Просто потому, что ему хотелось его повторять.