Доблесть-превыше всего

Река оказалась холоднее, чем выглядела со стороны. Джастин вошёл в воду по колено и судорожно выдохнул, когда течение лизнуло бёдра. Льняные штаны тут же намокли и прилипли к ногам, но он не стал их снимать. Гераклио тоже не стал — оба молчаливо согласились, что даже такая тонкая преграда оставляет между ними что-то похожее на приличия. Гераклио зашёл глубже, по пояс, и с наслаждением опрокинулся назад, пропадая под водой с головой. Когда он вынырнул, тёмные волосы облепили его лицо, а с плеч ручьями стекала вода, поблёскивая на солнце. — Не стой, как столб, — бросил он через плечо. — Вода смывает не только грязь. Иногда — глупые мысли. Джастин сделал шаг, второй. Вода дошла до груди, и холод перестал быть холодом — стал просто другой стихией, принимающей его. Он окунулся с головой, а когда вынырнул, Гераклио был совсем рядом. Слишком рядом. — Ты всё ещё смотришь на меня, как на загадку, — тихо сказал бывший злодей, и в его голосе не было осуждения. Только констатация. — Или как на чудовище. — Как на человека, — ответил Джастин, и вода качнулась между ними. В этот момент что-то мелькнуло под поверхностью — длинное, тёмное, скользкое. Речная змея, потревоженная их плеском, метнулась прямо между ног Джастина. Он дёрнулся, потерял равновесие и пошёл ко дну, хватая ртом воздух — но Гераклио успел. Сильные руки обхватили его за талию, приподнимая, прижимая к широкой груди. — Тихо, — прорычал Гераклио почти в самое ухо. — Это просто уж. Не ядовитый. Джастин чувствовал его дыхание на своей шее. Ладони Гераклио лежали на его обнажённых рёбрах через мокрую ткань. Вода вокруг них успокаивалась, отражая небо. — С.. Спасибо, можешь отпустить, — прошептал Джастин, но не шевельнулся. — Дрожишь, — заметил Гераклио вместо ответа. Пальцы чуть сжались. — Замерз или испугался? — Или что-то третье. Гераклио замер. А потом медленно, очень медленно разжал руки и отступил на шаг. Вода сомкнулась между ними, прохладная и честная. — Пойдём, — сказал он глухо. — Хватит купаний. Вечер близко. Они вышли на берег молча. Солнце клонилось к закату, и длинные тени тянулись от сосен. ——— Дом Гераклио. Это была простая рубленая изба — одна комната с очагом, другая сгрубой деревянной кроватью в углу, парой табуретов и столом, на стенах красивые резные полки, видно что ручной работы. Но в ней было чисто, пахло сушёными травами и смолой. На стенах висели связки лука, несколько книг на полках, (Джастин удивился — Гераклио читал?), и потрёпанный плащ, который когда-то был чёрным, а теперь выцвел до пепельного. Гераклио бросил ему свёрток с одеждой: — Надень. Твоя высохнет к утру. Джастин развернул — льняная рубаха цвета небеленого полотна и мягкие тёмные штаны. Чужие, но чистые. Он переоделся, пока Гераклио возился у очага, раздувая огонь. Рубаха оказалась великовата — широкие плечи Гераклио давали о себе знать, — но ткань приятно ласкала кожу, ещё хранящую прохладу реки. — Садись, — сказал Гераклио, когда камин весело затрещал, разгоняя сумеречный полумрак. Джастин опустился на табурет напротив. Между ними был только очаг — живой, оранжевый, потрескивающий. Гераклио сел на пол перед ним, скрестив ноги. Теперь они были почти на одном уровне, и Джастин видел каждую морщинку у его глаз, каждый седой волос в тёмной бороде, отросшей за год. — Хочешь узнать, что я делал весь этот год? — спросил Гераклио, глядя в огонь, и не дождавшись ответа начал рассказывать. — Строил. Сначала этот дом. Потом — себя заново. Джастин молчал, позволяя ему говорить. — Первые три месяца я ненавидел тебя, — признался Гераклио. Голос низкий, спокойный. — Каждое утро просыпался и думал: «Легко ему говорить о доблести, сидя на троне». А потом… потом я понял, что ненавижу не тебя. Я ненавидел то, что ты был прав. А я тратил жизнь на злость, которая сожрала меня изнутри. Он пошевелил угли кочергой. Искры взлетели к потолку. — Потом я завёл собаку. Дворнягу, хромую на заднюю лапу. Она приходила к реке пить, и я делился с ней едой. Через месяц она перестала бояться. Через два — спала у порога. Она научила меня… — он запнулся, — что доверие не заслуживают силой. Его дарят. Или нет. — А потом? — тихо спросил Джастин. — Потом я научился не думать о прошлом. Жил днём. Рубал дрова, ловил рыбу, чинил крышу. И однажды утром поймал себя на том, что улыбаюсь. Без причины. Просто потому что солнце встало. Гераклио поднял глаза. В них не было тьмы. Только отблески пламени и что-то глубокое, неуловимое, от чего у Джастина сжалось сердце. — Я ждал, что ты придёшь, — сказал Гераклио. — Конечно не думал, что так скоро. И не думал, что… обрадуюсь. — Обрадовался? — переспросил Джастин, чувствуя, как в груди распускается что-то тёплое, совсем не похожее на жалость. Гераклио усмехнулся — мягко, беззащитно, не скрываясь. — Чёрт возьми, да. Обрадовался. Камин потрескивал. За окном сгущались синие сумерки. И Джастин вдруг понял, что не хочет отсюда уходить. Совсем. — Можно я останусь на ночь? — спросил он, и в голосе прозвучало нечто большее, чем просьба о крыше над головой. Гераклио смотрел на него долго. Очень долго. А потом кивнул. — Кровать только одна. Так что я на полу. — Не надо, — быстро сказал Джастин. — Вместе поместимся. —сказал Джастин не успев подумать Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как натянутая струна. Гераклио открыл было рот — и закрыл. Отвёл взгляд. — Ты представляешь, о чём просишь? — прошептал он. — Представляю, — ответил Джастин так же тихо. — Именно поэтому прошу. Пламя качнулось в последний раз перед тем, как дрова прогорели до углей. Ночь обняла их мягкой, тёплой темнотой. И никто не пошевелился, чтобы зажечь свечу.