Правда или действие?

Этой ночью Конни плохо спится: сказываются долгие дни, проведенные в пути на корабле, и тяжелые мысли о предстоящем дне. Он распахивает окна настежь, впуская в комнату свежий ночной воздух, и высовывается наружу. Неподалеку раздаются трели первых птиц. Конни смотрит на горизонт, где уже скоро обещает забрезжить рассвет, накидывает куртку и выбирается прямо из окна на крышу — в старом здании Разведкорпуса, где их разместили йегеристы, выделив каждому по комнате и приставив охрану к дверям, верхний этаж имел свои преимущества. Он неспешно осматривается, замечает какой-то старый, покосившийся деревянный ящик, неизвестно как тут оказавшийся, и стаскивает его подальше от края, чтобы снизу видно не было. Садится, опирается локтями о коленк, а подбородком — о ладони. Хорошая стояла ночь тогда, думает он. До сих пор такой еще ни разу не было, чтобы вот такая же теплая и спокойная. Конни запускает руку во внутренний карман куртки и достает оттуда пожелтевший, потрепанный конверт. Бережно открывает его, как открывал не единожды. Внутри покоится сложенный пополам лист бумаги. Он выуживает его, расправляет и выцепляет взглядом слова из середины: «…возможно, вы скажете, что я путаю любовь и глубокое уважение; что дело в возрасте, ведь я еще очень молода и могу просто намеренно искать влюбленности или неправильно считывать знаки внимания; что вы старше и по возрасту, и по званию… Говорите, капитан, что пожелаете, только вот я же совсем ни на что не рассчитываю и ни о чем не прошу, и вас мои слова ни к чему не обязывают. Хотя тут я лукавлю. Пожалуй, все же об одном я попросить хотела бы, да вот только вы об этом не узнаете. Но все равно: будьте, пожалуйста, счастливы, капитан. И живы.» Конни стыдливо отводит глаза. Каждый раз, как читает это письмо, ему кажется, что он подглядывает за Петрой, словно она стоит обнаженная после душа, а он в замочную скважину пялится. Хотя она ему разрешила. Конни ерошит порядком отросшие волосы, поднимает глаза на небо, которое уже подергивается оранжевой предрассветной зыбью, и, кажется, становится виден самый краешек алого солнца. И вспоминает тот день, когда в волосы еще нельзя было запустить пальцев, а Петра еще не встречала Женскую особь. Вспоминает, как Петра постучалась к нему перед построением — у капитана с дисциплиной было строго, попробуй только опоздай — и протянула конверт. — Что это? — Конни тогда совершенно не выспался и то и дело позевывал. — Забери уже быстрей, а то передумаю, — руки Петры дрожали. Конни взял конверт и хотел было его открыть, только Петра прикрикнула: — Ты что! Не открывай, — она огляделась по сторонам и тихо продолжила: — Я написала свое признание, как ты говорил. — Я говорил? — брови Конни поползли наверх. — Да, — Петра юркнула внутрь комнаты и начала мерить ее шагами. Конни ничего не оставалось, кроме как закрыть дверь — оно и к лучшему, только лишних ушей им не хватало. Письмо на всякий случай он положил на стол, а то мало ли. — Ты сказал, что надо ему признаться, что это было бы честно и правильно, — тараторила Петра. — Вот я и решила, что это будет еще одним моим заданием. Действием, которое я тогда отказалась делать. Ну, или правдой, которую нужно сказать. — Ага, вот как, — закивал Конни, хотя ровным счетом ничего не понял. — Хорошо, что ты понимаешь, — Петра поднесла ладони к щекам, — а то я сейчас от стыда сгорю. В общем, я написала письмо, в котором признаюсь капитану в чувствах. — Так вот оно что! — вскричал Конни, в голове которого наконец все сложилось. — Так… Раз это письмо предназначается капитану, то зачем ты принесла его мне? Не проще передать самой? — Ты что, — Петра округлила глаза и посмотрела на него так, словно он перепутал сено с соломой. — Капитан ни в коем случае не должен его прочесть! Конни моргнул, выдохнул и сел на кровать. — То есть ты принесла мне письмо для капитана, — уточнил он, и Петра кивнула, — которое он не должен прочитать. Петра кивнула снова и добавила: — Именно! — Так зачем тогда ты его написала?! — выпалил Конни, вскакивая с кровати, потому что сохранять спокойствие было выше его сил. Петра смотрела на него, и постепенно ее взгляд обретал привычное умиротворние. — Чтобы сжечь, — тихо ответила она и улыбнулась. — Мне стало так легко тогда, когда я поделилась с тобой своей тайной, что я подумала… В общем, я слышала когда-то, что так делают: пишут письма тем, с кем поговорить не могут. И не отправляют. — Но сжигать-то зачем? — всплеснул руками Конни. Петра подалась вперед и накрыла его ладони своими, теплыми, мягкими и миниатюрными. Конни сглотнул. — Чтобы освободиться и отпустить, — сказала Петра, заглядывая ему в глаза. На секунду Конни затаил дыхание. В его комнате — девушка, держит его за руки и стоит близко-близко, смотрит на него, ресницами хлопает, а дверь заперта… Может… Пока он решался, Петра продолжила: — И к тебе, Конни, у меня будет просьба. Даже не просьба, задание. — Д-да? Какое? — отвлекся от собственных мыслей Конни. Эх, опять он момент упустил. — Если… — Петра сглотнула, — если вдруг я не вернусь из экспедиции, а ты вернешься… Сожги это письмо. — Я? Почему? Петра отпустила его руки, отошла к окну и посмотрела вдаль. — Потому что если его найдут среди моих вещей, то покажут отцу, или прочитают, или… — То есть если его найдут среди моих вещей, это будет менее странно, что ли? — фыркнул Конни. — Ну пожалуйста, — она обернулась и посмотрела на него. Что-то в ее тоне и покрасневших глазах заставило сердце Конни сжаться. Он выдохнул и опустил плечи. — Ладно, — пообещал он. — Оставляй. Я… сожгу. Петра просияла. — Спасибо тебе, Конни. Если хочешь, можешь даже его прочесть. Потом. Если я… Если я не смогу его забрать. — Ты об этом не думай, поняла? — вспылил Конни. — Конечно, заберешь! А то что мне с ним делать, солить, что ли? Петра заливисто засмеялась. — Тогда я пойду, построение уже вот-вот начнется. И тебе тоже пора… Она бросила на него благодарный взгляд, улыбнулась на прощание и вышла из комнаты. Конни перевел взгляд на письмо и прищурился. — Ну, и куда тебя спрятать теперь? — ворчливо обратился он к конверту и досадливо вздохнул: — Такой момент опять упустил! Солнце уже поднимается над горизонтом, который теперь виден из каждой точки Парадиза, отчего иногда становится как-то неуютно, словно живут они как на открытой ладони. Конни фыркает и складывает пополам лист бумаги, испещренный мелким изящным почерком Петры. Затем убирает его обратно в конверт, а конверт — в нагрудный карман. И смотрит на восходящее солнце до тех пор, пока оно не начинает обжигать глаза. Он обязательно сожжет письмо, как того просила Петра. Обязательно. Просто не сегодня.