Доблесть-превыше всего

Камин прогорел почти дотла. Несколько алых углей ещё тлели в золе, отбрасывая на стены слабый, дрожащий свет — ровно столько, чтобы различать силуэты, но не черты лиц. Джастин стоял у кровати, не решаясь лечь. Льняная рубаха казалась вдруг слишком тонкой, штаны — слишком тесными. Он слышал, как за спиной Гераклио возится у очага, что-то поправляет, ставит заслонку. — Ложись, — голос Гераклио прозвучал глухо, почти незнакомо. — Углей хватит до утра. Джастин повернулся. Гераклио стоял в трёх шагах, без рубахи — он так и не надел её после купания. В отблесках углей его тело казалось высеченным из тёмного камня: грудь, плечи, живот, рассечённый жёсткими линиями мышц. И шрамы — длинные, белые, старые. Карта боли, которую Джастин вдруг захотел прочесть пальцами. — Ты смотришь, — заметил Гераклио. Не вопрос. Утверждение. — Да, — Джастин не отвернулся. Гераклио шагнул вперёд. Ещё один. Теперь между ними было расстояние вытянутой руки. — Не боишься? — сказал бывший рыцарь тихо. — Я ведь могу и.. Сорваться... —сказал почти шепотом Гераклио — А кто просит тебя сдерживаться? Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как капли мёда. Гераклио медленно выдохнул — и протянул руку. Ладонь легла на плечо Джастина, поверх льняной ткани. Пальцы дрожали — едва заметно, но Джастин почувствовал. — Я старше тебя почти на 30 лет, — прошептал Гераклио. — Я был твоим врагом. Учил тебя держать меч, когда ты был мальчишкой. Я… — Ты мой герой, — перебил Джастин. — Был. И остался. Он поднял свою руку и накрыл ладонь Гераклио, прижимая её к своему плечу сильнее. А потом сделал то, чего не делал никогда в жизни — шагнул вперёд, сокращая расстояние до нуля, и прижался щекой к груди Гераклио. Сердце старого рыцаря колотилось как бешеное. Джастин слышал его. Чувствовал жар тела через тонкую ткань своей рубахи. — Джастин… — имя прозвучало как молитва. И как предупреждение. — Не надо говорить «не надо», — прошептал Джастин, не поднимая головы. — Я знаю, чего хочу. Я знаю, кого вижу перед собой. Гераклио замер на одну долгую, бесконечную секунду. А потом его руки сомкнулись на спине Джастина — сначала неуверенно, потом сильнее, крепче, почти до боли. Он втянул носом запах его волос — река, дым, молодость. — Ты сломаешь меня, — прошептал Гераклио в макушку. — Я уже сломал, — ответил Джастин, поднимая лицо. — В тот день в тронном зале. Ты тоже сломал меня. Мы квиты. Их глаза встретились в темноте. Угли камина бросили последний отсвет — и погасли. Комната утонула во тьме. Джастин нашёл его губы на ощупь — сначала коснулся подбородка, мягкой бороды, уголка рта. Гераклио вздрогнул, но не отстранился. Когда их губы встретились — в первый раз по-настоящему, без страха, без поцелуя-прощания в тронном зале, — Джастин почувствовал, как по щеке Гераклио скатилось что-то мокрое. Слёзы. В темноте. От того, что кто-то наконец захотел не его силу, не его имя, не его меч. А его самого — старого, сломанного, выброшенного на обочину истории. — Не плачь, — прошептал Джастин между поцелуями, целуя солёные дорожки. — Ты заслужил этот момент. Мы заслужили. Гераклио подхватил его на руки — легко, словно Джастин ничего не весил, — и опустил на кровать. Старая древесина жалобно скрипнула, но выдержала. Рубаха Джастина исчезла куда-то во тьму. Штаны последовали за ней. Гераклио навис сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить своей тяжестью — такой бережный, такой неуклюжий в своей нежности, как человек, который всю жизнь только ломал и вдруг учится созидать. — Я не знаю, как… — начал было хрипло Джастин. — Я тоже, — перебил Гераклио. — Но мы научимся. Их тела встретились в полной темноте — горячая кожа к горячей коже, шрамы к гладкой юности, прошлое к будущему. Джастин обхватил ногами бёдра Гераклио, вцепился пальцами в его широкие плечи и почувствовал, как старый рыцарь зарылся лицом в его шею, тяжело дыша, сдерживая рвущийся наружу стон. — Ты уверен? — в последний раз спросил Гераклио, замирая. — Более чем когда-либо в жизни, — ответил Джастин и сам потянулся навстречу. Дальше не было слов. Было только дыхание, смешанное с хрипами, скрип кровати, влажные ладони, сплетённые пальцы над головой, и то, как Гераклио шептал его имя снова и снова — «Джастин, Джастин, Джастин» — в такт каждому движению, будто молился. А под утро, когда за окном начали петь первые птицы, они лежали в обнимку под одним одеялом. Гераклио прижимал Джастина к груди, перебирал его светлые волосы и молчал. Джастин слушал его сердце — спокойное, наконец-то спокойное. — Оставайся, — прошептал Гераклио. — Хорошо, — ответил Джастин, закрывая глаза. Камин давно остыл. Но внутри у них обоих горел огонь, который не требовал дров.